Не время для человечности

Не-интерлюдия первая. Поступь фатума

Ход времени – лишь иллюзия. Многое в нашем восприятии мира иллюзорно. Кроме смерти. Смерть всегда и для всех предельно реальна.

Солдаты нет-нет, да и поглядывали на него, скашивая глаза, но не смея повернуть головы. Староста виновато прятал глаза. Артиллерист откровенно пялился. Офицер – гладко выбритый хлыщ с острым подбородком – равнодушно окидывал взглядом конструкцию, оценивая ее работоспособность. Человек с петлей на шее никуда не смотрел – точнее, он смотрел уже в вечность. Снег сыпал гигантскими хлопьями, укрывая землю и одежды участников этой странной сцены на опушке леса, словно желая скорее похоронить ее под белой толщей, не дав случиться тому, что должно было произойти с минуты на минуту. Но судьбу было не остановить, и довольно скоро все действительно случилось: раздался выстрел, и человек с петлей на шее устремился вниз, со скалы. Веревка разматывалась с бешеной скоростью, но все же достаточно медленно, чтобы плохо стало каждому из присутствующих. А потом…

Я обрушился на пол, потому что плохо закрепил чертову веревку. Хрипло матерясь, я встал на ноги, пнул табуретку, попытался разорвать веревку пополам, выкинул ее в окно. Дернулся было и сам, но сразу передумал – неохота было отвлекать прохожих от их дел делами своими. Мне ужасно не хотелось пить таблетки, потому что этот способ казался слишком женским, скучным и каким-то тягуче-неприятным. Но ни пистолета, ни ритуального меча у меня не было, а лезвие и ванна были еще отвратительнее таблеток. Так что я открутил крышку пузырька со снотворным и опрокинул содержимое в ладонь.

Когда вместо горсти таблеток из пузырька высыпался миниатюрный человек – это было несколько удивительно. Впрочем, я удивлялся только первые пару секунд, а потом быстро сообразил, что все это значит – даже раньше, чем этот мелкий тип заговорил. Я устало вздохнул и уселся на стул, а затем помог ему принять более-менее устойчивое положение. Человек был размером с флэшку, немного пухлый, лысый и, насколько мне было видно, имел какое-то хронически ехидное выражение лица. Распрямив свой фрак, он пару раз прошелся взад-вперед по столу, затем остановился рядом с крестиком, который я снял с шеи до своего восхождения на табурет. Брезгливо потрогав крестик носком ботинка, человек спросил:

– А ты, судя по всему, поклонник перекрестков?

Я только слегка улыбнулся и вопросительно мотнул головой в ожидании момента, когда он перейдет к делу.

– Хорошо, я вижу, ты человек практичный. Что ж, не будет тянуть. Цену ты знаешь, как я понимаю?

– Душа или что-то вроде того?

– Ну да, можно так это назвать. Но если быть более точным – твоя вечность.

– А ты в курсе, что тебя так много раз изображали лжецом, выполняющим свою часть сделки не так, как нужно, что мне очень сложно тебе доверять?

Толстяк расхохотался, схватившись за живот. Отсмеявшись, он хитро подмигнул.

– Давай раскрою тебе небольшой секрет. Вы, люди, по природе своей ничтожны, и из-за одной неопределенной силы не можете стать ничем выдающимся, потому что кривая ваших личных способностей стремится стать прямой. Абсолютно все, кто добился в жизни чего-то стоящего – по вашим меркам – сделали это благодаря мне. Все, в чьих сюжетах я показан обманщиком, донесли их до тебя только с моей помощью – иронично, правда? А в общей сложности на данный момент у меня около двухсот миллионов действующих контрактов. Просто о нашей встрече человек забывает сразу после подписания – или отказа.

– И многие отказываются?

– Примерно каждый седьмой. Это или верующие – те, кто выжил, не попытавшись прикончить меня сразу, как только я представлюсь, или слишком подозрительные скупердяи. А атеисты, как бы это забавно ни звучало, вообще меня не видят и не воспринимают.

Я покачал головой и уставился в окно. Дьявол нетерпеливо поцокал языком.

– Так чего ты хочешь в обмен на свою вечность? Из-за чего ты был готов умереть?

– Я думал, что желания любого человека открыты тебе. Это не так?

– Так-то оно так, но тебе стоило бы сказать это вслух, раз уж ты опасаешься мошенничества с моей стороны. Иначе может оказаться, что ты продал душу за червивую сливу.

– Хорошо, это звучит здраво. Но я не могу сказать этого вслух – по определенным причинам, о которых даже ты не знаешь.

– Почему нет? Мы здесь одни. Ты можешь быть откровенен, ведь мне нет дела до того, что происходит только между людьми и не затрагивает мои интересы.

– Ты ошибаешься. Мы здесь не одни. Есть вещи, о которых знаю только я – в силу того, что я здесь представляю. Так что я, пожалуй, напишу свое желание на бумаге.

Я действительно взял чистый лист бумаги и написал несколько предложений. Это заняло около получаса, потому что мне приходилось обдумывать каждую букву, ища в формулировке слабость и возможную лазейку, которой мог воспользоваться мой новый знакомый. Выверив все до запятой, я положил бумагу на стол перед ним. Дьявол прочитал условия сделки без тени эмоции на лице.

– Хорошо. Если это твое окончательное решение, то мы можем подписать это, и сделка вступит в силу.

– Подписать кровью?

– Да нет, чернил будет достаточно. Я уже давно не использую кровь – это ужасно непрактично и несколько негуманно. Впрочем, если хочешь – можешь для антуража расписаться красными чернилами.

Взяв в руки ручку, я занес ее над контрактом и, почти без раздумий и сомнений, подписал. Что было удивительно, так это то, что сразу после финального росчерка у меня не возникло никакого ощущения, будто я совершил чудовищную ошибку. Терять все равно было уже нечего, а призрачный шанс на то, что дьявол выполнит свою часть сделки добросовестно, был лучше полной пустоты и безнадежности.

Мой гость оставил свою подпись – она оказалась на удивление невзрачной и простой – рядом с моей, деловито свернул бумагу и, отвесив шутливый поклон, принялся старательно растворяться в воздухе.

– До встречи, уважаемый! – успел сказать он, прежде чем окончательно исчезнуть.

Мое “пока” повисло в воздухе невостребованным облачком пара. Я несколько минут посидел, оценивая случившееся, а потом оделся и вышел на улицу, где уже начинался снегопад. Нужно было многое сделать, а времени оставалось мало. Приближалось Рождество, но впервые в жизни это не вызвало во мне никаких эмоций. Уж с кем с кем, а с Христом мне было теперь точно не по пути. Но украшенные гирляндами витрины светили все так же ярко, а звуки рождественских песен звучали все так же отчетливо. Похоже, электрическому богу было наплевать, что у меня больше нет души. Точно так же, как было наплевать и мне – я шел и ехал сквозь праздничный город, уже едва помня о том, что случилось. Но каким-то странным образом я был совершенно уверен, что этим вечером случится то, о чем только я и мог думать. И это было здорово.

…А потом веревка перестала разматываться, и человек прекратил свой короткий полет – резко, страшно и бесповоротно. У многих из солдат дернулись лица, староста позеленел, артиллерист отвернулся и уставился на пролетающую в небе стаю птиц. Офицер глянул вниз, удовлетворенно хмыкнул и, достав из ножен шпагу, резким ударом перерубил натянувшуюся под грузом тела веревку. Через пару секунд снизу раздался короткий всплеск воды, и затем все стало тихо.

В некотором отдалении от места событий стоял и тихонько посмеивался в кулак лысый толстячок во фраке.

Впрочем, через несколько минут после казни с ним случилась неприятность: когда он уже шел прочь от сцены, на которой развернулась очередная спланированная им трагедия, откуда-то сверху на него со скоростью молнии обрушился серебристый росчерк чего-то вроде пера. Или авторучки. Дьявол завалился на бок и выронил из рук пухлый кожаный портфель, которого до этого момента при нем, кажется, не было.

Из портфеля вырвалась вспышка света и устремилась на восток – туда, где ее прежнего владельца ждало… Искупление? Повторение? Воскрешение? Или, чем черт не шутит, даже все сразу.

Не-глава первая

Никто не занимает человека больше, чем он сам, в особенности то, кем он мог бы быть.

Это было ужасно: на все про все – всего пять часов, меня клонит в сон, вокруг – сплошной салон поезда, движущегося из одного промежуточного места в другое, а рядом сидит и заглядывает в мои записи человек, которого еще полдня назад не существовало. Словно этого мало, сквозь пелену творимых на ходу событий пробивалось что-то угрожающе реальное. Угрожающее проблемами там, где я не мог ткать сюжет, будто гобелен; там, где я был никем. Иногда эта реальность принимала форму знакомых голосов, даже слабое эхо которых доносило высшей степени беспокойство и тревогу их обладателей. Впереди было слишком много всего, чтобы я мог успеть описать до того, как эти события произойдут. Поэтому на меня поочередно накатывали то паника, то бессилие.

Питер оказался разговорчивым малым, и мне пришлось довольно долго отвечать на его вопросы, касающиеся того или иного аспекта бытия, по поводу которого ему срочно понадобились объяснения от высшей инстанции. Я пытался несколько раз намекнуть, что с его стороны несколько самонадеянно отрывать бога от работы, но этот человек умело делал вид, будто не понимает намеков. Его интересовало все – смысл жизни, будущее, посмертие, вопросы морали и, конечно же, его собственные личные интересы. Я сумел слегка умерить его пыл, только прямо заявив, что он перепутал меня со справочной конторой.

Ох, нужно было поспешить, иначе все это грозило затянуться, оборваться в начале и вообще превратиться из повести в роман. Поэтому я позволил себе промотать время немного вперед – к моменту, когда мы с Питером сошли с поезда (он так задумался о чем-то, что чуть не врезался в скиновского вида парня в черной кожанке и темных очках) и двинулись сквозь укутанный снегом огромный город куда-то вперед, даже мне неведомо куда. Питер, кажется, вполне привык к моему обществу и, что самое приятное, перестал задавать свои ужасные вопросы. Мне было ужасно жаль, что ему придется скоро умереть, но пока что он шагал рядом, глядел по сторонам и впитывал в себя окружающее пространство с его людьми, звуками, светом и атмосферой. Я же искал среди всего этого то, что должно стать частью сегодняшней истории. И через какое-то время я нашел первое такое место, на одной из широких улиц, зажатых в тиски высоких домов с колоннами и барельефами.

Это была закрытая терраса, прилегающая к кафе “Центральное”. Как я и рассчитывал, Питер сразу оживился.

– Я помню это место. Много лет назад, на Новый Год, я заходил сюда с бабушкой, а потом мы ходили на каток – он тоже тут недалеко… Я даже помню, что я ел! Молочные эклеры с апельсиновым соком…

Питер выглядел ошарашенным. Он явно не ожидал от своей памяти чего-то в этом роде. Я усмехнулся и предложил зайти внутрь. Мы остановились у длинной стойки напротив окна, и я собрался к прилавку.

– Тебе, я так понимаю, эклеры с соком?

Питер задумчиво кивнул, все еще пребывая в легком шоке от неожиданно объявившихся детских “воспоминаний”. Я взял себе бутерброды и кружку светлого пива, ему – эклеры и сок.

Мы сидели за стойкой и ели, наблюдая в окне, как люди проходят мимо – быстро и медленно, поодиночке, парочками или в компаниях, веселые и не очень, праздничные и будничные. Иногда кто-то заходил в кафе, впуская вместе с собой клубы морозного воздуха. Люди смеялись, болтали, перешептывались и переглядывались, касались друг друга и встречались глазами. Продавщицы и бармен носились вдоль прилавка, и на нем то и дело появлялась еда, слышен был непрестанный звон монет, бокалов и стаканов, а из колонок под потолком то тихо играл какой-то лаунж, то вдруг раздавалось классическое “джингл-белз”, которое так же внезапно сменяли Wham! со своим “Прошлым Рождеством”. Есть в календарном году такие дни, когда все вокруг подчинено одной идее, которая сквозит во всем вокруг. Конец декабря – как раз такое время. На улице собака погналась за кошкой, погоня продолжалась секунд десять, прежде чем кошка успешно скрылась в какой-то щели в стене дома, оставив преследователя в недоумении вилять хвостом. Мы с Питером отметили счастливое спасение кошки двумя кружками пива, а затем встали из-за стойки и вышли наружу.

Разумеется, вдохновленному иллюзорными воспоминаниями Питеру захотелось покататься на катке. Пока он натягивал коньки, выходил на лед и неумело нарезал круги, то и дело теряя равновесие, я сидел у бортика, пил из своей зеленой бутыли и печатал дальше, стараясь превратить линии историй в один красивый узор. Пока что у меня не получалось. Кто придумал глупости о том, что бог всемогущ?

Через некоторое время ко мне подошел один мой хороший знакомый. Закатив глаза при виде его топорщащегося на спине пальто, я отложил ноутбук в сторону. Михаил сел рядом у принялся следить взглядом за рассекающим по льду Питером. Наконец он созрел для того, чтобы задать вопрос.

– А это точно необходимо?

– Да, другого способа нет. Ты не представляешь, как мне самому тяжело это делать, но – я повторюсь – другого способа нет.

– Какой это уже раз?

– Четырнадцатый.

– А сколько еще у него впереди?

– Я не знаю. Это будет продолжаться до тех пор, пока я не замечу изменений. Но даже потом ему придется продолжать – пока пути назад не останется, и грех не будет искуплен.

– Это жестоко – каждый раз заставлять человека поверить, затем потерять веру и умереть без нее, в полном отчаянии и одиночестве.

– Он не одинок. Я всегда наблюдаю за ним, и каждый раз – словно вместе с ним умираю. Но я не жесток, иначе выбрал бы короткий и простой путь, который бы, однако, привел его и всех их в куда более прискорбное положение.

– Я знаю. Просто мне больно смотреть за тем, как ты убиваешь себя в попытке спасти то, к созданию чего не был причастен.

– В этом и весь смысл, и лучшие из них уже давно это поняли.

– И что же ждет его на этом круге?

– Беззаветное посвящение себя другому человеку.

– Это звучит не так уж и трудно. В чем тогда здесь подвох?

– Он не должен расценивать это как жертву. Не должен жалеть себя, рассчитывать на взаимность, считать справедливость неизбежной, а себя – мучеником, которого ожидает награда. Он должен принять свои чувства и порывы как величайший дар и понять, что в нем самом нет ничего особенного.

– Если в нем нет ничего особенного, почему тогда ты столько с ним возишься?

– Я не говорил тебе, но в его падении есть моя личная вина и ошибка. И я твердо намерен все исправить. А тебе пора, он уже возвращается.

Михаил торопливо попрощался со мной, встал и скрылся в толпе спешащих в метро людей. Питер подошел ко мне с довольным выражением лица, тяжело дыша, раскрасневшийся. Я дал ему время постоять и перевести дух, а затем мы продолжили бесцельную прогулку по рождественскому городу.

Вскоре в одном из переулков, занесенных снегом, мы нашли ее – завернувшись в кусок тонкой и рваной ткани, она сидела у стены дома, по щиколотку в снегу, без малейшего движения. Возможно, это было как-то связано с тем, что она была уже два часа как мертва.

Не-интерлюдия вторая. Лживые строки культовых песен

Феникс, птица, что возрождается в пламени, наряду с уроборосом, змеем, что пожирает свой хвост, является невероятно древним символом перерождения и бесконечного течения времени, как и его цикличности. Нет никаких сомнений, что все цивилизации людей были хроноцентричны и мыслили категориями различных циклов.

Было что-то завораживающее и пугающее в том, как выглядела эта девушка. Она шагала сквозь завесу снега, и ее волосы развевались на ветру. Тот же злой ветер трепал тонкую длинную кофту без пуговиц, стараясь изо всех сил вырвать полы этой кофты из рук своей жертвы. Обута она была в старые и дырявые ботинки, единственным смыслом которых в такую погоду было лишь внешне укрыть ноги – хотя бы от испуганных, сочувствующих и осуждающих взглядов прохожих.

Впрочем, даже этот смысл терялся, когда вы понимали, что ее никто не замечает. Она просто шла в толпе, вся – как еще один порыв ветра, только медленный, прибитый телом к земле и напоминающий человека. Она была поразительно красива каждую секунду своего дрожащего пути вперед, непонятно куда, а особенно прекрасной выглядела, когда поднимала огромные блестящие глаза вверх, к небу, слегка приоткрывая рот в тихом вздохе, который освобождал густые клубы пара, на несколько секунд окутывающие ее лицо.

Из окон квартир, с фонарей, с витрин магазинов и кафе на первых этажах домов на ее лицо падал желтый свет ламп, оранжевый свет уличного освещения и разноцветные огоньки гирлянд. Какой-то неуловимый свет и сама она давала всему вокруг, но он отчего-то не отражался ни от одной поверхности, словно летел до любой из них вечность.

Ни в одно из этих зданий она не могла войти, чтобы погреться. Как бы долго она не шла к какой-нибудь из дверей, та не становилась ближе ни на метр. Поэтому у девушки не оставалось другого выхода, кроме как продолжать идти и дрожать от холода. Но вскоре силы покинули ее, и она свернула в узкий переулок, заставленный машинами. Уселась у стены дома, постаралась завернуться в кофту так, чтобы не оставить ни одной лазейки для ветра, но это у нее, разумеется, не получилось.

Тогда она достала из кармана джинсов пачку сигарет и закурила, скорчившись над сигаретой, чтобы хоть немного задержать рядом какое-то тепло.

Каждая новая затяжка каждой следующей сигаретой рождала перед ее глазами яркие образы прошлого, которое она потеряла, настоящего, что разительно отличалось от реальности, и будущего, которое уже никогда не наступит. Никто не знает, что именно она видела, но в эти моменты лицо ее становилось светлее не только от близости тлеющей сигареты.

Из приоткрытого где-то неподалеку окна что-то врал в стихах Виктор Цой. Он, кажется, тоже пел о сигаретах.

Когда пачка закончилась, девушка просто поднесла к лицу горящую зажигалку, держа ее в сложенных горстью ладонях. Так она и ушла – просто тихо закончила дышать, так и не поняв в последние секунды, что же именно с ней произошло. В небе сверкнула и пропала последняя звезда, ознаменовав этим конец эпохи.

Через пару минут бурятского рокера сменила мелодия “Bring Back The Day” группы Nothing More.

Затем в переулке наступила леденящая тишина.

А через несколько часов появились они.

Промежуточный эпилог

Я могу делать здесь все, что захочу. Я могу как угодно играть словами и смыслами. Я могу управлять мыслями тех, кто сюда попадет. Я при этом могу оставаться недосягаемым и неуязвимым.

В первые секунды после того, как мы ее увидели, произошло сразу много событий. Но еще больше их произошло в остаток этого вечера и ночи, так что имеет смысл сделать паузу.

Мои глаза на секунду остекленели, и все вокруг замерло. Питер застыл в странной позе – что-то между еще спокойствием и уже готовностью рвануть вперед, к телу замерзшей девушки. Замер ветер, остановили свой полет снежинки, выброшенный откуда-то из окна бычок тоже завис в полуметре над землей, и даже искры, что он произвел в полете, так и остались сверкать в воздухе.

Пора было признаться, что я не сумел вовремя все закончить. Передо мной лежало слишком много линий судеб и узоров вероятных исходов, чтобы их можно было за несколько часов превратить во что-то цельное и осмысленное. Казалось бы, это просто слова, и с ними можно делать что угодно.

Я и сделал. Сквозь реальность этого мира настойчиво пробивалось что-то еще, пытаясь усыпить меня, не дать завершить свою историю. Это сонное наваждение бежало по пятам, и я придумывал слова на ходу, уже закрывая глаза. Была ли у моей истории какая-то мораль, присущая обычно рождественским рассказам? Сомневаюсь. Однако там было намешано много чего еще, и сильнее всего было выражено желание сказать… Что же я этим хотел сказать?

Я выронил из рук сумку с ноутбуком, и зеленая бутылка тоже упала на землю, покатившись куда-то вбок – единственное движение на полигоне безмятежного пространства. Последние строки я писал, стоя на коленях, пальцем на снегу, пользуясь тем, что ветер не может тут же замести их. Закончив, я перевернулся на спину и упал в снег, внимательно уставившись в небо над головой.

Тем временем с Питером стало что-то происходить. От него будто бы отделилось нечто призрачное, он словно раздвоился, ожив тенью. Тень вскоре стала плотной и похожей на настоящего человека и пришла в движение. Она расхаживала рядом со мной, лежащим в снегу, и говорила разные вещи – то ужасные, то в чем-то верные. Вот что она говорила:

– Что такое история? Это все, что случилось до нынешнего момента. А в более широком смысле – просто любая последовательность связанных событий, произошедшая или предстоящая, реальная или вымышленная – неважно. Понятно, почему исторической историей занимается человечество – в политических, экономических, идеологических целях и для сохранения преемственности культуры. Отчего ей интересуются отдельные люди, в частном порядке? Оттого, что нам порой бывает любопытно, что на нас повлияло. А зачем люди занимаются написанием историй вымышленных, фантастических? Ответ идеально симметричен – мы хотим с их помощью на что-то повлиять. Мир, в котором мы живем, можно описать при помощи невероятного количества эпитетов. Многие из них спорны, очень многие – субъективны, но что о нем можно сказать точно – так это то, что он удивителен. Как может не быть удивительным мир, где что-то столь бестелесное и эфемерное, как слова, способно кардинально изменить все материальное? Так же бесспорно и утверждение о том, что мир невероятно сложен. То, как сейчас выглядит и функционирует его покоренная человеком часть – это, кажется, кто-то называет ноосферой – подробно описать не представляется возможным. Мы зашли слишком далеко, чтобы полностью понимать все, что происходит с нами и вокруг нас, чрезвычайно усложнили устройство одного невероятного маленького кусочка плавающей в вакууме материи – до такой степени, что это пугает. Перспектива встречи с последствиями этих внутренних перемен пугает больше всего того, что может разрушить нас извне. А энтропия все растет; и кто знает, когда структура мира станет слишком сложной, чтобы поддерживать его существование продолжало быть физически возможно. Что, если мы достигнем точки, в которой ветви гиперболы все же соприкасаются с осями координат; в которой убывающая геометрическая прогрессия все же достигает ноля? Мне кажется, это и есть линия терминатора, конец света в чистом, незамутненном виде. И чем больше замечаешь эту сложность во всем, чем чаще сталкиваешься с ней, чем сильнее она мешает тебе жить достойно и счастливо, в разных своих формах разрушая все, что ты пытаешься создать, тем сильнее ненавидишь историческую историю – историю людей, которые десятки тысяч лет делали все для усложнения этой системы. И тем глубже погружаешься в истории вымышленные, истории собственного сочинения, в которых жизнь описана такой, какой она должна быть, могла бы быть… Еще может быть? Кто скажет, спасение в незнании ответа на этот вопрос – или проклятие? Возможно, если бы мы точно знали, что наши мечты еще имеют право жить в сердцах, еще могут исполниться, то мы бы отбросили все сомнения и просто шли к ним дальше – пробуя все подряд, плутая, меняя себя, но не впадая в отчаяние. Дай человеку одну лишь надежду и больше ничего – и он умрет от жажды, но не несчастным, даже в последний миг жизни надеясь хоть на каплю воды. А если все же “нет” – но “нет” совершенно, абсолютно и окончательно, “нет”-полный-ноль, “нет”-приговор, “нет”-чтобы-в-последнюю-секунду-не-дрогнуть… Узнав о несбыточности своих чаяний, мы бы могли с облегчением вонзить клинок в горло душащих нас химер иллюзий и ложных надежд, освободиться от гнета этой ноши мертворожденных мечтаний и, ничем более не удерживаемые там, где нам невыносимо плохо – шагнуть навстречу разгадке величайшей тайны. Отбери у человека всякую надежду – и он не будет мучаться в ожидании смерти в боли и бесчестии, и сможет хотя бы что-то выбрать сам. Но возможно ли узнать этот ответ? Если наши мечты лежат в поле материального, не связанного с людьми – нет. Ведь мы уже признали, что мир устроен слишком сложно, чтобы предсказания были возможны. А что, если ответ этот может дать нам другой человек, если наша мечта – не что иное, как мечта об этом человеке? На первый взгляд может показаться, что в таком случае все проще, и нам достаточно лишь попросить этого ответа достаточно сильно и искренне. Но можем ли мы быть уверены в тех своих желаниях, намерениях, чувствах и мыслях, что еще не родились, не вернулись к жизни, не развились – неважно? И мы снова упираемся в чрезвычайную сложность мира и человека, которая не позволяет нам сказать что-то определенное о своих будущих решениях. И в этом одна из величайших трагедий жизни. Один французский мыслитель семнадцатого века сказал, что жизнь – это трагедия для того, кто чувствует, и комедия для того, кто мыслит. Другой француз полвека спустя написал, что мыслить – значит страдать. Еще полвека спустя немецкий демагог, ставший впоследствии кумиром миллионов позеров-нытиков, заявил, что даже просто жить – это уже страдать. Еще полвека – и венгерский композитор написал песню, которая вызвала крупнейшую на тот момент волну самоубийств. Еще полвека – и американский музыкант написал потрясающий в своей жуткой пронзительности гимн бесконечной усталости от жизни. Миллионы жизней были спасены только тем обстоятельством, что его группа не получила практически никакой известности. Еще полвека – и поэт-космополит издаст сборник, который назовут “Колыбельные для мертвецов” и запретят на какой-нибудь экстренной международной конвенции – если повезет, прежде, чем ряды слов нанесут миру непоправимый ущерб. Страдания и боль словно растут в человеческом воображении от века к веку, заполняя то, что прежде было занято простыми и понятными вещами. Страдания разнообразны, мучительны и зачастую неизбывны. Иногда кажется, что если освободить всю испытываемую людьми боль, которую они держат внутри себя, мир сгорит в одной мгновенной вспышке ужаса перед тем, насколько он чудовищен и жесток к своим обитателям. Некоторые люди считают, что две тысячи лет назад родился человек, который спустя тридцать три года своей жизни умер за грехи всех остальных людей, совершив тем самым наилучший, самый безупречный в своей чистоте поступок в истории мира. Грехи – это плоды страданий. Сколько же понадобилось бы сынов божьих, чтобы проделать то же самое сейчас? Возможно, бог просто недооценил человеческую прыть – или переоценил свои репродуктивные возможности – и, испугавшись того, что создал, ушел куда-то еще. А может его и вовсе не было, и этот кошмар появился из ниоткуда, зародился посреди бесконечной ледяной пустоты и тишины, чтобы через мириады лет исчезнуть, так и не изменив ничего в породившей его пустоте, мертвой и совершенно равнодушной к чему бы то ни было. Но и в этом мраке есть место вспышкам, искрам, огням и лучам. Иногда человеку удается ухватиться за что-то, остановить падение в бездну и удивиться тому, как красиво звездное небо у него над головой, как сложны и прекрасны снежинки, как приятно пахнет вечерний морозный воздух, и как вообще все вокруг может замечательно ощущаться, чувствоваться. Иногда быть человеком – здорово. Иногда от “здорово” остается только память. Иногда оно живет только в мечтах.