Не время для человечности
- -
- 100%
- +
Я также хотел бы сказать несколько слов об отстранении, в частности – об отстранении от своих слов в целях собственной душевной безопасности. Как сказал мне один знакомый одного моего знакомого, будущее за отстраненностью. К сожалению, он ушел сразу после этих своих слов, очень неожиданно, еще до того, как я успел спросить, какого хрена это значит, но, словно уловив в воздухе мое недоумение, на ходу бросил через плечо: “Смысл в том, что по мере ускорения темпа жизни и роста числа переменных в уравнении устройства общества человек постепенно придет к осознанию своей полной беззащитности перед сложностью этой чудовищной формулы, едва описывающей весь экзистенциальный ужас существования, как придет и к мысли о том, что ничто не может быть воспринято всерьез, следовательно, в свои слова и поступки стоит вкладывать как можно меньше себя, достигая этого благодаря нагромождению на изначальный посыл стольких слоев иронии и рекурсии, что определить, где же правда, становится просто невозможно. Подобное самоустранение от однозначного и честного высказывания и принесет людям чувство защищенности друг от друга и мира в целом, а также освободит от груза ответственности за свои слова, брать которую на себя становится все труднее”. Я все равно ничего не понял, но этот набор слов показался мне весьма любопытным, и я решил включить его в свое выступление.
Я упорно продолжаю называть это выступлением – просто потому, что не знаю слова, которое описывало бы шоу без зрителей, артиста и физического воплощения всего процесса, происходящего исключительно в воображении. Да, из-за текстового формата это можно было бы снова назвать текстом, уточнить его как эссе, рассказ, заметку или что-то подобное, но текстовый формат, что читатель мог бы увидеть – это уже не оно, это остывающий труп, обманка, пустая оболочка. Вы прочли то, чего уже нет. Бац – и все, опоздали! Оно было лишь доли секунды, пока не набросило на себя одежду слов, букву за буквой напяливая глупый косный язык.
Образы – вот идеальная форма существования, что бы там ни говорили. Вот бы и я был только образом, не воображаемым человеком, а образом воображаемого человека. Существование в такой форме было бы идеальным способом отстранения от реальности, которая так часто бывает глубоко ошибочна в самых важных своих аспектах.
Нет, это не эскапизм – я не бегу от действительности, я выступаю против нее, я бросаю ей вызов, оспаривая ее объективность и даже смысловую нагрузку слова “объективность”, пусть пока и безуспешно. В том числе и поэтому на моем выступлении нет зрителей – я не люблю публичные дуэли, считая этот акт делом чести, касающимся лишь двоих.
Я не боюсь быть непонятым, ведь я не понят с самого начала и упиваюсь этим. В уединении. Воспевая это уединение как единственно возможную форму жизни творчества. В безопасности, защищенный от суждений и толкований. От гробовой тишины недоумения, словно намекающей на мою несостоятельность как художника. Ставящей под сомнение мое совершенство как человека, отрицающего необходимость любых рамок и надуманных ограничений, обозванных “нормой”. К чему отказывать себе в удовольствии самолюбования, зачем оставаться в границах вменяемости, понятия расплывчатого и условного, когда можно просто взять и… Написать это, не рассчитывая натолкнуться на стену понимания в тупике оказавшегося банальностью дрейфа мысли?
Впрочем, подобный формат все же имеет свои недостатки. В отсутствии аудитории я не могу сделать свое выступление интерактивным, не могу сымпровизировать забавный диалог со зрителем из первого ряда, не могу ответить что-нибудь остроумное на случайный выкрик из зала – не только потому, что начисто лишен остроумия, но всего лишь из-за отсутствия возможности такого выкрика, что, тем не менее, позволяет обезопасить себя от эмпирического доказательства моей обделенности чувством юмора, неуклюже скрываемой за самокритичными предусмотрительными обвинениями в оной обделенности, подразумевающими как минимум наличие самоиронии, которую принято причислять к тонкому юмору, несмотря на тот факт, что для этого достаточно всего лишь видеть со стороны свои недостатки и говорить о них вслух, что обычно принимается людьми весьма положительно из-за их подсознательной неприязни к самовлюбленным выскочкам. Кроме того, срок мой короток, а свое жалкое существование я влеку в форме воображаемого голоса в голове, от чего сильно страдают мимика и жестикуляция.
Постойте. Давайте лучше вернемся к причинам и целям. Лейтмотив выступления, как вы могли заметить, довольно прост. Это я. Все обо мне и для меня. Только я здесь имею значение, и это еще одна причина подобной уединенности – мне не хотелось бы угнетать аудиторию энергией своего нарциссизма, которой они бы просто не выдержали.
Некоторые вещи очень сложно принять без отвращения. Вот пример: мне кажется, что я достиг той черты, после пересечения которой уже нельзя быть чем-то определенным, являясь одновременно множеством всего, причем всего абсолютного и совершенного, иногда даже противоположного изначальной своей форме не в смысле направленности вектора, а в смысле количества векторов. Идеальный человек – это не человек. Идеальная мысль – это действие, истинный гуманизм – геноцид, человек, по-настоящему любящий детей, никогда не заведет ребенка, мастер сравнения не нуждается в сравнениях и так далее.
Может показаться, что я потерял нить выступления, но ее никогда и не было, так что все в порядке. Если бы у меня были зрители, мне пришлось бы их каким-то образом развлекать. Я не уверен, что у меня бы обязательно не получилось, но сам факт этого обязательства уже убивает все настроение.
Сложно быть мной. Не пытайтесь понять, куда вам. С одной стороны я хочу самовыражения в творчестве, хочу эмоционально раскрыться и быть искренним, с другой – считаю такие желания педовскими и малоприятными, чувствуя необходимость быть черствым и практичным мужиком, каким желает видеть меня общество, с третьей – понимаю, что общественные устои условны, и я в сущности никому ничего не должен, с четвертой – возражаю, что, нарушая общественные нормы, человек уменьшает свои шансы на счастье, ведь он нуждается в других людях и болезненно от них зависит, с пятой – замечаю, что осознанность и самоирония, разбавляющие инфантильное нытье, призваны подсознательно намекать другим, что я отношусь к себе критично, что среди людей высоко ценится, с шестой – отвечаю, что недостаточно замечать свою глупость, чтобы не быть глупым, с седьмой – вспоминаю, что сознание – искусственный конструкт, что лишает все мои споры с собой какого бы то ни было смысла, с восьмой – устало сажусь на пол и пять часов сижу, уставившись в стену, оставив попытки сосчитать эти дурацкие стороны.
Как кто-то может испытывать чувство любви большее, чем испытываю я? Я люблю – как любят горы, люблю – как любит шторм; люблю всеподавляюще, категорически, всеобъемлюще и неосознанно. Но разве кто может при этом чувствовать себя настолько же изгнанным и чужим в этой любви, каким чувствую себя я?
Равнодушие мира падает каменным дождем, сокрушая меня до костей. Каждая секунда гниет, проходя мимо меня, из-за страха перед необходимостью быть кем-то ставшего никем, кричащего повсеместно – и в никуда. Мои идеи вторичны, размыты и нуждаются в контексте, чтобы не выглядеть так, как они выглядят. Стихи превращаются в набор образов, проза стыдливо съеживается меж амбициозности и бедного исполнения, картинки случайны, музыка не создает атмосферу, посыл неясен, но все равно позорен и жалок, миниатюры тупиковы, диалоги глупы и каркасны, приемы избиты и недейственны, мое выступление совершенно не забавно – все не такое, каким должно быть.
Слова все лезут и лезут из меня, я путаюсь в их сетях, паникую, тороплюсь и не вижу никакого внятного завершения истории, которую написал о себе, пытаясь делать вид, что писал не о себе.
Счастья и смысла нет ни во мне самом, ни в мире вокруг меня, эти вещи рождаются лишь при особого рода взаимодействии между нами, но я давно разучился взаимодействовать, функционально уподобившись черной дыре. Я так глубоко зарылся в пустоту, что даже ее вычерпал до дна, вывернув наизнанку самую суть боли, бесконечно, как мантру, повторяя одно и то же: все вокруг до ужаса пустое и бессмысленное.
Но если бы кто разделял мой ужас искреннего прочувствования этой пустоты, то он бы не стал спрашивать, зачем я все твержу и твержу эти слова. Принять себя невозможно, так же как желать смерти или смириться с жизнью, поэтому все, что человеку остается – сожалеть о своем рождении, о том, что был вырван из хаоса пустоты, что его наказали формой, сослали в жизнь, чтобы наполнять слова смыслами, чтобы придавать чему-то значение, лишь пропуская через свое восприятие.
Я уже почти закончил – дописываю последние строки. Наступит такой момент в пространстве времени, когда другой я прочтет это и все вспомнит. Возможно, у этого другого меня найдется решение. А может и нет. Это глупо и странно – усесться в углу и выдумывать себе миры и историю, чтобы банальная и приземленная реальность не выбила из меня весь настрой, пока я описываю себя как неудачную первоапрельскую шутку, как ошибку в расчетах, как того человека, которому вечно кажется всякое, которому… К черту.
Это так же глупо и странно, как завершить выступление словами о том, что мой первый и единственный смысл – найти выход из этого лабиринта снов, проснуться и понять, кто я на самом деле”.
Вечер. Первый хороший вечер
Эта тревога в итоге все же нашла выход – и он сорвался в дальнее путешествие, стремясь исправить совершенные им ошибки. Однажды я зашел к нему в гости, в это уединенное убежище, где он прятался от прошлого, и не обнаружил хозяина дома. Лишь на столе в кабинете лежала короткая записка, в которой он с некоторым смущением объяснял причину своего исчезновения. Больше я о нем
ничего не слышал.
Документальный фильм “Жизнь и борьба Беспалова”Я сидел, невидящим взглядом уставившись в огонь, и казалось, что языки пламени плясали уже не в камине, а у меня в голове.
Вот я и дочитал повесть, которую сам подложил под свою же дверь, которую сам же и написал. Память обо всем, что описывалось в тексте, навалилась на меня внезапно, и это было слишком сложно принять сразу. В мире, который я знал, в котором я жил до сегодняшнего дня, не могло быть такого – однако, оно все же имело место.
Да, наделал же я дел. Сколько всего наговорил. И ведь все – о себе, в конечном счете ведь только о себе, заботясь лишь о себе, думая лишь о себе, дорожа лишь собой. И если в ком-то и видел ценность, если питал чувства – то не оттого ли, что видел отражение себя? Такова суть мира, такова и моя история, использующая идеи и людей как декорации для пьесы о себе самом. Так кого я могу винить во всем произошедшем, как не себя самого?
И сколько же времени прошло с тех пор? Судя по датам и косвенным признакам, около года, но, черт возьми, почему мне неустанно казалось, что это было десятилетия назад? Неужели что-то еще может быть как прежде, и если может, что же для этого нужно сделать? Какие горы свернуть, какие расстояния пересечь, какому дьяволу продать душу за возвращение человечности, возвращение чувств?
Я вновь и вновь задавал себе эти вопросы, хотя знал, что ответов на них нет и не будет. Возможно, именно поэтому я и придумал так много странного – в надежде отыскать их самостоятельно, исторгнуть из себя. Но ничего так и не вышло, и внутри была лишь прежняя пустота, а воспоминания о том, что раньше все было как-то иначе – закупорены, заперты в вакууме, и на миг захотелось уничтожить эту не дающую мне покоя память, уничтожить все, что осталось хорошего, чтобы мир пришел в свое естественное и идеальное состояние выжженной волей и обращенной внутрь себя ненавистью пустыни.
Но разве я не пробовал уже сделать это? Разве не именно такое решение привело меня сюда, в этот дом, в это утро, которое все же нашло меня, догнало и оглушило хуком из прошлого? Похоже, бежать от себя действительно бесполезно, но как можно было верить, что удастся скрыться от врага, которого ты сам носишь в себе? Если действия не приносят результата, если бездействие ничего не упрощает и не облегчает, то все, что остается – действовать иначе. Бесконечно перебирать ключи, пока не найдешь нужный – или пока не умрешь от старости с бесполезной связкой в руках.
Решение пришло, в этом я не ошибся. Но теперь я не был уверен, что оно сработает, ведь не сработало ничего до этого. Только в сказках герой все же обязательно побеждает в конце, а мы живем если и в сказке, то в очень плохой и странной, из тех, что не принято рассказывать детям, что пугают и завораживают, когда слушаешь их у костра – вечером, в окружении темноты и гниющих листьев, наедине с человеком, которого видишь в первый раз; и так похож он на какого-то духа леса, что уже дорисовываешь в воображении корону из черных ветвей на его голове.
Я потушил огонь в камине, надел пальто, закинул на плечо дорожную сумку и у самой двери оглянулся на то, что казалось мне домом, пытаясь найти в себе сожаление. Не найдя ничего подобного, я удовлетворенно кивнул и ступил за порог.
Куда приведет меня эта дорога? Конечно, сперва она приведет меня на железнодорожную станцию, но что будет дальше? Куда мне идти, если нет ни карты, ни указателей, ни проводников?
Ответ я нашел, бросив взгляд на небо, удивительно чистое и безоблачное в эту ночь – казалось, что весь мрак, смог и чернота спустились с небес на землю, укрыв от человека посреди безграничного простора его дорогу. Я отчего-то улыбнулся – искренне и неподдельно, как не улыбался уже очень давно – и сделал первый шаг в эту клубящуюся темноту, пусть даже не зная, что в ней таится, и сколько лет мне придется идти, и дойду ли я вообще. Вскоре я скрылся в черном тумане ночи, и звуки моих шагов затихли, оставив после себя лишь звенящую тишину.
А в небе все так же сияла М.К.Б.Э. – звезда из невероятно далекого скопления, ставшая когда-то для меня путеводной и все еще занимающая свое место на небосводе.
Если я в чем-то и был уверен, так это в том, что буду идти, пока вижу ее негасимый свет – неважно, куда и как долго, ведь, каким бы ужасным все вокруг ни было, я никогда не перестану верить в чудо.
Послесловие. Весть о свободе
Любой выбор может делать только тот, кто будет в ответе за его последствия, какими бы они ни были. И чем менее они предсказуемы, чем они масштабнее, чем больше людей затронут – в любых аспектах, даже непрослеживаемых, неочевидных, косвенных, долгосрочных – тем большей должна быть степень контроля над этим выбором со стороны каждого потенциально затронутого субъекта, и меньшей – степень свободы того, кто выбор непосредственно делает.
Огюст Финезский, “Анатомия власти”В большом помещении, которое эти чудилы использовали в качестве зала ожидания, склада и комнаты отдыха, нас было двое. Другой – тип в сером костюме, с отсутствующим видом занимающий второе кресло в комнате. Он смотрел в блокнот, который держал на коленях и, наверное, читал. Сложно было сказать точно, потому что глаза его не двигались. Иногда он делал в блокноте короткие пометки. Этот человек казался мне довольно странным на фоне общего тона происходящего – он был будто бы нездешний, что-то вроде судьи на матче или офисника на обеде в пабе, фоном и вполуха слушающего телевизор над барной стойкой, готовящегося по завершении литра лагера и легкого гарнира вернуться в свой родной офис. В комнате стоял бильярдный стол, но я был совершенно уверен, что этот тип не согласится сыграть партию, чтобы скрасить ожидание. Скорее всего, он даже не обратит на меня внимания, предложи я ему это.
Так что мне оставалось лишь сидеть и размышлять. Впрочем, в последнее время я в основном активно действовал, и мне довольно редко выпадала возможность подумать о подоплеке своих действий. Почти все приготовления были сделаны, и оставалось лишь несколько последних шагов к исполнению плана. Только что я потерпел досадную неудачу – потерял свою зверушку и отпустил одного из сопляков живым. Где его теперь искать? Остается рассчитывать на моего нового помощника. Помог с ритуалом – ступил на скользкую дорожку, и теперь его будет куда проще убедить в том, что бывшего друга нужно найти и убить. Но с ритуалом получилось, конечно, не так гладко, как я рассчитывал. Чертов наркоман ломался три дня, наверное, всю свою жизнь прокручивал, обдумывал. Как же он боялся, что я его обману. И все же рациональность победила, и он сделал свою половину дела – впрочем, он был уверен, что у меня уже есть вторая половина, но блеф оправдался. Со второй не будет сложнее, привычная схема – потеря, шок, боль, гнев, тучи сгущаются, Авель идет на поводу у своих эмоций, и я переношу все это обратно на текущий цикл, к наркоману, и две части ключа соединяются. А уж то обстоятельство, что на меня вышли эти оригиналы с татуировками, и что мы довольно быстро сошлись во мнениях, и что благодаря невероятно удачному стечению обстоятельств они даже вызвались помочь мне в организации всей заварушки и доставке в нужное место Авеля, весьма радовало и упрощало задачу. Хотя это и показалось мне весьма подозрительным со стороны актеров театра, который я намеревался спалить дотла, можно было считать, что я в этом спектакле тоже своего рода актер, которому досталась роль шаблонного антагониста.
Так что же? Я уже давно не сомневался в том, что поступаю правильно – слишком много подтверждений своей правоты я встретил на этом долгом пути. Единственное, что меня беспокоило и немного печалило – то, что после завершения плана я не смогу приобщиться к тому, что воплощу в жизнь. Я, как своеобразная вариация Прометея, отдавал людям зажигалку и оказывался перед необходимостью бросить курить. Ну, можно считать, что это было своеобразной платой за осуществление мечты. Да и не стоит унывать заранее, быть может, среди всех снов я найду тот, за которым мне будет наблюдать не менее интересно, чем быть его участником. Выбор у меня будет максимально широкий.
Я так увлекся фантазиями о том, насколько интересными и необычными могут быть ожидающие меня истории, что не заметил, как в комнату вошли те, кого я ждал. Человек в плаще и маске, за которой, насколько я помнил, под левым глазом у него набита римская пятерка поверх спирали. Вместе с ним – тип с наружностью и повадками агента спецслужб под прикрытием, что значило одновременно максимальную заурядность и непримечательность вместе с очень внимательным взглядом и обманчиво расслабленными движениями и позой. Агент заговорил первым.
– Я буду сотрудничать с твоими друзьями, со стороны их конкурентов. Мы все обговорили, я доставлю тебя в нужное место и дам сделать все, что потребуется. Меня ждут в наблюдательном пункте через час. Готов?
Я коротко кивнул и встал с кресла. Что ж, вот и начался последний этап плана. Места и времени для сомнений больше нет, осталось лишь дать произойти тому, что должно.
V. В МАЛОЙ ОДИССЕЕ КОШМАРОВ
Самая большая ошибка, которую может допустить человек, есть вера в наличие у вселенной воли, персонификация сил, действующих в мироздании, предположение, что за ними стоит чей-то свободный выбор. Поняв, что у вселенной нет воли и свободы, человек поймет многое. Что нет судьбы помимо судьбы, которую он творит сам. Что нет справедливости помимо справедливости, которую он несет сам. Что нет смысла помимо смысла, который он создает сам. Что нет добра и зла помимо добра и зла, которые он сеет сам. Что нет истины помимо истины, которую он выбирает сам. Что нет закона помимо закона, который он пишет сам. Что нет неволи помимо неволи, в которую он заключает себя сам. Что нет свободы помимо свободы, к которой он готов сам. Что нет различий помимо различий, которые он находит сам. Что нет выбора помимо выбора, который он определяет сам. Поняв это, человек сбросит свои оковы и будет готов к перерождению.
Неизвестный автор, “То, что спрятано”Часть первая. Одиссея начинается
Номер третий. Код – 122. Классификация: обычный день, реален-нереален, параллельно. В игру вступает технология, позволяющая увидеть альтернативное развитие событий в заданном отрезке времени. Особенность в том, что в системе происходит сбой из-за конфликта с внешним фактором, и вывод зацикливается. Конечность циклов – не определена. Порядок прямой и обратный.
Отрывок из неизвестной ночной телепередачиПролог
Меня всегда забавляло, как человек не может отличить сон от яви. Какими бы странными и нелогичными ни были сны, всю их странность и глупость человек понимает, лишь проснувшись и вспомнив законы реального мира. Реального ли?
Винченцо Монтильери, “Ленты, круги и петли”Начать стоило бы с того, что будет в конце. А в конце главный герой будет мертв – окончательно, обыденно и без права на обжалование. Не сомневаюсь, что таким странным приемом уже кто-то пользовался, но я ведь не оригинальничать собрался, а рассказать историю; и история эта вовсе не принадлежит какому-то одному человеку, чтобы интригу его судьбы ставить выше необходимого порядка повествования. Если я говорю о том, что случится в конце, значит, значение имеют не сами события, а их интерпретация с полученной форой, ведь некоторые вещи проще воспринимаются в перспективе. Поэтому я еще раз вернусь к тому, с чего начал: в конце главный герой будет мертв. Разумеется, речь идет не о конце жизни, ведь в чем смысл подчеркивать смертность смертного? Речь о конце этой повести. Сколь коротка повесть, столь же коротка и жизнь ее обитателя, уже неторопливо шагающего навстречу своей смерти, наивно полагая, что он направляется всего лишь на вокзал.
Нестройные ряды букв сыпались вместе со снегом вниз, на бледно-желтую тротуарную плитку Вокзальной улицы. Вокзальная улица бесхитростно вела к вокзалу и заканчивалась маленькой полукруглой площадью, что упиралась в двухэтажное здание с залом ожидания и кассами. Это была столь же непосредственная в своем названии Вокзальная площадь – одна из самых скромных в своем роде, настолько скромных, что даже площадки перед иными шаурменными будут побольше. В отличие от Вокзальной улицы – длинной, идущей в гору, дающей время подумать и передумать – Вокзальная площадь просто ставила человека перед фактом. Вот ты, вот поезд, и выбор у тебя невелик. Сейчас, несмотря на праздничный день и вечернее время, площадь была почти безлюдна.
Нестройные ряды букв сыпались не просто так, они постепенно превращались в человека, идущего по уже немного знакомой нам улице. Если я забыл упомянуть, что в этот вечер было снежно – сейчас самое время, потому что каждый раз, когда ветер ударял снегом в чернильного человека, тот становился чуть цветнее, словно в снегу были спрятаны микроскопические шарики с краской, причем каждый из них попадал туда, куда нужно, иначе человек бы выглядел куда забавнее. Но шарики лопались именно там, где должны были лопаться, и он оставался неприметным, даже обретая цвет.
Человек что-то записывал на ходу в телефон, ни на секунду не отрывая взгляд от текста, который начал писать однажды, в июле, в дождь, не подозревая, что точку поставит в совсем другом году, в другом городе, в снег, в другом телефоне. И – что совсем невероятно – это сделает уже не он. Но пока человек не знал ни о собственной скорой кончине, ни о судьбе своего текста. Он просто шел, печатал и очень тихо шептал слова на странном языке, похожие на шумерские заклинания.
Вдруг он остановился и поднял взгляд на одно из окон последнего дома по улице Вокзальной. Окно было на третьем этаже, под самой бойницей чердака. В окне горел тусклый свет, и видны были очертания комнаты. А еще – за окном стоял я и внимательно смотрел в ответ, на этого немного странного человека, про которого я еще толком ничего и не сказал, кроме как объявил о его неминуемой смерти. Терпеть не могу, когда на меня кто-то настойчиво пялится, особенно с такой безмолвной претензией, что читалась у него на лице – хотя я, честно говоря, еще не решил, что должно читаться у него на лице. Наверное, он что-то заподозрил. Наверное, у меня была гримаса убийцы, хотя тут дело не в моих намерениях относительно придуманных людей, а в том, что мне с некоторых пор приходится носить куцую бородку, чтобы только меня не называли маньяком. Ну что поделаешь – такое уж лицо.
С трудом отвернувшись от окна, я вернулся в кресло, положил на колени ноутбук и отхлебнул из зеленоватой бутыли. В комнате чего-то не хватало. Я потушил свет, напечатал пару строк в ноутбуке, на окне появилась сверкающая разноцветными огоньками гирлянда и негромко заиграла музыка. Кажется, это был третий акт песни “Ritual” группы Nemrud. Мне нравились первые секунд пятнадцать, когда в мелодии было что-то то ли космическое, то ли магическое. Самая подходящая музыка для того, чтобы сказать: этот рассказ написан не совсем в жанре реализма. Я сидел, смотрел на огоньки и думал об уместности отсылок. Когда я снова подошел к окну, чернильный человек все еще стоял внизу. Я распахнул створки и спросил, что ему нужно. Тот ничего не ответил, но сделал знак спускаться. Я еле слышно чертыхнулся, надел пальто и шапку, засунул ноутбук в сумку и закинул ее на плечо. Еще раз оглянув комнату, я решил взять с собой зеленую бутыль и выкидной нож. Закрывая вхоную дверь снаружи, я остановил время внутри этой маленькой квартиры на пятом этаже дома по улице Вокзальной. Уже спускаясь по лестнице, я подумал, что теперь чернильному человеку нужно более приличное имя. Мне показалось, что имя Питер ему вполне подойдет.