Ликвидатор заклятий

Пролог

Роман Кнуров появился на свет 1 мая 2025 года в щербинском роддоме – как бы в Москве, хоть и в Новой.

Ну, эти подробности он узнал чуть позже, а тогда, в первые секунды появления на свет, Рома видел лишь бедра матери – теплые, нежно-бархатистые на ощупь, трепетавшие в отчаянном усилии.

Большие руки врача приняли его тельце, шлепнули по попе, и Кнуров издал свой первый крик. Жизнь удалась!

Он помнил все – и потное, изнемогшее, но счастливое лицо матери, лежавшей среди смятых простыней, и доброго, усталого доктора Стогова, и то, как сияла акушерка Елена Михайловна, словно сама родила…

Что мог Роман понимать в первый час своего земного существования? Да ничего.

Он слышал слова, произносимые докторским басом и высоким звонким голосом матери, но не разумел это смешение звуков – раскатистых, шипящих, зудящих, переливчатых, – лишь улавливал скрытую в них любовь и заботу.

Потом Ромку запеленали, мама протянула к нему руки, и пищавший сверток передали роженице. Кнуров хорошо помнит мягкое, обволакивавшее тепло маминого тела, и большую тугую грудь, набрякший сосок и вкус молока.

Он чмокал, насыщаясь, елозил ладошками по упругой выпуклости, а его головенку ласково гладила женская рука, вздрагивавшая от слабости…

Эти первые часы бытия, складывавшиеся в дни, врезались в память Роману, как письмена на скрижали. Кнурову было хорошо и абсолютно спокойно, тревоги попросту отсутствовали в его крошечном мирке.

Как будто теплое, уютное море плескалось вокруг, мелкое – не утонешь, и никогда над ним не задувал ветерок беспокойства…

Прошло несколько дней, и у Ромы появился второй родной человек – «папа», «Эдуард Кнуров», «отец ребенка».

Это был огромный, красивый человек. Он громко смеялся, ласково называл маму «хомяком», и все просил подержать «хомячонка». «Светлана» – такое имя было у «родительницы» – светилась радостью и доверяла «Эдуарду Кнурову» свое сокровище.

Кнуров был суетлив и неуклюж. Его сильные руки обнимали сына, прижимали к себе, боясь выронить, а лицо выражало растерянность и смущение, даже смятение от встречи с дитем.

Папа забрал маму с «наследником» из дома родильного в дом родной, сам отнес Ромку в детскую и уложил в кроватку. Жизнь потекла тихо и мирно, раз и навсегда заведенным порядком – скучная, однообразная, семейная.

Отец вечно пропадал на работе, а мама все время была очень занята – готовила кашку для «Ромки-хомки», стирала, гуляла с коляской, наводила чистоту. Кнуров-старший всё порывался помочь с уборкой, но Светлана вежливо гнала его из детской. Генералить ей было не в тягость – мама то и дело напевала веселенький мотивчик или просто улыбалась, разгибала натруженную спину – и смеялась, вызывая ответное агуканье из кроватки.

Но иногда женщина печалилась. Маленький Роман чутьем увязывал периоды маминой грусти с теми днями, когда отсутствовал папа. Потом отец все-таки приходил.

Светлана радовалась, сразу делаясь веселой и оживленной.

Однажды мама произнесла то, что хотела сказать давно, но всё не решалась: «Ты женишься на мне?..»

В этом вопросе смешалась и мольба, и легкое кокетство, и страх отказа, и тревога, и очень глубоко скрытое недовольство.

Женщина спросила мужчину – и испугалась сама.

Однако Кнуров-старший не рассердился. Он пригорюнился.

«Король не властен над своей судьбою, Светочка, – сказал отец, криво усмехаясь. – Эдуард VIII-й отрекся от престола, чтобы вступить в брак с любимой женщиной, но ему было проще… Сколько мне лет, по-твоему?»

«Лет?.. – мама подняла плечи, выражая недоумение. – Причем тут это? Ну-у… Двадцать три… Что? Больше? Двадцать четыре?»

«Мне сорок пять, Светочка, – тихо проговорил Кнуров. – Я был генетически модифицирован в утробе матери. В пренатальный период – так это, вроде, называется… После той генной операции была еще биотрансформация, уже в подростковом возрасте – и я перестал быть нормалом. Или гуманом – ходит по НИИ и такое слово… Мое тело останется молодым еще лет двадцать, как минимум, а потом у меня впереди будет еще годков восемьдесят активной зрелости…»

«Это… неправда? – испуганно-растерянно проговорила Светлана. – Ведь евгеника запрещена!»

«А это не евгеника была, – хмыкнул Эдуард невесело. – Бюджетные расходы программы «Имаго» вбивались в графу «Борьба с генетическими заболеваниями»… О чем ты! На секретные проекты тогда тратили миллиарды – и в Америке, и в Европе! СССР опять догонял… И перегнал».

Не найдя стула, мама присела на игрушечного пони. Лошадка пискнула.

«А я, значит, нормалка… – пробормотала Светлана, проводя ладонями по щекам, словно омывая лицо. – Гуманка… Мне отпущено еще лет десять, самое большее, после чего я увяну. Правильно… Зачем тебе старуха?..»

«Да причем тут это! – страдающим голосом сказал отец. – Я бы таскал для тебя тайком сыворотку из биореактора, да я бы… Господи, Светочка, ну, не могу я сказать тебе всего, пойми меня! Тут политика, Свет, понимаешь? Все очень сложно, опасно, грязно! Думаешь, я просто так пропадаю неделями, гуляю, не появляясь? Да мне хотя бы на день вырваться к вам трудно, так трудно, что… Никто и не знает, что вы у меня есть! Семеечка моя…»

«А Ромка? – прервала мама папины излияния. – Он кто? Нормал? Или… этот… юбер?»[1]

«Полукровка!» – ласково улыбнулся отец.

Больше мама не касалась темы замужества, но стала задумчивей…

…Пришло время, и Ромка пополз. Встал на четвереньки, изображая толстую смешную ящерицу. Заковылял на своих двоих. А папа поселил в коттедже няню. Тетю Машу. Доктора биологических наук.

Няня подменяла маму, укладывала малыша спать, рассказывала сказки на ночь – и снимала показания датчиков…

На четвертом году у «Ромки-хомки», как и у всех, сформировались девяносто процентов связей в мозге, и «тетя Мася» покинула их дом. Было много горьких слез и сладких поцелуев, страстных обещаний писать, не забывать и навещать…

А когда сыну стукнуло пять лет, папа подарил ему большую «игрушку» – невысокого, встрепанного мальчишку с лицом простым, грубоватым – и застывшим, как маска.

«Ой, кто это?» – испугалась мама.

«Это УР, – успокаивая ее, сказал отец. – Универсальный робот-андроид со встроенным псевдомозгом. Искусственный интеллект второго поколения!»

«Ох, да он же кучу денег стоит! – запричитала Светлана. – Вон, соседи робота-уборщика в кредит взяли, третий год расплатиться не могут!»

Папа мог и надуться на мамины попреки, как уже случалось, но в тот раз он наметил улыбку – немного, правда, жалкую – и серьезным тоном сказал:

«Не жадничай… Привет, Урчик!»

Кибер, стоявший неподвижно, сразу ожил, а его лицо дрогнуло, обретая выражение – включились мимические псевдомышцы.

«Привет, Эдик, – заговорил он обычным, хотя и монотонным голосом. – Техсостояние – отличное. Подзарядку прошел. Все системы работают штатно. Жду дальнейших указаний».

«Продолжай выполнять заданную программу».

«Приказ понял».

«А… для чего он?» – робко поинтересовалась Светлана.

«Ну-у… Будет играть с Ромкой, нянчиться с ним по ночам, и…»

«И?..»

«Еще он телохранитель».

Вот когда прозвучал сигнал тревоги – почти не замеченный, он звякнул первым звоночком…

…Шло время. Роману исполнилось семь, и его зачислили в Щербинскую экспериментальную школу. Туда отбирали детей со скрытыми метапсихическими способностями, а таких гавриков и гавриц в последнее время стало подозрительно много.

Мама была рада. Она очень гордилась, что ее «сыночка» будет ходить в «престижное учебное заведение».

Ромкин учитель, Алексей Петрович Воронин, ей тоже понравился. Это был взрослый мужчина, спокойный и уверенный в себе, сильный и добрый.

В «Щербинке» училось пятьдесят шесть детей, пятьдесят шесть юберов – чад ненаглядных от генно-модифицированных мужчин и женщин. Противники вмешательства в «божий промысел» дразнили таких ребятишек «ГМО». Бывало, что им не давали играть с другими, «нормальными» девчонками и мальчишками, гоняли, не пускали на спортплощадки.

Порой обида доводила до слез, и Рома с надрывом спрашивал маму: «Ну, почему я не как все? Что со мною не так?», а родительница сама хлюпала в ответ…

…Учиться Кнурову-младшему было интересно, но все равно, больше учебных дней Роман любил выходные – на субботу и воскресенье они с папой уезжали на джипе куда-нибудь в лес. Оба Кнуровых, большой и малый, загорали, купались, ловили рыбу. Иногда они брали с собой маму, и тогда получался настоящий пикник.

А когда Роман заканчивал десятый класс, папа женился на маме. Он был очень оживлен в день свадьбы – шутил, смеялся, танцевал, увлеченно повторяя: «Заживем, как люди!»

Роман радостно вопил: «Горько!» – и родители целовались, долго-долго не размыкая губ. Вечером папа подхватил счастливую маму на руки, и понес наверх, в спальню.

Кнуров-сын снисходительно проводил глазами «молодоженов», представляя, как сейчас полетят во все стороны туфли, пиджак, платье и всякие галантерейные изделия… Первая брачная ночь!

Он и сам лег чрезвычайно возбужденным. Нет, его не мучили эротические видения, просто завтра у него начиналась новая, безумно интересная жизнь – настоящая, как у всех!

Батя признал его своим сыном официально, и сведения о «Романе Эдуардовиче Кнурове, выпускнике Щербинской школы» слились в Рунет, осели в Центральном государственном информатории… Красота!

А на второй день пришли убийцы.

Глава 1. Полукровка

Российский Союз, Москва. 2041-й год

Прозвенел звонок, эхом скача по главному коридору, но Роман и ухом не повел: сосредоточенный и отрешенный от земного, он набирал код на панели старинного буфета-автомата, школьного раритета, вроде самовара с девятью медалями.

– Хомка, пошли в класс! – позвала Рита Ефимова.

– У меня жажда, – непримиримо ответил Кнуров.

Роман закалял волю: все по звонку бросаются в комнату, у них уже рефлекс выработался, как у собачек Павлова, и только он один мужественно противостоит авторитету учителя, удаляясь независимо и гордо…

Получив-таки заветный стаканчик шипучего «Лио», Кнуров стал медленно, смакуя, цедить тоник – и опять не выдержал.

Не получилось у него небрежно допить, уронить пустую посуду в зев утилизатора, и лишь тогда вернуться в классную комнату – неспешно и непринужденно, пружинистой походкой Фернандо из «Первооткрывателей».

Правда, смелого экспериментатора это не особенно огорчило – грела память о вчерашнем дне, и ослепляли радужные перспективы, распахивавшиеся сегодня, завтра, послезавтра… Ура!

Все уже вбежали в аудиторию, он один оставался в гулкой пустоте большого коридора. Быстро доглотав напиток, Роман чуть не поперхнулся, и ринулся в класс.

В его группе училось еще четверо – две девушки-юницы и два вьюноша. Все они являлись юберами, чему Кнуров страшно завидовал, едва не заработав комплекс неполноценности.

Он-то был полукровка, и никаких паранормальных талантов не числил за собой.

Правда, то, что в его памяти удерживались все события жизни, начиная с самых первых секунд, было не совсем обычным, но Роман не придавал этому особого значения. Подумаешь, память…

Не телекинез же какой-нибудь, не левитация! Полукровка, он и есть полукровка – ни то, ни се… Вот, если бы не одного батю, а и мамульку модифицировали, тогда – да, а так…

Алексей Петрович, правда, уверял, что психодинамическое поле у него ого-го какое, да только Кнурова не успокоили слова учителя – Рома счел их простым утешением.

Хотя, честно говоря, народ в группе подобрался, что надо. Всякое, конечно, бывало, но, даже если он и разругается вдрызг с Мишкой или обидится на Ритку, то подобное ненастье длится недолго – день пройдет, ночь минет, и их снова тянет друг к другу. Рассорятся, надуются, а потом помирятся – и сияют.

И преподаватели были классные.

Физику и математику у них вела Надежда Павловна – очень строгая, потому что была очень доброй и ужасно боялась показаться «мягкотелой».

Русскую словесность преподавал шумный и веселый Борь Борич. Луиза Ахметовна была «историчкой»…

Луиза больше всех нравилась Роме – высокая, стройная, изящная, с приятным грудным голосом, который в романах обычно называют «волнующим».

Но сегодня истории не будет – учительница прихворнула.

Все сначала обрадовались – не болезни, конечно, а лишнему часу свободы. Ага…

Не тут-то было! Учитель Воронин изрек, что им давно пора готовиться к экзаменам, а посему пятым уроком проведут экономику.

«У-у-у…» – пронеслось по классу.

Аллочка Виштальская, с которой Роман сидел за одним столом, съехидничала:

– А ты и счастлив!

– Да, – признался Кнуров, сияя, – очень!

Аллочка растерялась даже.

– Вчера мои родители… поженились! – объяснился Роман, чувствуя, как все сжимается внутри, и разжимается, трепеща.

– Поздравляю, Хомка! – сразу заулыбалась Виштальская, и добавила тоном умудренной женщины: – Сейчас редко кто вступает в брак.

Кнуров покосился на соседку. Девчонки из их группы неуловимо изменились за год. Совсем недавно эти невыносимые создания были писклявыми и тонконогими, а теперь как-то округлились, что ли. Особенно наглядным это стало прошлой весною – тонкие платья не прятали заметных выпуклостей.

Маргарита Николаевна, школьный генетик, объясняла, что юберы взрослеют и развиваются быстрее сверстников-нормалов, и это добавило Роману переживаний.

Вот будет здорово, если он останется в группе единственным сопливым пацаном!

Вырастая, девочки словно отдалялись, в их манере общения со сверстниками сквозила обидная снисходительность. Однажды в спортзале Кнуров тронул алкину грудь, как бы случайно. Приятнейшее касание. Грудь была упругой, как мячик, а сосок дразняще топорщился.

Виштальская тогда ничего ему не сказала, сделав вид, что не заметила «случайности», а потом часто посматривала на него, испытующе и задумчиво.

Впрочем, на Кнурова и студентки поглядывали, что непривычно волновало его, сладко-сладко щекоча.

У девочек пробуждалась женственность, у вчерашних мальчиков проявлялся интерес к одноклассницам, но пока что это не складывалось у Романа воедино с позывами собственного тела.

Кнуров осмотрелся. Недавно он завел для себя такую полуигру: надо было взглянуть на мир вчуже, как бы со стороны, и тогда привычное делалось необычным, словно впервые увиденным.

Одноклассники, они почти как родственники, даже ближе.

Ведь ты с ними проводишь все время. Родню видишь, когда наносишь им визит или принимаешь гостей, а одноклассников – каждый день. И знаешь их, как себя.

Вот Мишка Луценко – малорослый и шустрый, он любит всех смешить, иногда не ведая меры и границ, за что ему попадало не раз…

На задней парте – Вовка Почтарь. Серьезная личность, метится в интеллектуалы. Губастый и вдумчивый, Вован утверждает, будто некая инопланетная цивилизация готовит его к контакту, пользуясь им, чтобы познавать жизнь человечества. А иначе кто ж его заставляет запоем читать то про острова Южных морей, то про Луну, то про Древний Рим?..

Аллочка Виштальская – хорошенькая, в кудряшках, с изысканными чертами лица, в котором чувствуется семитская кровь. Алла – умничка, ее взгляд или задумчив, или мечтателен…

Рита Ефимова – красивое и надменное существо, яркое и энергичное. Не шагает, а бегает. Вывести ее – нечего делать, но после яростной вспышки сама же и подлизывается, ноя и преувеличенно воздыхая. Переживает все бурно, со слезами и криками, и моментально успокаивается…

– Идет! – придушенно крикнул Луценко, шарахаясь от двери.

Закреплять пройденный материал явился помощник Воронина – Михаил Альбертович Вирен, тихий и скучный зануда, прозванный Гроссбухом. Казалось, он всегда был погружен в себя, словно обдумывал некие планы или сверял теорию с практикой. Девчонки придерживались версии, что «Альбертыч» стал таким из-за неразделенной любви.

Сухо поздоровавшись, Вирен проглядел, шевеля губами, экраны на столе-пульте, и поднял глаза на учеников.

– Девушки, – спросил он прекрасную половину группы, – вы цветы поливали сегодня?

– Поливали! – жизнерадостно ответила прекрасная половина. – Только мы не девушки, мы еще девочки!

Собравшись с мыслями, Михаил Альбертович вывел стереопроекцию на стену, и взял указку.

– Сегодняшняя тема – «Рефлекторный менеджмент», – вытолкнул он, – Грубо и зримо данное понятие можно объяснить, как гибкое реагирование на спрос, что соответствует рефлексам в живом организме, и подстраивание ответного предложения. Скажем, выпуск одного продукта увеличивают, другого – уменьшают, а третий и вовсе снимают с производства…

– Михаил Альбертович! – поднял руку Вовка Почтарь.

– Да, Владимир, – нетерпеливо сказал учитель.

– Михаил Альбертович, а вы обещали рассказать про бизнес! Как накрываются разные, там, фирмы и монополии, и вообще…

– Но мы же разбирали процесс демаркетизации в третьей четверти! – недовольно нахмурился Вирен.

– А мы плохо усвоили!

Группа радостно поддержала Почтаря.

Подозрительно оглядев подрастающее поколение, преданно таращившееся на него, Гроссбух повернулся к стене и сменил стереопроекцию – заплясали диаграммы, графики, индексы…

– Хм… – произнес он глубокомысленно. – Если грубо и зримо, то отмирание рынка наблюдается с тридцатых годов, когда с производства вывели первые миллионы работников. Им выплачивают ББД, различные пособия и пенсии, но тут надо увидеть главное – труд перестает быть общественной необходимостью! Экстраполируя, получаем, что к семидесятым годам, когда число неработающих достигнет нескольких миллиардов, объем рынков сбыта упадет ниже минимума, то есть спрос на платные товары почти обнулится. Грубо и зримо – некому станет покупать! Бизнес потеряет прибыли, государство не получит налогов…

Роман слушал невнимательно. Он мечтал.

С задней парты Кнурова подергал за рукав Мишка Луценко. Ромка откинулся на спинку стула, и шепнул, не оборачиваясь:

– Чего?

– У Наташки сегодня день рожденья!

– Да помню я!

– Помнит он… А подарок где?

– Ой… Дома забыл! Я сбегаю после занятий, ладно?

– Ладно, только давай по-быстрому.

– Я мигом!

Гроссбух шлепнул ладонью по учительскому столу-пульту, и строго сказал:

– Кнуров, Луценко! Не отвлекайтесь.

Роман выпрямился, чинно сложив руки, и стараясь не обращать внимания на алкино недовольство. В нем ожило легкое чувство вины – Михаил Альбертович был не только занудлив, но и на диво сдержан. Стоило ли испытывать предел его терпеливости?

И еще Кнуров ругал себя за несобранность. Целых четыре месяца, почти что с самого Нового года, он растил черную орхидею – в подарок Наташе Мальцевой.

И вот наступило двадцать второе мая, наташин день рождения. Сегодня ей исполнится семнадцать. И как в эту знаменательную дату поступает Роман Кнуров? Торжественно приносит заветный фитомодуль в школу? Нет! Оставляет его дома, на подоконнике… Выпускник вздохнул.

Наташиным учителем был сам Подольский, светило педагогики. У Подольского в группе было аж семь человек, максимальное число детей для учителя, однако шестеро мало волновали Романа. А вот Наташа…

В школе она была самая красивая. И очень милая – Наташа испытывала неловкость за свои внешние данные.

Не то, чтобы она страдала из-за красоты, просто считала несправедливым положение, когда ей одной дано так много.

Наверное, это потому все, что Наташа была не только красавицей, но еще и умницей. И у нее первой проявились способности юбера – взглядом девушка двигала по столу стаканы, полные воды, зажигала свечки…

Кнуров опять вздохнул. Отрочество, для которого придумано умное, но дурацкое слово «пубертатный период», баламутит гормоны так, что линия жизни скачет дикими зигзагами – то вдруг плакать хочется из-за совершеннейшего пустяка, то обида горло перехватывает, то смех глупый не отпускает. И еще снятся сны…

На днях Роману приснилась Наташа – девушка стояла на берегу речки, и смеялась. Солнце засвечивало ее «шатенистые» волосы, и те сияли золотыми нитями. Наташа была босиком, в одной майке – и пупок видать, и округлые бёдра, и две складочки, так красиво, так маняще сходившиеся к маленькой розовой щелочке…

Кнуров тогда проснулся, чувствуя сильное напряжение в промежности. Облизал сухие губы, унял расходившееся сердце. Заснул уже под утро. А днем случилось чудо – Наташа его поцеловала.

Он с друзьями помогал перетаскивать стеллажи для нового нейрокомпьютера, и как-то так получилось, что Мальцева осталась с ним наедине. Рядом.

Возникла томительная пауза, весь мир отдалился на край Вселенной, пространство стало пустым и гулким, а наташины глаза – вот, близко-близко, распахнутые, будто для него одного…

«Она прочла мои мысли!» – испугался Кнуров. Великий Космос! Что Мальцева о нем подумает?..

Долгую-предолгую секунду Роман ощущал на своем лице девичье дыхание, мягкое тепло (он сразу вспомнил маму в свой самый первый день рождения), и некие незримые токи, пульсировавшие между ним и Наташей, а потом длинные ресницы напротив затрепетали и опустились.

Наташины губы – мягонькие, нежненькие, – коснулись уголка его рта, шевельнулись, будто пытаясь сказать нечто запретное, невыразимое словами – и медленно отстранились.

В это время одноклассники вернулись, разрушая сказку.

Галактика, Земля, школа снова распростерлись вокруг, а Романа, потрясенного и зачарованного, переполнило блаженство.

Это стало заметно Наташе, и девушка тихонько засмеялась – ласково, смущенно, торжествующе – и словно обещающе…

А он забыл фитомодуль!

Прозвенел звонок, и Рома первым покинул класс.

Он выбежал из школы и помчался по широкой песчаной дорожке, которую старательно подметали приготовишки – малышня весело гомонила, орудуя метелками и грабельками.

Те, кто постарше, распиливали старое дерево под чутким руководством Пал Степаныча, учителя труда.

У ворот парка Кнуров-младший притормозил, подумал – и нырнул в пышные кусты сирени. Цветки еще не распустились, но уже набухли, соча нежный аромат.

За этими пахучими зарослями прятался сектор ограды с дефектом – в парковой решетке имелась брешь.

Можно было пролезть на ту сторону – и прошмыгнуть на Окружную под прикрытием кленовой рощицы.

Конспирация выглядела постыдной, она сильно задевала самолюбие Кнурова, но достойного выхода из ситуации выпускник найти не мог.

А все дело было в том, что полгода назад по соседству с коттеджами на Окружной, сразу за кольцевым сквером, выстроили большой сотовый дом, куда переехало много неработающих «пролов» – сонных маслянистых дядек и тётек, выведенных с производства. Они ничем не занимались, «просто жили», получая свой «безусловный базовый доход» и «гарантированный минимум благ». Выстаивали очереди, чтоб натащить в дом бесплатного барахла, пили, гуляли – и завидовали работникам.

Мы-де в модульных каморках ютимся, квазибиотическими котлетками питаемся, а эти баре в особняках гужуются, натуральных рябчиков с ананасами трескают! Про то, что работники вкалывают и за все платят, жители «сотика» забывали…

Неприязнь взрослых «пролов» к «трудникам» не распространялась дальше разговоров под пивко, а вот их дети пакостничали, как могли – перебрасывали на газоны у коттеджей дохлых крыс, рисовали на заборах серп и молот, да всякие прочие откровения. Могли их нацарапать и на кузове легковушки, оставленной вне двора.

Эта мелкая шпана прекрасно знала: их хулиганское поведение молчаливо одобряется родителями. Ну, а если какой «трудник» и возмутится, то мамочки из сотового такой хай поднимут, что бедный работничек забьется в самую дальнюю комнату своего «барского особняка».

Некоторые законопослушные жаловались в Службу Охраны правопорядка, но милиционеры старались не замечать мелких правонарушений – такая была установка сверху. Во избежание.

А потом в «сотике» поселился Вася Хлюстов, парнишка с наклонностями вожака. Хлюст мигом подчинил юных пролов – и сильно осложнил жизнь малолеткам из коттеджей да таунхаусов.

Васькина гопа вытрясала у них карманные деньги или просто поколачивала – без увечий, так просто, ради удовольствия. Поваляют, попинают, и дальше топают, новых приключений искать.

Приставали и к Роману. Порой издевались только. Бывало, что и нападали. На оскорбление действием Кнуров давал сдачи, и тогда ему доставалось от самого Хлюста…

…Потоптавшись в сиреневой чаще, Роман круто развернулся и направился к воротам.

– Вперед, трус несчастный! – цедил он сквозь зубы. – Орхидею ты тоже тайком потащишь, крысоид зашуганный? Сколько раз уже обещал спортом заниматься! Лодырь дрисливый…

Широко шагая, Кнуров отправился домой. Уже пройдя высокую решетчатую арку Восточных ворот, он наткнулся на сопливую личность лет пяти по кличке Мумрик.