Любовь по-сибирски. Согрей и защити

Глава 1

МАРК

Дождь идёт третьи сутки.

Мелкий, нудный, осенний – тот, что не стучит по крыше, а просачивается внутрь организма, занудно путает мысли. За окном – серое месиво из низкого неба и голых веток. Последние листья, жёлто-бурые, прилипли к стеклу, как мокрые бабочки, и я смотрю на них слишком долго.

Возможно, потому что не хочу смотреть на свой рабочий стол. И сталкиваться в очередной раз со старой проблемой.

На столе – папка. Толстая, с потрёпанными углами, которые я сам и затёр за эти месяцы. Внутри пачка фотографий. Я знаю каждую из них наизусть. Могу закрыть глаза и воспроизвести любую мельчайшую деталь – расположение тела, угол, под которым упал брат, пятно крови на асфальте, которое никто так и не удосужился замыть потом. Когда все закончилось.

Никто.

Кроме меня.

Откидываюсь на спинку кресла. Кожа скрипит. В доме так тихо, что слышно, как капли дождя срываются с карниза и разбиваются о деревянную ступеньку крыльца. Долго и придирчиво выбирал специально именно этот поселок. Глухой, престижный, спрятанный в тайге так далеко от города, что сюда не доезжают даже любопытные.

Оценивал это место по картам и вживую. Минимум подъездных путей, тупиковая зона.

Здесь нет соседей.

Точнее, они есть – коттеджные дома в поселке заселены все, но людей не видно и не слышно. Да и случайного соседства нет. За глухими заборами – первые лица политической и деловой элиты края. Идеальное место, чтобы сойти с ума в одиночестве. Но фишка в том, что как раз одиночество я люблю.

А вот толпы шумных людей не выношу на дух.

Брат был другим. Он был веселым балагуром, душой компании.

Беру со стола стакан. Виски давно выдохся — лёд растаял ещё час назад, и теперь в стекле плещется тёплая, горькая жижа. Всё равно пью. Горло обжигает, но это хоть что-то. Хоть какая-то острота в этом проклятом ноябре, который ещё даже не начался, а уже кажется вечностью.

За окном ветер срывает с берёзы последний лист. Он кружится, падает, липнет к мокрой земле. Медленно провожаю его взглядом и снова возвращаюсь к папке.

Открываю. Перелистываю. С фотографий на меня смотрит братишка. Младший. Тот, кого я должен был защитить.

Не защитил.

Захлопываю папку с шумом. Так, что бумаги внутри шуршат, будто возмущаются. Встаю, подхожу к окну. Стекло холодное, почти ледяное. Прижимаюсь к нему лбом и смотрю в серую лесную муть за стеклом.

Тайга стоит стеной… Отличное место, чтобы держать оборону. Простреливается только один сектор, остальные закрыты глухим лесом

Почти уверен, кто это сделал. Знаю почти наверняка. Осталось доказать. И тогда я вернусь в город. И закончу всё. А потом – не знаю, может снова махну сюда. Или заберусь еще глубже в лес. С палаткой, зажигалкой и пачкой сухого горючего.

Но пока вынужден терпеть этот дождь, осень и одиночество.

Телефон на столе вибрирует. Смотрю на экран. Тимофей. Начальник моей службы безопасности. Уволился в звании майора, прошедший две горячие точки. Человек, которого я вытащил из дерьма и который теперь готов за меня в огонь. Тим звонит только по делу. И только тогда, когда есть что-то важное.

Принимаю вызов.

– Слушаю.

– Марк Львович, – голос ровный, но с паузой. Он всегда делает такую паузу перед тем, как сказать что-то, что ему не нравится, – есть дополнительная информация по Андрею.

Инстинктивно сжимаю телефон чуть сильнее. Дождь стучит по стеклу.

– Говори.

– Взял нашего старого знакомого под плотное наблюдение, как договаривались. Три смены, круглосуточно. Фиксируем каждый шаг.

– И?

Едва слышный вздох на том конце линии.

– И ничего конкретного. Следов нет. Люди у него опытные, работают чисто. Но…

Тим замолкает. Вслушиваюсь, как он дышит. Ровно, спокойно. Есть что-то в этом «но», что заставляет меня напрячься.

– Что «но», Тимофей?

– Поведение. Оно изменилось. Резко. За последние три дня.

Молча жду. Дождь не прекращается. Ясеневый листок, прилипший к стеклу, дрожит и упорно держится за мутные струйки воды.

– Он начал суетиться, Марк Львович. Не прямо паника, в полном смысле слова, скорее нервозность. Суетливые поступки, нехарактерные. Сменил график. Отменил две встречи, которые готовил месяц. Усилил личную охрану – в два раза, без объяснений. Сменил машину. Сменил маршруты. Вчера вечером выехал из офиса не через центральный вход, а через подземный паркинг, чего не делал никогда.

– Анализ? – нетерпеливо щелкаю пальцем по стакану с виски.

– Пока поверхностный. Но по опыту – так себя ведут, когда ждут удара. Или когда что-то потеряли. Что-то важное. Что-то, что может их сдать.

Молчу. Думаю. Тимофей тоже молчит. Явно обдумывает.

– То есть, у него серьезные проблемы, – говорю я медленно и на ходу обдумываю, – внутренние и явно неожиданные. Что-то пошло не по плану.

– Именно. И ещё одна деталь. В его окружении появился новый человек. Молодой, не из его обычного круга. Приезжал дважды. Уходил быстро. Личность пока не установлена.

– Установи.

– Принял. Работаем.

Вместо окончания разговора – пауза. Безошибочно ощущаю, как Тим затягивается сигаретой. Он курит только в двух случаях. Когда злится или когда понимает как что-то упускает. Сейчас, похоже, второе.

– Марк Львович, есть у меня ощущение. Пока не факт, просто… чуйка. Он что-то ищет. Что-то или кого-то. И ищет очень активно. Но так, чтоб никто не видел.

– Женщина?

Предполагаю вслух, как вариант. Во всех проблемах обычно виноват кто–то из этих двоих – или деньги или женщины.

Тимофей хмыкает.

– Как вариант. Может, женщина. Может, документы. Может, флешка или файлы. Пока не могу сказать точнее. Но то, что он потерял контроль – это факт. А когда такие люди теряют контроль, они начинают ошибаться.

– Значит, нужно дать ему ошибиться. И быть рядом, когда он это сделает.

Делаю особый упор на последней фразе.

– Принял.

Звонок сбрасываю. Кладу телефон на стол. Смотрю в окно, тщетно пытаясь сфокусироваться на разводах воды. Дождь не прекращается. Тайга молчит.

Значит, Андрей что-то потерял. Что-то, что заставило его нервничать. И если он нервничает – значит, у меня появился шанс.

Пока не знаю, что именно он ищет. Не знаю, кого.

Но я найду это первым.

Глава 2.

МАРК

После звонка Тимофея я ещё долго сижу в кресле. Погружаюсь в мысли, но толком ни до чего не могу докопаться. Просто смотрю в окно, на то, как дождь размывает очертания тайги. В голове вязкая, тягучая пустота. Та, что тяжело наваливается после разговора, который ничего не дал. Кроме злости.

Андрей нервничает. Что-то потерял. Важное, раз совершает множество нелепых, нехарактерных поступков.

Прокручиваю наш разговор с Тимофеем снова и снова. Как старую плёнку. Что можно потерять, чтобы отставной вояка, повидавший множество горячих точек, назвал это «потерей контроля»? Документы? Деньги? Компромат? Или что-то более личное?

И почем–то в голове упорно крутится какой–то женский образ.

Тимофей назвал это одним из вариантов.

Склонен с ним согласиться. Но я не верю в женщин. Не в этом контексте. Андрей – не тот тип, который будет сходить с ума из-за юбки. Он расчётливый, холодный. Как и я. Такие, как мы, теряют голову только из-за угрозы. Реальной. Осязаемой.

Той, что может отправить за решётку или на дно.

Значит, то, что он потерял – это угроза, то что может его сдать или уничтожить.

Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Дом большой, но пустой. Где-то на кухне горит свет. Там всегда горит свет – Зоя Сергеевна не выносит темноты. Говорит, что в темноте всякая дрянь мерещится. А ей, в её возрасте, такое точно не полезно.

Захожу на кухню. Зоя Сергеевна стоит у плиты. Невысокая, плотная, в своем любимом переднике с вышитыми петухами. Подкрашенные, каштановые волосы собраны в аккуратный, строгий пучок. Она что-то помешивает в кастрюле. Пахнет тестом. И мясом. И травами.

Пахнет домом.

– Марк Львович, – оборачивается и всплескивает руками, – вот хорошо, что зашли. Как раз думала вас звать.

– Зоя, спасибо. Но я не голоден.

– Да кто ж спрашивает? – Зоя улыбается и морщинки вокруг глаз собираются в добрые лучики, – вот пельмешков налепила. Еще с ночи. Половину заморозила, половину уже сварила. И Пётр Ильич сегодня рыбу принёс. Свежую, только утром выловил. Я её с травами запекаю, как вы любите. С розмарином. И тимьяном.

– Зоюшка Сергеевна…

– И не спорьте, – она вытирает руки о передник, – вон осунулись весь. Похудели. Одни глаза остались. Ей-богу, как есть одни глаза.

Усмехаюсь и как–то теплеет на душе от ее ворчания. Впервые за день во мне что–то оттаивает. Зоя Сергеевна – единственный человек, которому я позволяю так со мной разговаривать. Потому что она знает меня с двадцати трех лет. Когда я был никем. Когда у меня не было ни денег, ни связей, ни будущего.

Только голодная злость и остервенелое желание доказать, что я чего-то стою.

Зоя Сергеевна тогда работала в захудалой заводской столовой, куда я ходил обедать. Всегда добавляла мне лишнюю ложку каши. Бесплатно. Говорила, что смотреть ей на меня больно. Что мне надо есть.

Потом появились деньги.

Столовую закрыли и Зою выгнали на улицу даже без выходного пособия. Просто уволили задним числом. И забрал её к себе. Вместе с мужем.

– Ладно, – сдаюсь я и вскидываю ладони в примирительном жесте, – только немного.

– Вот и славно.

Сажусь за стол. Кухня – это бесспорные владения Зои Сергеевны – большая и уютная, тёплая, с деревянными полками и пучками сушёных трав под потолком. Здесь всегда пахнет едой и домом.

Настоящим домом.

Не тем холодным особняком в городе, куда я приезжал только переночевать.

Дверь открывается. Входит Пётр Ильич. Пожилой, сухой, с седыми усами и мозолистыми руками. Он вытирает их тряпкой. Кивает мне.

Садится напротив. Зоя Сергеевна ставит перед нами тарелки. Пельмени – горячие, дымящиеся. Рыба – золотистая, с хрустящей корочкой, посыпанная травами. Запах просто сводит с ума.

– Ешьте, — командует Зоя Сергеевна, – и не смотрите на меня так. Я не отстану.

Пробую пельмень. Вкусно. Правда вкусно. Тесто тонкое, мясо сочное, с луком и перцем. Как в детстве. Хотя в моём детстве пельменей не было. Были просто макароны или крупа на воде. Вот только Зоя Сергеевна умеет готовить так, что кажется, будто ты это ел всегда.

Память на все горько мгновенно отшибает.

– Вкусно, Зоя Сергеевна. Спасибо.

Уже и не протестую, когда Зоюшка подкладывает мне добавку. От такой вкуснятины отказываться грешно, даже мысленно.

– Вы бы хотя бы на рыбалку сходили, Марк Львович, – не унимается Зоя Сергеевна, – с удочкой посидели бы утренней зорьки. Развеялись. А то всё в доме. Вон уже лица на вас нет.

– Есть дела здесь, – отвечаю и стараюсь не встречаться с ней взглядом.

Зоя Сергеевна вздыхает. Качает головой. Но не спорит. Есть границы, которые не переходит даже она. Просто тихонечко остается при своем мнении.

– Дела-дела, – бормочет она и перекладывает остатки жареной рыбы в стеклянные контейнеры.

– Пойду я, – говорю, когда тарелка пустеет, – спасибо.

Встаю. Выхожу из кухни. Направляюсь в гостиную. Зоюшка Сергеевна права в одном, надо бы мне проветриться. Есть желание сорваться прямо сейчас в лес, немного переключиться. Кажется дом начинает давить, в четырех стенах мне в голову точно не придет ни единой свежей мысли.

Из раздумий выдергивает стук.

Слабый, но настойчивый. Как будто кто-то бьёт в дверь мокрым кулаком.

Замираю и гашу сигарету, которую только что поджег, но еще не успел раскурить. Смотрю на дверь, борясь с удивлением. В этом поселке нет случайных людей. Сюда не забредают чужаки. Да и бдительная, вышколенная охрана на въезде никого не пропустит без моего ведома.

Бабки, которые я им отстегиваю, вполне позволяют мне надеяться на отсутствие нежданных визитеров.

Стук снова повторяется. Громче и отчаянней, уже с каким–то обреченным надрывом.

Открываю дверь.

На пороге стоит девушка, промокшая до нитки. Волосы прилипли к красивому личику, на голове – насквозь промокший красный беретик. Куртка–жилетка тоненькая, осенняя, совершенно не по погоде.

Взгляд скользит ниже и залипает на стройных девичьих ножках, обтянутых мокрыми джинсами. Кроссовки все в налипшей грязи, совершенно не спасающие от слякоти.

Девчонке на вид года двадцать два. Вся дрожит и умоляюще смотрит на меня. На миг пропадаю в ее глазах – огромных, серо–голубых, пронизанных мольбой и паникой.

– Пожалуйста… – сиплый голос срывается в простуженную дрожь, – мне срочно нужна помощь. Пожалуйста впустите меня, я не знаю, куда идти.

Первая мысль – девочка – наживка. Врагов давно хватает, в том числе и неплохо знающих, где меня искать.

Но для наживки, она слишком настоящая. Слишком поломанная и … живая.

Впускаю ее в холл, девчонка мигом юркает в дом и сурикатом замирает возле входной двери, не решаясь пройти дальше.

– Как зовут?

Вести светские беседы сейчас настроен меньше всего, но что-то в этой девочке есть такое… цепляющее. Да и какие с нее сейчас допросы? Едва живая ведь, дрожит и трясется так, что зуб на зуб не попадает.

– Дина, – нервно шепчет девочка, – помогите мне, пожалуйста. Я заблудилась. Не смогла найти дорогу к городу. Увидела свет и пошла на огонек. Машина заглохла в лесу, но все размыло и сейчас к ней не подобраться.

Интересная история, Дина.

И сейчас ты явно и бесхитростно держишь меня за идиота. Вряд ли тебя бы пропустили через посты охраны, не предупредив меня. Да и машина заглохшая в лесу – как–то подозрительно гладко.

Вопрос – как ты проникла на закрытую территорию?

И ответ на него мне очень интересен.

Мысленно делаю зарубку в памяти – эту смену охраны уволить сегодня же, остальным завтра лично провести жесткую проверку на служебное несоответствие.

– Так, Дина, – делаю вид, что поверил в ее байку, – сначала давай подыщем тебе что–нибудь более сухое из одежды. И ты явно не откажешься от горячего ужина?

Чихнув, Дина смущенно кивает и кусает нижнюю губку. Тащу ее на кухню, прокручивая в голове самые разные варианты причин появления мокрой и красивой девочки на пороге моего дома.

Соблазнительная девочка идет почти неслышно, хотя ее внешность – это последнее, о чем я сейчас должен думать. Да и ясно, что сама девочка – с сюрпризом, так просто не поспешит рассказывать свою историю. Уже готов услышать слезный рассказ про заблудившихся грибников или еще какую-нибудь байку.

Передо мной только что вырисовались две проблемы.

Понять бы, откуда ты такая взялась посреди тайги, незнакомка Дина.

И подобрать для тебя что–нибудь подходящее и сухое из гардероба Зоюшки Сергеевны.

Глава 3.

ДИНА

Меня трясёт изнутри, крупной, безжалостной дрожью, которую невозможно унять.

Горло саднит, в висках стучит и я чувствую, как температура противно ползёт вверх – медленно, неотвратимо, как вода в весенний паводок. Лоб шпарит кипятком, ноги едва держат, и если бы я не вцепилась в край стола, наверняка бы осела на пол.

– Так, деточка, – всплескивает руками полная женщина в вышитом переднике, – тебе сухое надо. Срочно.

– Сссс–паа–асиб–боо, – дрожа и стуча от холода зубами, едва выговариваю я.

Чихаю. Громко и как–то вот совершенно не вовремя. Как раз, когда женщина представляется Зоей Сергеевной. Впрочем, она быстро исчезает.

Голос Зои Сергеевны доносится откуда-то из глубины соседней комнаты – она что-то ищет, звенит плечиками в шкафу, и я стараюсь дышать через рот, потому что нос уже не работает.

Спокойно, Дина. Вот только без паники.

Нельзя спалиться, сейчас особенно нельзя.

Температура плавит мозги, соображать трудно. Но этот экзамен я обязана выдержать на отлично. Иных вариантов спастись у меня нет.

Я знаю, в чей дом я пробралась. Имя владельца этого особняка мне прекрасно известно.

Марк Громов.

Тот самый. И если он меня узнает – если случайно раскусит, если логически сложит два и два, то всё кончится. Для меня – точно. Не время для искренности, надо разведать обстановку.

Догадываюсь, что Марк будет проверять каждую деталь, выстраивать цепочку, копать и выяснять, как я сумела обойти охрану. Но потом – это потом. А сейчас мне нужно одно. Укрыться. Забиться в тёплое, сухое место, где меня не найдут. Где хотя бы на несколько дней я смогу спрятаться в уверенности, что меня не найдут.

Зоя Сергеевна появляется с ворохом одежды в руках.

– Вот, доченька, – она протягивает мне огромный вязаный свитер и длинную тёмную юбку, – переоденься, мокрое скинь, а то совсем заболеешь.

– Спасибо… — голос хрипит, срывается, и я откашливаюсь, – спасибо вам большое.

Захлестывает стыдом, ведь я вынуждена притворяться перед этой доброй женщиной. Одно меня оправдывает – зла здесь я точно никому не желаю. Все, что мне отчаянно нужно – немного удачи, защита и возможность переждать здесь несколько дней.

А дальше я просто буду думать, как лучше поступить.

Признаться во всем сразу? Не лучший вариант. Но других нет.

– Не благодари ещё, рано пока, – мягко одергивает меня Зоя Сергеевна, – сперва высушишься, поешь, а потом и благодари.

Кивает в сторону огромного деревянного шкафа – тёмного, с резными дверцами, с тяжёлыми ручками в виде звериных лап. Открываю дверцу и прячусь за ней, словно за ширмой. Стягиваю мокрую куртку-жилетку, потом джинсы – они липнут к коже холодом.

Натягиваю шерстяной свитер.

Он длинный, вязаный, пахнущий чем-то тёплым – лавандой, может, и сухими травами. Достаёт мне до колен, как платье. Рукава свисают до самых кончиков пальцев, и я утопаю в нём, будто в теплой, но чужой жизни.

Юбка – совсем другое дело. Она огромная, Зоя Сергеевна явно шире меня в бёдрах вдвое. Застёжка не держится, ткань соскальзывает вниз, и я перехватываю её рукой, пытаюсь подоткнуть, укатать пояс – бесполезно. Юбка сползает, как будто тоже не хочет на мне оставаться.

В конце концов зажимаю её край под мышкой и возвращаюсь за стол босиком по тёплым деревянным половицам.

Марк смотрит и упирается взглядом в юбку.

– Лучше снять, свитер достаточно длинный.

Как раз в этот момент, юбка сама соскальзывает с моей талии и с шелестом валится на деревянный пол.

Марк не отводит взгляд, не стесняется – смотрит прямо, с интересом, и я чувствую, как по спине пробегает горячая волна, не от температуры. Свитер едва прикрывает колени, ноги голые, и я стараюсь не думать о том, как это выглядит со стороны.

– Как вас зовут? — спрашиваю и улыбаюсь так, будто действительно не знаю. Будто впервые вижу этого человека в жизни. Собственно, вживую я и в самом деле вижу его впервые. До этого – только на фотографии.

Он чуть прищуривается. Пауза совсем короткая, но я её отчетливо слышу.

– Марк.

Просто имя. Без отчества.

Киваю и слишком поспешно опускаю глаза, но в этот момент Зоя Сергеевна ставит передо мной миску. Огромную, глубокую, от которой поднимается пар. А в ней горячие пельмешки, плавающие в парном бульоне. Рядом – тяжёлая керамическая кружка с травяным чаем, пахнущим мятой и чабрецом, и кувшин с морсом – тёмно-красным и таким аппетитно–густым.

– Меду еще надо бы, – слышу сквозь вату в ушах голос Зои, – температуру сбить.

Накалываю пельмень на вилку, отправляю в рот – и тепло разливается внутри, медленно, будто оттаивает что-то заледеневшее. Чай обжигает губы, и я делаю маленький глоточек.

И тайга за стенами дома чуть отступает.

Чуть.

Марк сидит напротив, молча смотрит с заинтересованным, цепким выражением. Надкусываю пельмень, улыбаюсь, моргаю, отчаянно стараюсь выглядеть соответствующей своей легенде. Девушка заблудилась и замёрзла, ничего необычного.

Хотя, если вдуматься, я и в самом деле заблудилась.

Только – скорее по жизни.

И сейчас самое неподходящее время, чтоб спалиться.

За окном что-то трещит. Резко, сухо – ветка, может быть, или птица. Вздрагиваю так, что вилка звякает о миску. Марк не реагирует – привык, он местный. Чем–то внешне напоминает сурового сибирского лесоруба. А я сижу и нервно слушаю, как тайга дышит за стенами.

Сколько времени я здесь, а привыкнуть пока не могу. Может когда–нибудь, как все уляжется… Если я выживу.

Я выросла на степном юге. Там где гудит донской ветрюган, ровный, открытый. Там видно далеко и просто так не спрячешься, но и подстеречь трудно. А здесь – бескрайний шумный лес со всех сторон, плотный, как стена, и в нём может случиться всё.

Кто угодно может стоять за ближайшей грядой елей и смотреть на свет в окнах.

Надеюсь, я смогла оторваться от своих преследователей. Если получится продержаться до утра, значит есть шанс на спасение.

Все, что мне надо – просто отогреться и обдумать, что делать дальше.

Ловлю на себе пристальный и задумчивый взгляд Марка. Так смотрит тот, кто знает, что ему врут. Или мне это только кажется.

Он встает и подходит к одному из кухонных шкафчиков. Достает какой–то пакетик и высыпает из него порошок в стакан с горячей водой.

– Пей, – протягивает мне.

По запаху пытаюсь определить, что это за лекарство.

– Что это?

– Сыворотка правды, – мрачно усмехается Марк, – пей. Еще температуру неплохо сбивает, но это уже так, побочка.

Марку звонят и он с кем–то говорит, но на меня накатывает дурнота. Организм не справляется с высокой температурой.

Вижу, как шевелятся его губы, слышу голос – низкий, ровный. Но слова не складываются в смысл. Они долетают до меня кусками, как обрывки радиосигнала:«…дорогу размыло…», «…утром поедем…», «…машина осталась…».

Чувствую себя мокрым и больным животным, слишком чужим в этом безопасном мире Марка Громова.

Только не спались. Не здесь. Не…

Вилка выскальзывает из пальцев. Звякает о миску. Звук – далёкий, пробивается будто через стену воды.

Зоя Сергеевна говорит что-то. Голос мягкий, заботливый. Мне становится хуже. Сутки в лесу под проливным ноябрьским дождем, срывающийся мокрый снег – для неподготовленного организма это не проходит бесследно.

Пол качается под ногами, скатываюсь с высокого табурета. Марк резко откидывает телефон и молниеносным рывком подхватывает меня на руки.

Темнота.

Пустота…

Сознание возвращается уже позже, скупыми рывками. Первое, что замечаю – потолок. Белый, высокий, с тёмной балкой. За окном темнеет тайга, густая и пугающая, а сквозь неё прорывается мокрый снег, смешанный с дождём. Ноябрь никак не решит, кем ему быть.

Лежу в огромной чужой кровати, утопая в пуховом одеяле. Голова гудит, тело горит, кости словно наполнили расплавленным свинцом. Во рту сухая горечь.

Дверь открывается тихо. Зоя Сергеевна с подносом – кружка, от которой клубится пар, и тарелочка с пирогом. Пахнет мясом и капустой так, что сразу же хочется наброситься на угощение. Да вот только сил нет даже подняться.

– Пей, – говорит она, – чай с липой и малиной. Лежи, я сказала. Куда ж ты все время дергаешься?

Хочу поблагодарить, но слёзы подкатывают сами – горячие, обжигающие и их уже не остановить. Слишком много эмоций на меня накатывает разом. От температуры, от беспомощности, от того, что кто-то заботится обо мне в глухой тайге, когда весь мир должен быть против.

– Плачь, доченька, – Зоя гладит меня по лбу тёплой ладонью, – легче станет.

Шмыгаю носом и действительно чуть легче. Пью чай маленькими глотками, откусываю кусочек еще теплого пирога, тесто рассыпчатое, начинка сочная, с перцем. Но не могу осилить и половины приготовленного угощения. Слабость добивает.

Пытаюсь сканировать реальность и в голове крутится только одна мысль.

Они не пришли.

Значит, я сбила их со следу. Пока я в безопасности.

Потом снова накатывает дурное забытьё. И снова свет, но уже другой, тусклее. В дверном проеме стоит Марк.

Молча ставит кружку с лекарством на тумбочку и смотрит – тёмно, внимательно, как человек, наблюдающий за явлением, которое пока не понимает. Хочу открыть рот и выдать очередную порцию легенды, но он уже уходит, бесшумно.

Боюсь поймать себя на очевидной мысли.

Марк конечно же мне не верит.

Тьма накатывает снова. На этот раз тёплая, пахнущая липой и Зоиным свитером. И на самом краю уплывающего сознания – равнодушный звук дождя, который не прекращается.

Глава 4.

МАРК

Дина беспокойно спит. Ощущаю это так, словно она не в соседней комнате, а рядом со мной. Чувствую ровное, тяжёлое дыхание, с хрипотцой, как у человека, которого добивает температура.