Первопроходец. Бомж с планеты Земля
- -
- 100%
- +
– Как – сожгли? – ахнула девушка.
– А как бомжей жгут? – поморщился Кириллыч. – Афоня на вокзале почивать устроился – картонок подложил стопку, и готово ложе. Ага… Подкатили два урода, облили его бензинчиком и спичку кинули. Афоня кричит, извивается, а те гогочут…
– Ужас какой-то! – сказала Марина впечатленно.
– Вот, такая се ля ви, – развел Удалов руками. – Мы ж не люди, нас можно… Ой, ладно! Ну, так прибрали мы тот пистолетик, а потом на дачах пострелять решили. Думаем, кончатся патроны, мы все и повыкидываем, а то мало ли… Может, из того ствола замочили кого! Я еле разобрался с оружием, а Санька в руку взял, даже не глядя, с предохранителя снял, чик-чик, затвором щелк – и ба-бах! Афоня выставил две пустых консервных банки – Сашка их все снес, каждую с одного выстрела! А я потом бутылку вверх подкинул, так он одной пулей разбил ее в воздухе, а потом еще двумя – донышко и горлышко, пока те падали. Так-то!
– Ты, наверное, солдатом был! – выпалила девушка. – Нет, офицером!
– Ага, или киллером, – буркнул я. – Доедайте, кому оставили?
– Я уже не могу, – призналась Марина, – объелась! Я… Можно мне… Я так спать хочу…
– Нужно! – улыбнулся я. – Вон спальня, за занавеской.
– А вы? – спросила девушка виновато, со смущением, но и с затаенной радостью.
– Кириллыч на печке греется, а я на диване, – успокоил я ее. – В спальне я все равно не ночую никогда – там бабуськина территория. Так что ложись.
– Ну, ладно… Спокойной ночи!
– Спокойной. Дед, пошли на кухню.
– Ага, ага…
Мы выключили свет в комнате и перебрались на кухню, где запалили керосиновую лампу – нам света хватит, зато не так ярко. Сам терпеть не могу, когда ночью где-то отсвечивает. Люблю, чтобы темно было и тихо. А пока…
А пока восемь часов только, начало девятого, так что можно и посидеть чуток, расслабиться легонечко.
Осторожно подвинув стул, я налил себе и Кириллычу по кружке чая – крепкого, но не сладкого, потому как вприкуску – с конфетами. Роскошь подобную я стал себе позволять лишь с осени, когда начал припахивать на двух работах – через день работал у Сурена, а сутки через трое сторожил лесопилку еще одного олигарха местного разлива. Да и Удалов никогда не заходил в гости пустым. Так и зимовали.
– Симпатяжка какая… – проговорил Кириллыч, вздыхая.
– Да, – рассеянно согласился я.
– Завидую я тебе…
– Господи, чего мне завидовать? – сказал я с подступающим раздражением.
– Ты-то с подружкой, а у меня даже бабы-яги нет…
– Какая подружка, Кириллыч? – ласково сказал я. – Сдурел ты, что ли? Ей семнадцать всего или восемнадцать, девчонка совсем! Да и не думал я ни о чем таком, у меня одно на уме: вспомнить все! Пока не пойму, кто я и что я, никакой личной жизни!
– Суров ты! Прям, как Добролюбов – «умел рассудку страсти подчинять».
– Нету никаких страстей, – пробурчал я. – А тебе в театре надо служить, будешь Луку играть. Помнишь? Горький, «На дне»?
– Я-то помню… «Человек – это звучит гордо!»
– Угу… Кстати, это Сатина слова, шулер который.
– Это Горького слова, Саня, а «пролетарский классик» врать умел – талантлив был. Да и не он один. Все старые, я имею в виду – авторы, очень любили жалеть проституток. Достоевский Соню Мармеладову жалел, Толстой – Катюшу Маслову, Горький… как бишь ее… Настю, кажется. А чего их жалеть? Они что, рабыни? Или их к постели приковывали? Вон, Маринка – взяла и убежала! И раз уж Сонька Мармеладова пошла на панель, стало быть, выбрала все для себя. А чего ж? Раз-два, ножки врозь – и почасовая такса! Валяешься весь день, а когда клиент является – расслабишься и удовольствие получаешь. Страдалицы нашлись… Да и мы – страдальцы разве? Нет! Ну, не всем судьба прямая и ровная достается, вот у нас – извилистая. Ничего, выпрямим… Ты уж точно. Я в тебя верю.
– Спасибо, – улыбнулся я и зевнул. – Пошли спать.
– Пожалуй… – проворчал Кириллыч. – Ступай, укладывайся. Я обожду, а потом уж задую.
– Давай…
Я добрался до дивана, разделся и лег, накрывшись верблюжьим одеялом. Термобелье я не снимал, под утро могло выстудить, а пока печь раскочегаришь… Это тебе не «буржуйка».
Кальсоны с рубашкой мне один алкаш продал – стащил, видать, у торгашей, а мне за сотку отдал. Я ведь, как уже объяснял выше, честный, но без фанатизма.
Нет, хорошее термобелье. Из Южной Кореи. Да хоть из Северной, главное – тепло. А потом тот же воришка мне пару ботинок «вердан» предложил. Для зимы, конечно, обувь не лучшая, зато крепкая. А я все прочное люблю.
И опять этот длинный унылый вздох. Все тоскую по утраченной памяти. Может, там и тосковать не о чем, может, я убийцей был «в прошлой жизни», а вот, поди ж ты…
Все равно чувствуешь себя уродцем, неполноценным каким-то. Пытаешься спешно, наскоряк лепить новую индивидуальность, а получается убожество какое-то. Я старательно прививаю себе разные привычки, чтобы хоть как-то отличаться от ближних и дальних, выделиться, стать непохожим на остальных.
Вон, подсмотрел в мультике такой обычай у смешарика Лосяша – давать собеседнику краткую характеристику – и усвоил его. Так и говорю, как тот мультяшный герой, копирую персонаж, раз уж персоны нету…
Было тихо, только часики тикали да на печке ворочался Кириллыч. Потом все стихло, и я заснул.
Разбудили меня какие-то невнятные звуки со двора. Я прислушался: вроде ходит кто-то…
Осторожно выглянув в окно, я заметил, как мимо деревца с микроскопическими «райскими яблочками» на ветках промелькнула тень.
Та-ак…
Я бесшумно оделся, натянул свои «верданы» и, ступая по половичку, прошел к печи.
– Кириллыч! – позвал я шепотом. – Подъем!
– М-м-м? – отозвался старый.
– Тихо! По-моему, у нас гости.
– Ах ты, мать честна… Щас я. Маринку буди!
– Может, не стоит?
– Сто-оит… – зевнул Удалов. – Одного-двух мы прогоним, а ежели там целая гопа? Уходить придется.
– Ну, ты наговоришь тут…
– Опыт, сын мой, опыт…
Я послушался и тихонько прошел в спальню. Девушка спала, свернувшись калачиком и ладошки подсунув под щечку. Дитя дитем.
– Мари-ина… Вставай.
Глубоко вздохнув, Марина потянулась и пробормотала, не раскрывая глаз:
– Сколько времени?
– Три.
– А чего так рано?
От удивления девушка открыла глаза.
– Во дворе кто-то есть.
– Ой!
Марина стала торопливо одеваться, а я поспешно отвернулся – наша гостья спала в одних трусиках. А грудь у нее красивая…
И точно своя, без имплантов.
Проскользив к вешалке, я не стал пуховик надевать, а сунул руку в карман, лишь теперь вспомнив о трофее. Вынув ПМ, я выщелкнул обойму. Боевые, однако. Ну, хоть что-то.
И именно в этот момент наружную дверь вынесло чье-то сильное плечо. Замочек там был – фигня.
Я мягко отступил на пару шагов, держа пистолет дулом кверху.
Загрюкали шаги, и дверь из сеней распахнулась, в комнату полезли какие-то усатые морды, в форме и с оружием.
А я не придумал ничего лучшего, чем направить на них пистолет и крикнуть:
– Стоять! Бросить оружие!
В ответ вспыхнул свет мощных фонариков, и на меня глянули дула трех «калашей». Огромный человек в куртке ухмыльнулся и сказал:
– Правильно, бросай! Чего прижухли? На выход!
Глава 2
Переход
Так и не стрельнув ни разу я разоружился, и в меня сразу вцепились, не дав даже «пухляк» накинуть.
Нападавшие сразу помяли мой организм. Кое-как прикрываясь и блокируя удары, я перешел в атаку, но тут же нарвался на крепкий ботинок, едва не пробивший мне печенку.
Сон еще не выветрился у меня из головы, поэтому мозги работали туго. Съездив кому-то из служивых в челюсть, я добился того, что мне надавали сдачи, а после скрутили – не рыпайся, мол.
– На выход! – скомандовал огромный.
Не особо церемонясь, нас, всех троих, вытолкали во двор. По конвоиру на каждого. Марина пискнула: «Пусти!», но ее встряхнули, и протесты смолкли. Сопротивление бесполезно.
На улице урчал мотором «Урал». Вежливо помогая прикладами, нас загнали в дверь вахтовки. Я помог подняться по крутым ступенькам сначала Маринке, потом Кириллычу. И плюхнулся на переднее сиденье.
– Все в сборе, шеф! – прозвучал развязный голос сзади. – Трогай!
Я оглянулся. Оказывается, вахтовка почти полная, только не понять, кем именно.
Тут один из конвойных заглянул к нам, посветил фонариком, и я увидел сморщившихся и усиленно жмурившихся Карася и Полторашку, Хмыря и Серуню.
– Ба! – сделал Удалов театральный жест. – Знакомые все хари!
В вахтовке загоготали.
Тут дверь захлопнулась, и «Урал» заворчал, газуя. Поехали…
Знать бы, куда.
– Я боюсь! – шепнула Марина.
– Не бойся, – сказал я. А что еще скажешь?
Все, что происходило, казалось мне сновидением. Я словно продолжал спать и видеть сны. И мелкие детали, попадавшиеся мне на глаза, лишь добавляли нереальности творившемуся с нами.
Что это за конвоиры, к примеру? Я слышал, как их старший обращался к подчиненным, называя тех «гвардейцами», но к Росгвардии они не имели никакого отношения. Да и что у них за форма?
На всех были обычные с виду «камки», но расцветки вовсе не зимней, а такой, что ее впору в тропиках применять. В сельве какой-нибудь.
Более того, я видел, что «гвардейцы» отчаянно мерзли, хоть и накинули на себя теплые куртки. Такое впечатление, что конвой и впрямь из жарких мест доставили. Ну, бред же! Хм. На то и сон.
Причин, чтобы испытывать к конвою ненависть, не было. Они никого не били, тем более не убивали. Ну да, бывало, наподдавали прикладами, и что? Мы же не люди, мы – так, бомжи какие-то, с нами и не так еще можно…
Я не ощущал опасности, просто странно все было, очень странно, непонятно. Вот это и напрягало.
«Урал» быстро доехал до станции, где горели «стопы» еще одной вахтовки. Те же гвардейцы вывели из нее подконвойных и погнали к перрону, куда подкатывал небольшой состав – вагонов десять, пассажирских и товарных вперемежку.
Клацнула дверь нашего «Урала», и грубый голос скомандовал:
– Выходь по одному!
Я спрыгнул первым, снова помогая сойти Марине с Кириллычем, после чего нас погнали к вагонам.
Обычный плацкарт, только окна занавешены. Бомжи, заталкиваемые в вагон, гомонили и ругались, но гвардии их гомон был до одного места. Распихали нас, и поезд тронулся.
Толкотни и давки не наблюдалось, наша троица заняла целое купе – воздуху и места хватало.
Оказалось, что окна были не только зашторены, но и заделаны изнутри фанерными щитами – наверное, существовали опасения, что подконвойные станут сигнализировать, по-всякому привлекать к себе внимание, вплоть до криков «Спасите! Помогите!»
Я подсел к окну поближе и попытался оттянуть фанеру. Открылась щелочка, в которую я глянул одним глазом. Ехали мы на запад.
– В лагеря нас, братва! – провопил кто-то. – На лесоповал!
– За что? – откликнулся другой голос. – Мы ничего не нарушали!
– Да в расход нас!
– С хера ли?
– Ты не просек, да?! Это «эскадроны смерти», в натуре!
– Ты че, бык в загоне, гонишь?
– Отвечаю!
– Да иди ты!
– Куда?
– В жопу!
– Привет, красава! Все чики, мы уже там, в самой заднице! Обоняй!
– Замолкни!
Началась возня, но я не обращал внимания на телодвижения соседей. Прижав к себе испуганную Маринку, я постарался ее успокоить и даже пристроился дремать сидя. А что еще делать?
Ничего не известно, а еще и четырех нет!
То ли устал я, то ли нервы окрепли, но я и в самом деле заснул. Кириллыч меня разбудил, шепнув, что подъезжаем к Москве.
«Все чудесатее и чудесатее…» – подумал я.
Откуда строчка? Из «прошлой жизни»…
Поезд докатился почти до МКАД и свернул куда-то на боковую ветку вползая с ленивым перестуком в промзону. Было темно, из ночной черноты выплывали приземистые сооружения, огромные ржавые емкости, трубы, решетчатые мачты с давно погасшими прожекторами, а потом яркий свет фонарей вычленил из темноты здоровенный ангар, метров пятидесяти в длину. Вот как раз в огромные двери этого ангара и вкатывал тепловоз.
Когда наш вагон оказался внутри, стук колес усилился за счет эха, а сверху упал неяркий свет ламп. Ангар был почти пуст, лишь небольшая группа людей стояла в отдалении, встречая поезд. Четверо или пятеро.
Все они были одеты очень хорошо, даже так – богато. Их холеные лица были оживлены, четверка или пятерка – нет, именно четверка – переговаривалась друг с другом или затягивалась дымом сигарет.
Состав еле полз, редко постукивая колесами. Вот мимо проплыла массивная рама еще одних ворот, испещренная будто барельефами или глубоко вдавленными узорами, и поезд вкатился… в ясный день.
– Что за хрень? – выдохнул я, жмурясь.
Колеса по-прежнему стучали, озвучивая стыки, вот только рельсы были проложены не по бетонному полу ангара, а по обычной насыпи. А дальше не затоптанными пятнами зеленела травка-муравка, тянулся ряд высоких столбов, между которыми была натянута колючая проволока, а поверху вилась «егоза». За колючкой проглядывали приземистые корпуса каких-то зданий явно промышленного вида, серебрились гигантские нефтехранилища, вились пучки труб, а еще дальше зеленел лес и синели горы… Да куда ж нас занесло?!
Все было настолько невероятно, что реальность «плыла». Я готовился к полицейскому беспределу, к чистке Подмосковья от нищебродов, чтоб не портили демократические завоевания, да к чему угодно, но только не к сказке, не к чуду!
Как это могло быть, чтобы из ночи в день, из зимы в теплынь, из «Замкадья» – к горам?
Я был собран, дабы встретить опасность, дабы успеть защитить Маринку, а тут такое! Да я просто завис – или, выражаясь в стиле Кириллыча, испытал когнитивный диссонанс.
Целую минуту я просидел, как в трансе, прежде чем встряхнулся и решительно рванул фанеру с окна. С третьего раза лист поддался, и яркий дневной свет хлынул в купе.
Немая сцена.
– Этого… не может быть, – еле выдавила Марина. – Под Москвой нет гор! И лес… откуда он тут – зеленый?
– А солнце в пять утра? – фыркнул Кириллыч. – Три часа до рассвета – и здрасьте!
Бомжи сбились в проходе напротив нашего окна и тоже делились впечатлениями.
– Твою ж ма-ать… – проговорил Полторашка. – А я даже не заметил, как нас усыпили…
– Чего нас? – не понял Серуня.
– Усыпили, балда! А пока мы валялись в отключке, перевезли куда-то! Ну, не знаю… В Индию какую-нибудь!
– Ага! – саркастически улыбнулся Удалов. – В Таиланд по бесплатной путевке! Чего б ты еще придумал!
Выражения остальных, если нецензурщину заменить стыдливым телевизионным «бип-бип», сводились к одной, довольно витиеватой фразе: «Это ж… бип-бип… ну, ни… бип-бип… совсем они там… бип-бип-бип-бип!»
Поезд, между тем, докатился до большого плаца, выложенного бетонными плитами, и остановился, будто выдохся. Тут же забухали сапоги конвоиров.
– На выход! Живо, живо!
– Шнелле, шнелле… – проворчал Кириллыч, поднимаясь и кряхтя. – Пошли, Санька! Мы за твоей широкой спиной…
– Иду, – обронил я и двинулся к тамбуру.
Спрыгнув со ступенек, я, в который уже раз, помог спуститься «Снегурочке» и «Деду Морозу».
Удивительно! Стояла теплынь, а я вздрагивал, как от холода – невероять творилась крутейшая!
Воздух был чист и наполнен запахами чего-то растущего, в ярко-синем, индиговом небе таял серебристый круг луны. Тут меня схватила за руку Марина – вцепилась просто.
– Туда посмотри! – воскликнула она.
Я посмотрел «туда» – и увидел в небесах еще одну луну, куда больше первой. Какой, на фиг, первой?! «На первый-второй рассчитайсь…»
– Не-е… – протянул Полторашка. – Так не бывает…
Но оно было! И что это за солнце? Малюсенькое, белое… А эти прочерки белесые в высоте? Метеориты? Я где, вообще?
– Построиться! – разнеслась команда, и гвардейцы забегали, матами, тычками и пинками выстраивая бомжей в подобие рядов и шеренг.
Появился поджарый офицер в лихо заломленном берете, скучающим взглядом обвел строй и неожиданно зычным голосом заговорил:
– От имени и по поручению координатора колонии «Новая Украина» я приветствую вас на планете Манга! – понаслаждавшись нашим обалделым видом, он выдержал «мхатовскую» паузу и продолжил тем же официальным тоном: – Почему – Манга, узнаете на закате, а где именно в Галактике она находится, я не знаю, а вам и не положено. Вы прибыли сюда через портал в ходе планового оргнабора колонистов. Проезжали вы такие ворота, фигурные будто? С чем я вас и поздравляю. Кстати, хочу вас обрадовать – если кто из вас был болен туберкулезом, сифилисом или еще какой гадостью, то теперь вы здоровы – портал уничтожает микробов начисто. Видать, чтобы не занесли сюда заразу с Земли…
Тут к офицеру подбежал некий мелкий чин, лихо козырнул и сообщил, что машины поданы. Поджарый важно кивнул и дал отмашку:
– Сортируйте – и вперед, на отработку!
Сортировку гвардейцы провели в темпе – видать, натренировались, набили руку. Ну, и ногу тоже.
Всех больных и старых погнали налево, здоровых и молодых – направо. Немногих женщин направляли вслед за стариками и недужными.
– Саша-а! – закричала Марина. – Я боюсь! Я не хочу!
Мысленно застонав, я обернулся, продолжая шагать спиной вперед, увернулся от приклада, и развел руками. Дескать, наше время не пришло.
Девушка бросилась было ко мне, но парочка гвардейцев мигом перехватила ее, и Кириллыч поспешно отнял у них «Снегурочку», утешая, как внучку. Пока, «Дед Мороз»…
Старый будто слышал мою мысль – он поднял руку увлеченно гладившую Марину по голове, и помахал мне. Мол, все будет хорошо, и даже лучше.
Я развернулся и пошагал к грузовику. Полторашка шкандыбал следом, уныло матерясь.
А во мне даже злости не было. Все окружающее продолжало казаться сновидением. Чудилось, что видимое мною вокруг вот-вот заколеблется и расплывется, явив взгляду холодные, припорошенные почерневшим снегом закоулки промзоны.
Но нет, не рвалась ткань мироздания, и не линяла даже…
Спотыкаясь, бомжи перешли пути, за которыми серела асфальтом неширокая дорога, занятая колонной грузовиков с кунгами. Но это были не обычные вахтовки – на крышах кузовов, обшитых листовым металлом, торчали «самопальные» башенки с пулеметами серьезного калибра.
Гвардейцы живо нас погрузили. Полторашка, правда, решил проявить активную жизненную позицию. Алкаш он был потомственный, вот только запас здоровья у него никак не кончался. Полторашка набычился.
– Я никуда… – начал «алконавт» с вызовом, но не закончил.
Сержант, или как этот чин тут назывался, ударил резко, не замахиваясь, «под дыхало».
Бомж согнулся, сипло выдыхая и пытаясь сделать вдох.
– А тебя никто и не спрашивает, – хладнокровно сказал сержант. – Не пойдешь сам, твою тушку отволокут и закинут в кузов! Дошло?
– Дошло… – просипел Полторашка.
Я стоял рядом с Полторашкой. Стоял спокойно, не пытаясь заступиться. На мой взгляд, мужчина должен сам седлать своего коня. Образно выражаясь.
Уперев руки в боки, сержант выпрямился и в упор посмотрел на меня.
– Ты тоже против?
– За, – ответил я. – Ты так доходчиво все объяснил. Только я не один, со мной были старик и девушка.
Служивый фыркнул.
– Там, куда вас всех, ни девушкам, ни старикам не место, – снисходительно, тоном бывалого объяснил он. – Съедят. Можешь не переживать, здесь женщин не обижают, а если кто попытается, того и линчевать могут. У нас это запросто…
– По машинам! – разнеслась команда, а я лишь головой покачал.
Жизнь моя снова переменилась, резко и круто, как год назад, в декабре, когда мне память отшибло. Ныне я жив и почти здоров. Только на другой планете. С ума сойти…
Глава 3
Мир иной
Я сидел у самого окна и тупо пялился на мир иной. Именно тупо. Видать, организм не вынес стресса и отключил как чувствование, так и разумение.
Стекло было толстым, а снаружи его еще и прикрывала решетка из толстых арматурин. Автозак.
Последним «зэком» оказался молодой парень приятной наружности. Очки в тонкой оправе, которые он постоянно поправлял, создавали образ студента-ботаника.
«Ботан» плюхнулся на сиденье передо мной, лицом ко мне. Я не люблю так садиться, чтобы смотреть в окно не по ходу движения. Но у студента и выбора-то не было, наш автозак был полон.
– Привет! – сказал «ботан», протягивая мне руку. – Лахин. Эдуард. Просто Эдик.
– Просто Саня, – улыбнулся я, пожимая протянутую конечность. Рука у Лахина была крепкая и сухая – терпеть не могу вялых и влажных ладошек, похожих на сырые котлеты. – Что-то ты не похож на бомжа…
– Да нет, – мотнул головой Эдик, – я не по оргнабору, я из спецов. Нас сюда или вербуют, или похищают. Лично меня соблазнили работой на настоящей чужой планете. От такого предложения я просто не мог отказаться! Я астрофизик.
– Во как! – удивился я. – В первый раз вижу живого астрофизика… А чего ж тебя – с нами?
– На отработку? – весело переспросил Лахин. – Ха! Так это еще и вид наказания. Не высшая мера, конечно, а так – непродолжительная каторга.
– Ясненько… – протянул я. – А за что ж тебя замели?
– За нелояльность, – ухмыльнулся Лахин. – Прилюдно назвал координатора Грабаря «царьком», а интеллигенция и на Манге – «говно нации». Тут же настучали!
– Все с тобой ясно…
Я глянул в окно, застав тот самый момент, когда подогнали автобус, развалюху «ЛиАЗ», под посадку слишком старых «отработчиков» и чересчур молодых «отработчиц».
Ни Марины, ни Кириллыча я в толпе не разглядел. Да и что я этой Гекубе? И этому Гекубычу заодно?
Наш «Урал», взрыкивая мотором, покатил вдоль проволочного заграждения, за которым в вагоны грузили лес – бревнышко к бревнышку, будто калиброванные, и все тщательно ошкуренные. Если древесину готовили для отправки на Землю… Тьфу ты! Сразу оторопь, и в башке зависание. На Землю!
В общем, если бревна шли отсюда туда через портал, то было понятно, зачем сдирали кору – она была чешуйчатая, как шишка, как рыба. Крупная такая зеленая чешуя – на Земле похожей породы точно нет. Разве что раньше произрастали, в каменноугольном периоде, когда первые гады завелись.
Двое работяг как раз возились на лесопилке, заталкивая ствол, куда надо, а третий отгребал лопатой кучу древесной чешуи.
Потом грузовик миновал шлагбаум – рядом стоял блокпост из бетонных блоков – и выехал на улицу поселка. Табличка, прибитая к столбу, извещала, черным по белому, что мы пересекаем границу города Новый Киев.
– Столица сраная… – прокомментировал мой сосед по диванчику, лохматый и нечесаный тип в «спортивке», чиненой не однажды и не дважды.
– Столица? – прищурился я. – А-, ну да… Новая Украина!
– Чего? – вылупился на меня тип с повышенной лохматостью. – A-а! Ты решил, что я… Да не-е… Я тут вторую неделю кантуюсь, еще с прошлого оргнабора. Задержался, ага! На этих гвардейцев сраных кидался, а они меня так отметелили, что… Вчера только выписали.
Асфальтированная дорога, минуя пару блокпостов со шлагбаумами, продолжилась улицей. Дома вокруг стояли из тех, что быстро возводятся, – сложенные из бруса и заштукатуренные, а то и вовсе каркасные, обшитые досками, с навесами и фальш-фасадами, как на Диком Западе строили. На одном из таких намалевано было: «SALOON», и даже дверцы типа «крылья летучей мыши» имелись в наличии.
Ближе к центру появились дома кирпичные. Люднее стало, хотя машин на улицах маловато было, пробки здесь точно не случаются.
Понад крышами маячила возвышенность, на которой крепко сидело довольно нелепое сооружение то в два, то в три этажа, с башенками по углам и обнесенное высоким забором.
– Резиденция «царька» тутошнего, – подал голос сосед.
– Это который Грабарь? – проявил я осведомленность.
– Ну!
– Тебя как звать хоть, нелояльный ты наш?
– Чего? A-а… Лысым меня кличут.
– А похож! – ухмыльнулся я.
Лысый закудахтал от смеха, а Полторашка, прислушивавшийся к нашему разговору, спросил:
– А куда нас, не в курсе?
– На рудник нас или, там, в шахту, добывать чего-то там…
– Херово… – протянул бомж.
– Фигня! – отмахнулся Эдик. – Пашут в наших местах удаленных, конечно, прилично, но и кормят хорошо.
– А, ну хоть так, – взбодрился Полторашка.
А я уже не слушал, отключился – информации было с избытком, новые факты просто не удерживались в голове, выплескивались.
Помаленьку надо, потихоньку…
Быстро миновав окраину, грузовик выкатился на берег широкой реки, форсировать которую следовало по наплавному понтонному мосту.
– Геррос,[2] – со знанием дела назвал Лысый водную артерию.
Дождавшись, пока с противоположного, северного берега выедет на нашу сторону порядком битая «Газель», «Урал» въехал на переправу сам и не спеша добрался до тверди земной.
Кстати, вода в реке была чистейшая, до самого дна просматривалась, до песка и камней с бахромой из водорослей. И в этой воде, лениво помахивая длинными гибкими хвостами, висели огромные рыбины, повернув заостренные морды против течения. Иногда они распахивали зубастые пасти и схлопывали их, глотая то, что приносила река. Или это были не рыбы?