Любовь по-сибирски. Согрей и защити
- -
- 100%
- +
Сижу в кабинете. Мониторы – три, в ряд, голубоватым светом заливают стол, руки, лицо. Прокручиваю запись домашних камер задним ходом. Вот она, появляется у крыльца. Мокрая, съёжившаяся, слабо стучит ладонью в дверь. Кроссовки промокли. Одежда мокрая насквозь, прилипла к телу. Дрожит. Мощная камера на входе четко фиксирует каждую деталь.
Откуда взялась эта девочка на пороге моей берлоги?
Прокручиваю дальше. Камера на заднем дворе – пусто. Боковая – пусто. Подъездная дорожка – пусто. Она просто появляется у крыльца, будто материализовалась из тайги. Минуя все камеры. Ну не с неба же девочка свалилась – и прямо на порог дома.
Нет. Так не бывает.
Набираю Тимофея. Час ночи, но он берёт мгновенно – порой мне кажется, что мой начбез вообще обходится без сна.
– Тим, нужна помощь. Срочно.
– Что случилось? – голос собранный, как будто ждал звонка.
– В моем доме – незнакомая гостья. Появилась вечером, прямо из тайги, сейчас лежит в забытьи, с температурой. Мне нужно знать, кто она и откуда пришла. Все камеры прокрутил – вижу только, как она у двери. Откуда взялась – непонятно.
Пауза. Тим переваривает.
– Уже выезжаю. Через час буду.
– Жду
Выхожу на крыльцо. Закуриваю, смотрю на тяжелое, мутное небо. Дождь больше не дождь – снег. Мокрый, тяжёлый, хлопьями валит, к туру развезет окончательно, если не схватит морозной коркой. Ливень перерос в снегопад, и тайга за домом – уже не стена, а белая пелена, сквозь которую не видно ни зги. Ветер рвёт снежные комья, злобно швыряет их в лицо.
Непогоду люблю, как ни странно. Именно она помогает мне сосредоточиться.
А в голове вертится один–единственный вопрос. Откуда пришла эта девочка?
Мозг работает жёстко, по старой военной привычке, прокручивая возможные варианты и отсекая лишнее. Посёлок закрытый. Охрана на въезде – два КПП, круглосуточно. Периметр – надежный забор, камеры, датчики движения. Не Пентагон, но для гражданского объекта – серьёзно.
Муха не пролетит.
И обычно не пролетает.
А вот эта девочка прошла.
Час спустя пелену из мокрого снега и ливня разрывают фары внедорожника Тимофея. Подогнав под навес, Тим выходит из машины, в куртке, с ноутбуком под мышкой. Кивает мне и молча проходит в дом, сразу – в кабинет. Садится к мониторам, открывает ноут, подключается без лишней суеты.
– Показывай, что есть.
Прокручиваю запись. Тим смотрит, лицо каменное. Потом разворачивается.
– Сейчас вывожу поселковые камеры. У нас сейчас идёт замена оборудования на часть объектов, не везде ещё новые стоят. Но кое-что должно быть.
Работает быстро, пальцы по клавишам, один экран за другим. Снег на дорогах, фонари, пустые улочки. Час назад, два, три. Отматываем быстро, фиксируем каждое движение по особым меткам в файле. У Тимофея с этим все четко.
– Вот, – Тим тычет пальцем в экран, – период – вчера, шесть вечера. Камера у супермаркета.
Вглядываюсь в изображение на мониторе. Мокрая, дрожащая фигурка выходит из-за угла магазина. Значит, где–то уже успела промокнуть основательно. Тоже наблюдение. Крадётся вдоль стены, прижимаясь к кирпичу. Едва держится на ветру. Мокрая одежда, волосы закрывают большую часть лица, красный беретик выглядит скорее жалко, чем в самом деле защищает от непогоды. Отделяется от супермаркета и бредёт в сторону моего дома.
И почему–то у меня появляется стойкая уверенность в том, что девочка – не из наших мест. Что–то скорее интуитивное, чем основанное на логике.
– Она была внутри супермаркета? — спрашиваю и снова закуриваю.
– Неясно. Камера на входе ещё не подключена, меняли накануне как раз. Но вышла она явно оттуда.
– Это закрытая территория. Супермаркет – только для жителей поселка, чужак туда не пройдет. Даже если кто–то из гостей. Как она туда попала?
Тим молчит. Чувствую, как он прокручивает варианты.
– Проверь гостевые пропуска, – на всякий случай даю очевидный совет, – может, к кому-то приезжала. Не может человек просто появиться на закрытой территории.
– Уже проверяю, – Тим лезет в ноут, – так… За последние двое суток было всего три гостевых пропуска. Все – к конкретным домам, все на определенное время. Имена, фотографии, номера машин, всё есть.
– И?
Начинаю терять терпение, злость закипает. С трудом гашу эмоции. Чертовщина какая–то.
Ага, соблазнительная такая, заманчивая и нежная чертовщина, свалилась с высоченной температурой прямо … в мою постель.
– Никаких совпадений. Ни одна машина не задерживалась дольше указанного времени. Все выехали по графику.
– Значит, не через гостевой пропуск. Ну собственно, как и предполагал.
Тим откидывается, трёт лицо ладонями. Смотрит на меня.
– Марк Львович, я одного не понимаю. Девушка ведь как–то появилась на территории посёлка, не зарегистрировавшись на КПП. Прошла через супермаркет, но ее предыдущего маршрута нет на камерах. Дошла до вашего дома так, словно четко понимала, куда двигаться.
Молчу. Вспоминаю. Другую жизнь, другую пересеченную местность, другой дождь. Когда мы с группой обходили блокпосты, просачивались сквозь минные поля, двигались по лесу без дорог, без света, без связи. Когда каждый шорох мог быть последним. Я знал, как это делается. Я мог бы это сделать. И Тим мог бы.
Но эта девочка?
Она едва держалась на ногах. Температура под тридцать девять, мокрая насквозь, едва живая, явно еще и голодная. Это не выживальщик, не спецназовец. Так откуда у неё навыки разведчика-диверсанта?
– Тим, – говорю тихо, – она прошла через охраняемый периметр, не попав ни на одну камеру. Зашла в супермаркет, который открыт только для своих. Дошла до моего дома по посёлку, где реально ведь муха не пролетит без моего ведома. И всё это – с температурой тридцать девять, насквозь промокшая, после суток в тайге.
Тим смотрит на меня. Молчит.
– Кто она такая, Тимофей? – озвучиваю вопрос, на который не жду ответа от своего начбеза.
Тим работает с записью – увеличивает, фильтрует, пытается вытянуть чёткую картинку. Но картинка не идёт. Дождь, грязь на объективе, тусклый фонарь, который еле светит сквозь мокрый снег, — всё сливается в серо-белую кашу. И ещё берет на макушке. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу и щекам, закрывают половину лица. Девушка идёт, низко опустив голову, и видно только подбородок, да и тот – в тени от слипшихся волос и беретика, надвинутого на лоб.
– Лицо не вытащить, – Тим качает головой, – разрешение не тянет. Освещение – дрянь. Объектив заляпан, видно, что дождь всё заливал.
– Погоди, – я наклоняюсь ближе к экрану, – прокрути на десять секунд назад. Вот тут. Видишь? Она чуть поднимает голову, когда мимо фонаря проходит. И тут же опускает. Буквально на долю секунды.
Тим перематывает, останавливает, увеличивает. Мелькает фрагмент – нос, часть щеки, мокрая прядь волос, и тут же берет снова съезжает на лицо, как занавеска.
– Специально пряталась, – пожимаю плечами и продолжаю рассматриваю запись на замедленной перемотке.
– От камер? – Тим смотрит на меня.
– От камер. Да от всего. Она шла, низко опустив голову, и поднимала её только когда нужно было сориентироваться. Это не случайность, Тимофей. Это отработанная техника.
Тим молчит, и я вижу, как он прокручивает в голове то же, что и я. Девочка, которая сама едва передвигается от слабости, с температурой под тридцать девять, абсолютно мокрая – и при этом умело уклоняется от камер. Что-то здесь не сходится, и не сходится кардинально.
Чую, с такой гостьей сюрпризы не заставят себя долго ждать.
– Ладно, – я откидываюсь в кресле, – допустим, она прятала лицо. Но вот что меня действительно интересует. Смотри, Тим, – я тычу пальцем в экран, в маршрут от супермаркета до моего дома, – От магазина до меня – ещё несколько домов. Все жилые, во всех горит свет. Если она случайно попала на территорию, если она просто брела, не понимая куда, – она могла постучать в любой из них. В ближайший. В первый попавшийся.
Тим кивает, сосредоточенно просматривает те же кадры снова и снова.
– Но она прошла мимо всех. Мимо дома Соколовых – там свет горел, я помню. Мимо дачи Карелиных – они в тот вечер были, машины стояли. Мимо дома Севы Белова. И постучала ко мне.
– К вам, – подтверждает Тим ровно, – стойкое ощущение, что девочка точно знала, куда идёт.
– Вот именно. Не бродила наугад, не искала первый попавшийся кров. Она шла ко мне. Конкретно ко мне.
Тим трёт подбородок, глядит на экран, где застыла размытая фигурка в берете.
– По фото её никак не идентифицируем, – он пожимает плечами, – лица нет. Данных нет. Можно, конечно, по контрольным точкам попробовать, по росту, по телосложению, но точности – ноль.
– Пока отложим, – решаю я, – девочка с сюрпризом, и карты свои она не раскроет. Пока она спит и температурит, мы ничего от неё не добьёмся. Подождём пару дней, пока оклемается. А там уже и посмотрим.
Тим кивает, но потом встаёт, подходит к окну. Снег валит уже стеной, фонарь у крыльца едва пробивает эту белую мглу. Тайга за домом сейчас – сплошная заснеженная стена, и в ней ничего не разобрать.
– На всякий пожарный снял несколько проверенных бойцов, – говорит Тим, не оборачиваясь, – Пригнал сюда, на территорию. На тот случай, если понадобится оборона.
Молча усмехаюсь.
– Тим, рядом тайга. В случае чего я и сам справлюсь.
Он оборачивается и смотрит на меня. Без улыбки. В глазах тот самый спокойный, цепкий взгляд, который я знаю по горячим точкам. Тим не шутит, когда говорит об обороне.
– Осторожность не помешает, – говорит он, – кто знает, от кого бежала эта девочка. И кто может явиться по её следу.
Пожимаю плечами, но не спорю. Он прав, и мы оба это понимаем. Потому что если она легко прошла через наш периметр, значит, за ней могут прийти те, кто умеет не меньше.
– В лесу, – говорю я, – должна быть её машина. По её словам.
– Сейчас? В ночь? – Тим оживляется мгновенно, и я вижу, как в его взгляде загорается азарт охотника, – я готов хоть сейчас со своими людьми прочесать лес. Квадрат за квадратом. Найдём, Марк Львович, не переживайте.
– Стой, – останавливаю я его, – не надо людей. Если машина и вправду есть, завтра с головой хватит разведки квадрокоптером. Утром уже, при нормальном освещении. Девчонка вряд ли забралась бы в глухую часть – с её-то состоянием и физподготовкой. Значит, искать надо по просекам и открытым полянам. Где могла проехать машина.
Тим смотрит на меня долго, и потом его губы складываются в медленную, невесёлую усмешку.
– Марк Львович, – говорит он, и в голосе что-то среднее между уважением и настороженностью, – если она смогла проникнуть в ваш дом, пройдя через охраняемый периметр, мимо всех камер, мимо КПП – то не удивлюсь и другим визитерам. К этому лучше подготовиться.
Устало молчу, потому что ответить нечего. Тим прав.
И эта мысль – что девочка, которая сейчас спит у меня в спальне, свернувшись клубком под Зоиным свитером, может оказаться опаснее, чем кажется, – сидит в голове, как заноза, и никуда не уходит.
За окном тайга гудит. Ветер крепчает, снег валит всё гуще, и где-то в этой белой мгле, может быть, стоит брошенная машина девушки, а может быть нет. И мы не узнаем этого до утра.
– Ладно, – говорю я и гашу сигарету, – Квадрокоптер пускай над территорией уже на рассвете. А пока оставляй своих людей на периметре. И ещё, Тим...
– Слушаю.
– Узнай, кто за последние сутки выезжал из посёлка. Вне графика. Ночью. Внепланово.
Тим поднимает бровь.
– Думаете, кто-то вывез её сюда и бросил?
– Не знаю. Но если она не прошла через КПП – значит, кто-то ей помог. Или она нашла брешь, о которой мы не знаем. И то, и другое – проблема.
Тим кивает и молча выходит из кабинета. Дверь закрывается тихо. Я остаюсь один – с тремя мониторами, с остывшим виски и с размытой фигуркой на экране, которая направляется сквозь снег к моему дому, точно зная, куда идёт.
За стеной тяжело спит Дина.
Глава 5.
МАРК
Просыпаюсь от того, что затекла шея. Диван в кабинете – не кровать, и тело в тридцать девять лет напоминает об этом с первым же движением. Поворачиваю голову – хрустит. Гляжу на часы: пять утра. За окном темно, но снег чувствую – воздух другой, плотный, давящий, и тайга за стеклом стоит белая, придавленная, будто кто-то накрыл её огромной простынёй и забыл снять.
Память сама уводит в коварные воды прошлого.
Странно, как всё складывалось.
В двадцать лет я рвался на войн, горел жаждой подвигов, хотел проверить себя на прочность. Где край, за которым ломаюсь? Горячие точки дали ответ – я не ломался. Остервенело лез под пули за своих, вытаскивал раненых из-под огня, получал осколки – и вставал. Рёбра, нога, плечо – всё срослось, всё зажило, кроме чего-то внутри, что должно было остаться целым.
Не осталось.
Потому что адреналин – коварная штука, на которую легко попадаешься. Сначала ты рискуешь ради других, потом – потому что не умеешь иначе. Просыпаешься в тишине и задыхаешься. Тебе нужен грохот, риск, нужна та грань, где сердце колотится в горле и каждый вдох может быть последним. Я подсел на это по-настоящему и понимал – если не уйду сам, война сожрёт меня целиком, отдаст обратно обглоданной костью.
Ушёл.
Потому что меня ждала девушка.
Моя единственная, Люба.
Вернее, я думал, что ждала. Три года я жил образом моей страстной и желанной девочки – нежный голос, шелковые и длинные волосы, её искреннее «возвращайся живым» в каждом письме. Это держало меня там, в грязи и крови, последней живой ниткой. Единственной, за которую цеплялся.
А она в это время развлекалась с тем, кого я считал другом. Не дождалась. Не захотела. Просто нашла другого – поближе, потеплее, без осколков в теле и ночных кошмаров. С деньгами, на тот момент, весьма хорошими.
Правда, уже с семьей, детьми и штампом в паспорте, но Любу статус любовницы совершенно не смущал.
Я узнал о ее предательстве, лёжа в госпитале. Перебитое ребро, задетое лёгкое — ерунда, быльём поросло. А вот то, что я не мог до неё дозвониться – час, два, сутки – это уже не ерунда. Трубку не брали. Я думал – случилось что-то, авария, беда. Мозг уже выстраивал сценарии, как понесусь к ней через полстраны, пусть и едва живой, но доберусь.
А потом пришло сообщение.
Несколько слов.
«Марк, прости. Я не могу больше. Я встретила другого. Не жди. И не ищи.»
И всё закончилось. Перезванивать было бесполезно, номер заблокирован. Люба просто отрезала меня от своей жизни. Три года – и семнадцать слов на прощание.
Была ли в этом и моя вина? Была. Наверное, виноваты мы были оба и я – не меньше.
Искать ее я не стал, просто навел справки – жива, здорова и кажется вполне счастлива. Мстить ей тоже было просто глупо. Заглушил боль, вынул из себя всё, что было связано с ней, — как пулю из раны. Кровоточило, ныло, но зажило.
Любу отпустил, внутри все отболело и зарубцевалось. Не сразу, но однажды просто запретил себе о ней думать, вспоминать, чувствовать. Потеря, для которой нашлось лишь одно место – в моем прошлом.
А там, где было сердце осталась лишь бетонная плита. Тяжёлая, холодная, надёжная.
С тех пор – короткие связи, красивые и горячие женщины, секс без обязательств. Просто постель. Ничего личного. Я не позволял себе привязываться ни к кому.
И вот – Дина.
Думаю о ней и понимаю, что залипаю на мыслях о ней уже не первый раз за ночь. С тех пор, как она появилась на пороге – мокрая, дрожащая, с огромными серо-голубыми глазами, в которых паника мешалась с чем-то, чему я не нашёл названия. Она зацепила. Чем? Не знаю.
Красивых женщин в моей жизни было достаточно – и красивее, и доступнее, и уж точно без температуры под сорок в моей постели.
А эта – заставила меня спать на диване в собственном кабинете. Я уступил свою спальню. Постель, в которую не пускал ни одну женщину дольше, чем на ночь. И всё это – ради девочки, о которой я не знаю ничего. Имя, которое, скорее всего, тоже ненастоящее. История, которая гарантированно рассыпается при первом нажиме.
Навыки, которым неоткуда взяться.
И доверчивые, испуганные глаза, в которых хочется тонуть.
Что со мной не так?
За стеной Дина борется с температурой. Я лежу, смотрю в потолок и думаю – не о том, кто она. А о том, почему мне так важно, чтобы она осталась.
Из размышлений выдергивает шорох в спальне. Тихий, невнятный, но в предрассветной тишине дома он звучит отчётливо, как щелчок затвора. Сажусь на диване, напряженно прислушиваюсь. Оттренированный слух улавливает мельчайшие нюансы. Острожный скрип пружин. Босые ступни едва слышно касаются пола.
Дверь спальни открывается тихо и максимально аккуратно, но все же не бесшумно. Не умеет она тихо, как ни старается. Значит, не профессионалка. Остается только разложить по шагам, как она все же смогла обойти мою охрану.
Дина проснулась.
Слышу, как она крадётся по коридору. Шаги неравные, сбивчивые – один уверенный, следующий чуть спотыкающийся. Упрямая девочка. Куда направляется – уже понятно. Кухня, свет, гарантия тепла. Инстинкт больного зверька – тянуться к огню, к защите.
Девушка проходит мимо моего кабинета.
Мысль мелькает и застревает, как заноза. Не то чтобы это что-то значило – я сам предложил ей свою спальню, сам уступил кровать. Но звучит… как–то непривычно. Не похоже на меня, совсем.
Выжидаю. Считаю до тридцати. Встаю, накидываю свитер, иду за ней – бесшумно, по привычке, которую не вытравить ничем.
Сейчас на кухне горит тусклый свет – Зоюшка Сергеевна всегда оставляет ночник над плитой. Свет от вытяжки мягко заливает барную стойку рядом.
Дина стоит у кофемашины, спиной ко мне, в Зоином свитере, который свисает почти до колен. Волосы растрёпаны, влажные прядки прилипли к шее. Она мнётся у аппарата, не решаясь нажать – видимо, пытается вникнуть, как он работает. Тянется пальцем к панели и нерешительно зависает над выбранной кнопкой.
Неслышно подхожу сзади и нажимаю на кнопку двойного эспрессо.
Дина вздрагивает всем телом и резко оборачивается – и оказывается прямо у меня, между рук, которые я машинально выставил по бокам от машины. Лицо в нескольких сантиметрах. Глаза огромные, серо-голубые, с перепуганной пеленой и лихорадочным блеском.
Прикусывает нижнюю губу, взгляд уходит в сторону – вниз, вбок, куда угодно, только не ко мне.
Вот так и в прошлый раз. Прячет глаза, когда ей страшно.
Отступаю на шаг.
Даю возможность девочке успокоиться.
– Доброе утро.
– Доброе, – голос хриплый, тихий, но уже не тот, что вчера. Не умирающий.
Живой.
Кофемашина негромко шипит, наполняя кухню густым, непривычным запахом. Не особо люблю кофе, этот агрегат – скорее дань моде.
Дина жмётся к стене, обхватив себя руками, и я вижу, что её слегка трясёт озноб – не так сильно, как вчера, но всё ещё. Решаю не давить. Не сейчас. Не с температурой, не после мокрой прогулки по тайге. Если начну задавать вопросы – закроется, и всё.
Будет сидеть с каменным лицом и плести нелепые байки.
Потом узнаю все, что мне нужно. Способ найдется.
– Как спалось?
– Спасибо, хорошо, – красивая девочка врет, не поднимая глаз, – вы извините, что побеспокоила. Мне надо найти машину и двигаться дальше.
– Машину? – поднимаю бровь.
– Ту, что в лесу осталась. Заглохла. Я же говорила.
Чувствую нерешительность в ее голосе. Врут обычно именно так.
– Говорила. Дороги развезло, ночью не проехать. Только тебе для начала надо согреться нормально и поправиться. С температурой в тайгу – это не выезд, это самоубийство.
Дина морщится, открывает рот, чтобы возразить, но я уже продолжаю.
– Заодно надо купить тебе тёплой одежды. То, что на тебе вчера было – это явно не по погоде.
Она пожимает плечами и вдруг спрашивает, с лёгкой, почти неуловимой ноткой надежды.
– А те вещи, они ведь уже высохли?
– Кое-что высохло. Но этого мало для здешней осени.
Кофе готов.
Наливаю две чашки, одну протягиваю ей. Берёт обеими ладонями, обхватывает, греет пальцы. Отпивает маленький глоток и зажмуривается – то ли от ароматного пара, то ли от удовольствия, то ли от боли в горле.
– Ты ведь не из наших краев, так? – спрашиваю, стараясь, чтобы это прозвучало легко, без давления.
– Почему? – она поднимает взгляд, и на секунду я вижу в нём что-то настороженное, звериное, мгновенно оценочное.
Быстро гасит, прячет, но я успеваю заметить.
– Одета слишком легко.
Выдаю очевидное. Пока не хочу засыпать девочку вопросами. Попутно обдумываю варианты поиска информации. Камеры в доме работают, теперь лицо Дины можно будет прогнать по базам данных.
Разберемся.
Дина снова пожимает плечами – теперь небрежно, как будто это её не касается.
– Там, откуда я родом, сейчас все так ходят. На юге ещё тепло. А тут…
– А тут не нравится? – обрываю резче, чем хотел, и сам тут же жалею. Слова выходят раньше, чем успеваю их проконтролировать. Какой-то внутренний рычаг срабатывает – и всё, не остановить.
Что-то в этой девочке есть такое. Её защитить хочется, заслонить собой, отгородить от всего – от тайги, от преследователей, от холода. От всего, что заставляет её дрожать и прятать глаза.
Хотя, возможно, это умелая игра. Доверять ей не стоит.
Дина молчит. Ставит чашку на стол, и её взгляд становится ровным, закрытым. Не холодным, а именно закрытым. Как дверь, которую осторожно притворили, но не захлопнули.
– Важно не где, а с кем, – отвечает она тихо, и в голос ни вызова, ни жалобы. Просто факт.
И я чувствую, как она ускользает от меня. Не физически – она стоит тут, в двух шагах, пьёт кофе, греется у моей плиты. Но между нами опускается стена, тонкая и прозрачная, которой секунду назад не было.
Молча делаю глоток.
– Ясно, – бросаю с раздражением, и тут же гашу эмоцию.
Вдох, выдох. Спокойно. Это не Люба, это не предательство, это просто девочка с температурой, которая что-то скрывает и пока не готова раскрыться.
А значит, придётся держать себя в руках. Не давить, не давить, не давить. Дать ей время. И наблюдать.
– Допивай, – говорю ровно, – Зоя Сергеевна скоро встанет, позавтракаем. А после обсудим твою машину. Если она в лесу, значит найдем ее. Заодно посмотрим, может нужен ремонт.
– Что значит «если»?– мгновенно вспыхивает Дина и тут же опускает взгляд, – вы мне не верите?
Так-так, а вот это уже интересно.
Гнев лжеца на то, что его легенде не торопятся верить? Похоже на то.
Глава 6.
ДИНА
Стараюсь не смотреть на Марка. Но взгляд то и дело возвращается к этому мужчине.
Он сидит напротив, пьёт крепкий кофе, и я чувствую его взгляд – не давящий, не жёсткий, а какой-то… изучающий. Будто разглядывает меня со всех сторон, разворачивает, как карту, и сворачивает обратно. Но делает это так, что я бы и не заметила. Профессионально сканирует.
Ловлю себя на странном ощущении спокойствия.
– Может, перейдём на «ты»? – спрашивает Марк так буднично, будто предлагает сахар в кофе.
Смущенно открываю рот. Щёки горят, и я это чувствую – физически, как ожог, и спрятать нельзя, и объяснить нельзя.
– Зачем? – глупо спрашиваю и тут же проклинаю себя.
– Ты спишь в моей постели, – усмехается Марк, – обычно после такого странно обращаться к человеку по имени и отчеству.
– Вашего отчества я не знаю, – вру я.
– Оно тебе ничего не даст, – жестко парирует Марк.
Логика безупречная. И от этой логики ещё сильнее хочется провалиться сквозь пол. Но я только киваю, тихо, едва заметно, и опускаю взгляд в чашку.
– Хорошо. Давай на «ты».
– Сколько тебе, Дина?
– Двадцать два.
Марк поднимает бровь. Не удивлённо – скорее, оценивающе. Как будто что-то прикинул в уме и отложил.
– А тебе?
Странно и непривычно обращаться на «ты» к тому, чье имя было под запретом в том доме, из которого мне чудом удалось сбежать.
– Тридцать девять.
Тридцать девять. Семнадцать лет разницы. Целая жизнь между нами. И пропасть из тайн, которые в здравом уме лучше и не ворошить. Но придется, и я не уверена, что Марк готов выслушать мою настоящую историю.
Впрочем, вариантов нет. Придется действовать осторожно. Одно необдуманное действие и никто не гарантирует, что я снова не окажусь там, откуда удрала.
Марк пьет кофе молча, а я украдкой разглядываю его руки. Сильные, с жесткими мускулами и старым шрамом на запястье. Руки хищника. Но этой ночью они несли меня на руках так бережно, словно я была сделана из тончайшего стекла. Даже в полузабытьи я ощущала жар, исходивший от его тела.
Дверь кухни открывается, и входит Зоя Сергеевна. Сразу к плите – уверенно, как на привычный командный пост. Ставит широченную чугунную сковородку в духовку, зажигает конфорку.