Не время для человечности

Картина восьмая. Вы опоздали на свою жизнь

– Допустим, я тебя понял. Предположим даже, что ты прав. И что с того?

– Разве ты сам не считаешь это проблемой?

– Мое мнение не имеет значения. Я всего лишь хранитель, и моя задача – оценивать мотивы тех, кто приходит сюда.

– Я устал смотреть на чужие страдания, хранитель. Правда устал. Я видел уже много циклов – пусть и меньше, чем ты – но этого было достаточно, чтобы понять: сами они ничего не смогут сделать, они находятся в рамках своего сознания и восприятия, и физиологически не имеют возможности увидеть что-то за пределами своей парадигмы, пусть и изменчивой в деталях, но нерушимой в целом. Они – внутри, а перемена может прийти только снаружи.

– И какова будет цена того, что ты намереваешься сделать?

– Вся прелесть в том, что цены этой никто не узнает.

– Не пойман – не вор?

– То, что я “украду”, не представляет ценности по сравнению с теми дарами, что я им принесу. В конечном счете, это будет первый случай в истории, когда что-то будет сделано ради действительно всеобщего блага.

Я выдохнул и, убрав пальцы с клавиатуры, встряхнул запястья, пристально глядя на последние строки. Было так далеко за полночь, что уже от одной мысли о том, чтобы перевести взгляд в правый нижний угол экрана, становилось дурно. Текст перед глазами расплывался, и я бросил попытки добавить еще что-то. Все, эта история, наконец, закончена. Вопрос остается тем же, что и в начале: сможет ли это повлиять на реальный мир и помочь выкинуть из головы то, что изложено, высмеяно и деконструировано в тексте?

Ладно, не сейчас. Сейчас надо лечь спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед работой… Кого я обманываю, мне завтра все равно будет охереть как тяжко. Ну, меня ведь никто не заставлял это делать, так? Ни сейчас, ни раньше это не было необходимостью, дедлайном, я сам загнал себя в какие-то рамки – так какой теперь смысл себя жалеть? Уж если осознанно выбрал неприятный путь к абстрактной цели, какой бы они ни была надуманной и странной, то по нему нужно идти до конца, иначе цель потеряет смысл. Нет смысла терпеть усталость, нехватку времени, апатию и вязкую рутину ради того, что в итоге не принесет никакой радости, ведь именно в ней смысл, в моменте удовлетворения каких-то своих потребностей, желаний, реализации идей такими, как задумывал изначально, или даже лучше. Пожалуй, отложу размышления на тему “принесло ли мне это радость” до завтра.

Сигарету перед сном, пока раскладываю ключи, карточки, наушники и прочее по карманам куртки, чтобы не тратить на это время утром. Почистить зубы. Завести будильник (лицо непроизвольно кривится в гримасе, когда приложение бестактно объявляет, сколько осталось до сигнала). Еще один. И третий для верности, механический за порогом комнаты, чтобы нужно было хоть выползти из постели, чтобы его выключить. Все, отбой.

“Твою мать, я же только что закрыл глаза, что за хрень?” – проносится в голове мысль, когда звон будильников пробивается в мое сознание. Даже спросонья настораживают две детали этого потрясающего утра: механический будильник звучит как-то сипло, звон кажется криком о помощи, а перед закрытыми глазами почему-то не висит привычная утренняя тьма.

Но уже через секунду за первой мыслью проносится другая, мысль-понимание, мысль-ужас. Еще секундой позже расклеиваются (с жутким усилием) глаза, и мрачная догадка подтверждается: в комнату, на одну из стен, проникает на уровне монитора на столе солнечный свет, который в шесть утра на этой неделе никак не должен проникать сюда; с тем, чтобы я в будние дни видел, как он проникает в комнату и попадает на этот участок стены, нужно бороться и бояться этого. В памяти проносится кадр зрения, когда я увидел сообщение от будильника на телефоне о том, насколько короткой будет эта подделка на сон. Ладно, надо узнать, в насколько я глубокой жопе.... Ебаный. Рот.

Что представляет собой нешуточное затруднение, так это представление сложности артикуляции той степени усилия, которое я прикладывал к тому, чтобы не переводить во внутреннем конвертере минуты в потерянные деньги, пока судорожно вызывал одной рукой такси, а другой пытался одновременно почистить зубы и одеть рубашку в огромную красную клетку с треугольными клапанами на карманах. Механический будильник к тому моменту уже окончательно затих, издав напоследок осуждающий и возмущенный “бдзрр”. Батарейки не выдержали непрерывного полуторачасового, наверняка слышного даже соседям, но никак не мне, звона.

В какой-то момент я все же понял, что такое творческая свобода. Прежде я ощущал себя узником собственных наивных, вскормленных чужим творчеством представлений о том, как нужно писать, как рассказывать историю, как изображать что-либо, как создавать сцены в движении, что из этого работает, как влияет на читателя, зрителя, слушателя, чего делать нельзя, что будет подвергнуто критике, что нужно вырезать, изменить и так далее. Все эти представления, возможно, в чем-то верны, ведь подтверждены эмпирическим путем, через взаимодействие с реальностью и анализ результатов этого взаимодействия исходя из объективного (оно же усредненное) их восприятия, и чем больше процент совпадающих реакций и мнений, тем более верное заключение можно сделать на основе анализа результатов взаимодействия. Если показать цветной лист бумаги десяти подопытным, и девять из них скажут, что он красный, это значит, что он предположительно на 90 и более процентов красный, если красным его признают девяносто из сотни – он красный на 90 и менее процентов, если из тысячи лишь один подопытный назовет иной цвет, можем сделать вывод, что он красный на 99,9 и более процентов, если из десяти миллиардов человек несколько заявят, что цвет листа, например, зеленый – это всего лишь увеличивает количество знаков после двух девяток и запятой. Но если каждый существующий человек признает цвет красным, можем ли мы говорить о стопроцентной уверенности в данном положении как в неопровержимом факте, объективном кусочке абсолютной истины, вырванном у хранящей свои тайны реальности? Или же это будет значить лишь то, что выборка слишком мала, и нужно сто миллиардов человек, или те, кто уже мертв, или те, кто еще не родился? Или не люди? Или нужно изменить условия проведения эксперимента, изменить способ отображения листа бумаги, его демонстрации подопытным? Или… Слишком много факторов. Возможности развития реальности ветвятся, и я принимаю все их равно реальными и несуществующими. В определенный момент после подобного изменения восприятия посещает мысль о том, чтобы просто лечь на пол и исключить себя из действия, одновременно и все быстрее прокручивая все возможные возможности и вероятные вероятности у себя в голове, пока не закончится биологический ресурс мозга, потому что мозг физически мал по сравнению с тем, что анализирует, несмотря на свое сложное устройство. Все, что нужно для воссоздания собственной реальности внутри головы и при помощи воображения – достаточное количество времени для этого занятия и достаточное количество пространства, в котором можно разместить необходимое количество нейронов, и размер этих “достаточно” определяется лишь тем, как далеко соизволишь зайти в этой эндо-развертке. Разве мне достаточно полусотни страниц, чтобы что-то сказать? Неужели мне хватит нескольких десятков лет, чтобы что-то изменить? Правда ли я настолько наивен, чтобы полагать, будто хоть что-то в жизни способно настолько поглотить мое внимание и разум, что отпадет необходимость в закручивающейся внутрь души рефлексии и попыток осмысления всего этого окружающего мира? Что, с кем соревноваться в красноречии и лингвистической одаренности, остроумии, фантазии, эрудированности, с кем? С такими же ограниченными существами из того же вида, в котором разброс уровней умственного развития может впечатлять лишь только тогда, когда наблюдаешь его более-менее из центра этого диапазона. Я отказываюсь от участия в гонке, я выхожу из игры, я покидаю шоу, я самоустраняюсь из неуклюжего конкурса влиятельности. “Трус!” “Постследственный лжец о причине!” “Сфабриковал мотив и подменил им лень, бесталанность и посредственность!” Люди всегда ищут в таких вещах ложь, лицемерие и какие-то якобы истинные, скрытые причины, не потому, что так радеют за ваше благополучие, благоразумие и благодушие, а лишь из-за того, что подспудно чувствуют укол страха: “А вдруг здесь и правда что-то неправильно, а вдруг все возьмут и выйдут из игры, тогда придется и мне, и получится, что я все время ошибался, меня водили за нос, меня!”. Волны иронии, отчуждения и пресыщенной скуки смыкаются и размыкаются, постепенно оставляют все меньше шансов выбраться на поверхность. Действительность превращается в очертания, предметы – в свой контур, движения – в последовательность микродвижений, понятия – в свои определения… Общечеловеческая постепенная утрата чувствительности. Онемение души. Девальвация человечности.

Не вижу никакого смысла сообщать таксисту, что я опаздываю, и нужно поспешить. Что он сделает, ради меня нарушит скоростной режим, волшебным образом найдет новые, более короткие маршруты, не будет останавливаться на светофорах, взлетит над пробкой? На пару секунд мое внимание сосредоточилось на любопытной татуировке на его виске и щеке – веретено поверх римской четверки. Так и не придумав никакой интерпретации этого изображения, я все же сказал ему, что нужно поспешить, и что я опаздываю. В ответ я услышал не слишком щедрое на смыслы “мг”, и убедился, что смысла в этом не было. Даже наоборот, если он социопат, или я ему просто не понравился, он вполне может назло мне замедлиться, или въехать в пробку, и злорадно кривить губы, насмешливо стуча пальцами по рулю и поглядывая в зеркало заднего вида на мою кислую мину.

Собственно, мы как раз и оказались в пробке, так что я старался сохранять отстраненное выражение на лице. Что было для меня немалой неожиданностью – так это то, что в какой-то момент я обнаружил, что на самом деле вовсе не злюсь, не нервничаю и не переживаю из-за опоздания. Словно я был не расходным офисным планктоном в такси, с каждой минутой теряющим деньги, а серьезным типом из совета директоров в машине с личным водителем, и эта сумма – какие-то жалкие крохи сиюминутных убытков компании, и, стоит мне добраться до офиса и разнести в пыль пару-тройку неэффективных менеджеров, кривая прибыли вновь пойдет вверх.

Бывает такое, что ты очень долго занимаешься чем-то, что вызывает у тебя мерзейшее отвращение, душевную тошноту, и существует всего-навсего одна причина продолжать это делать (в данном случае этой причиной были деньги), но раздражение, усталость и скука накапливаются, и вот уже ты буквально ищешь малейший повод, чтобы бросить это, но так, чтобы ты был как бы не при делах, все решили за тебя, а ты лишь иронично хмыкнул и, довольный этим самообманом, оставил отвратительное занятие. Это не я запорол детокс, это ребята с движухи дали мне тот странный коктейль. Это не я ушел из любительской гандбольной команды, это тренер меня выгнал, я всего лишь дал несколько справедливых комментариев относительно его тактики. Это не я перестал бегать, это две пары кроссовок порвались – ну кто же знал, что этот маршрут такой непригодный для бега. Это не я проебал отношения, потому что втайне хочу страдать, это она меня бросила. И чем больше я думал об этом, тем сильнее казалось, что “Это не я проспал третий раз за месяц, мне просто нужно было дописать пьесу, а до этого – немного забыться, и все это на самом деле из-за расставания, из-за нее”. Использовать одни свои ошибки как катализатор других, и при этом винить кого и что угодно, но не себя. Высший пилотаж. Ладно, раз уж мы все равно в пробке, и мне вроде как плевать на опоздание, почему бы не вздремнуть немного? Каких-то минут пятнадцать-двадцать, пока не начнется фаза глубокого сна. Да, отличная идея. Отличная.

Тесная старая кухня, на полу валяется табуретка, рядом с ней веревка, явно сорвавшаяся с крюка, что торчит в потолке. На столе открытый пузырек таблеток, я даже вижу название – “Апатин”. Удивительное количество четких деталей для сна. Я выхожу из этой квартиры, спускаюсь на улицу, развлекаюсь, щелчком пальцев гася и зажигая гирлянды на витринах магазинчиков и кафе. Встречные люди расступаются и в подобострастном ужасе падают на колени с криками “Бог мертв! Да здравствует бог!” Я смотрю наверх и замечаю странную полупрозрачную воронку, поднимающуюся от меня в небеса, и она словно насыщает меня, дает новые мысли, обостряет все чувства, как если бы кто-то вливал через нее в меня жизненную энергию. Я всматриваюсь в нее получше, и взгляд уносит по ней далеко, очень далеко, сквозь космос и дальше, сквозь пустоту, и вот я уже оказываюсь в совсем другом месте, смутно знакомом. Да, пожалуй, что я видел это место в других снах, многое здесь кажется родным и своим, однако с каждой секундой это ощущение слабеет – неужели это отсюда меня переливают в то, предыдущее место? Афиша рождественского концерта группы с длинным названием вызывает какие-то смутные ассоциации, но прежде, чем я успеваю уловить их, меня вновь перекидывает в то незнакомое место, где меня называли богом и чествовали мое пришествие. Последнее, что я вижу – свое отражение в одной из витрин. Там я стою с ножом у горла человека, лежащего на больничной койке и подключенного к многочисленным аппаратам, и злобный блеск моих глаз становится все ярче, а потом все превращается в череду мелькающих образов, они сменяют друг друга все быстрее и быстрее, пока не сливаются в один гаргантюанский пейзаж, по сравнению с которым картины Босха – фантики от конфет. Я пытаюсь рассмотреть все как можно лучше, запомнить больше деталей, но что-то резко толкает меня вперед, и все покрывает мрак пробуждения.

И все же, как я теперь ясно вижу, это была не лучшая идея, ведь я проснулся, когда мы уже прибыли на место, и некоторая неловкость ситуации побудила меня сперва попрощаться с водителем, как-то злорадно усмехнувшимся в ответ, и покинуть салон как можно скорее, и уже только после этого приложить максимум усилий (большее их количество, чем оное, сопровождающее усилия, направленные на прикладывание отрезанного от штанины куска на чрезвычайно бодрое обширное внешнее артериальное кровотечение, предваряющее наложение жгута) для того, чтобы окончательно проснуться и стряхнуть с себя странное чувство потерянности и неузнавания окружающего меня пространства, что нередко случается сразу после пробуждения от краткой дневной – а время неуклонно клонилось в сторону, где его уже куда как правильнее, в целях наибольшего темпорального соответствия, необходимого для эффективной и полезной коммуникации, в данном случае – включающей в себя характеристику текущего времени суток, определять как “день”, а не “утро” – дремы, но вот уже остаточная сонливость исчезает, зрение фокусируется, я возвращаю полный контроль над своим телом, а узнавание не спешит объявляться, что может значить предположительно (за вычетом практически невозможного) одно: меня привезли не туда, и но растущая уверенность в чем недоуменно разбивается о реальность фактов, в которой приложение такси уверяет меня в том, что я и при заказе указал не тот адрес, что совершенно невозможно, ведь я не вводил название улицы в поиск, а выбрал из быстрого списка наиболее посещаемых мной точек, а этого места там определенно нет и быть не могло, каковое утверждение имеет в своей основе аксиоматическое уравнение из известных постоянных моего экспансионального пребывания и легко находимых переменных порядка перемещения между точками означенного пребывания, да и к тому же, я вообще не представляю, где оно находится, во что слабо верится, учитывая, насколько хорошо я знаю город, что не могло бы позволить мне упустить при его изучении такую примечательную площадь с небольшим сквером, и теперь все, что мне остается – это поинтересоваться у прохожих, как отсюда попасть на нужную мне улицу, что оказывается делом несложным, но совершенно бесполезным: ни один из троих остановленных и опрошенных не может дать вразумительного ответа и вообще слабо понимает, о каком месте я спрашиваю, каковой результат неизбежно приводит меня к тому, чтобы вновь отдаться на милость только что непостижимым образом подведшего меня телефона, как бы признавая что либо он не ошибся, и это я самолично ввел незнакомый мне адрес в поиск – для чего было бы необходимо задействовать центр воображения в той степени, что, во-первых, представляется мне (даже сейчас, почти час спустя) недостижимой для человека в свойственном мне сразу после шокового пробуждения состоянии ограниченного сознания, а, во-вторых, буде даже я и совершил невероятное усилие над мозгом и все же сделал это, подобное когнитивное напряжение совершенно определенно точно оставило бы хоть какую-то зацепку на памяти – и совершенно этого не заметил и не запомнил, что мы уже чуть ранее исключили, либо ошибся телефон, что не мешает мне теперь еще раз довериться ему, раболепно признавая его превосходящие возможности и свою собственную беспомощность – фактически попадая в рабство технологий, что я и делаю со смиренной усталостью, даже не пытаясь представить, даже не рассматривая возможность существования вероятности того, что имеет хоть какой-то смысл, пусть и самый отдаленный и призрачный, только лишь представить, будто это решение необязательно тождественно кульминации всей ситуации, а не является звеном в цепи чудовищных, травмирующих понимание действительности выводов, скользящей под стелющимся над поверхностью лобной доли туманом расслабленной несобранности, звенья которой одно за другим выскальзывают из этого тумана – лишь для того, чтобы сковать разум ужасом того самого момента, когда ты еще не понял всех аспектов, в которых ситуация неправильна, странна и ужасна, не сделал далеко идущих выводов о последствиях, но холодный пот, вызванный началом выброса адреналина, уже вот-вот резко проступит на ладонях и спине, на неуловимо малую величину времени опережая твое собственное понимание, а точнее – интерпретацию информации, которая у тебя уже есть, и которую некая ответственная за первоочередную обработку часть мозга уже успела первоочередно обработать и ужаснулась, нажала тревожную кнопку стресса, оставив какие-то миллисекунды другим отделам на то, чтобы недоуменно переглянуться и уже начать было издевательски хмыкать, лишь для того, чтобы быть прерванными на полухмыке пониманием: карта на экране телефона, предназначенная для ориентации при выборе начальной и конечной точек поездки при помощи этого приложения, никаким возможным образом не была картой города, в котором я живу, производитель и модель телефона не были теми, что я привык видеть в руке, приложения, чем больше я в них всматривался, казались совершенно незнакомыми, и единственным способом остановить этот ужас было выключить экран и положить аппарат в карман, а затем понять, что этим все не ограничится, ведь постепенно вывески на дверях зданий, витрины магазинов, марки автомобилей и речь идущих мимо людей трансформировались вплоть до той степени, когда уже совершенно невозможно понять, чем это было раньше, и даже наибледнейшая тень узнавания не промелькнула бы, оставив мне лишь поспешно ретироваться подальше от площади, в один из небольших дворов, не отрывая взгляда от асфальта – вот же срань, даже текстура асфальта меняется прямо на глазах – и сесть на скамейку, зажмурив глаза в надежде удалить последнюю минуту из памяти, чтобы не бояться вновь увидеть реальный мир, который я помню, надеяться так сильно, что уже второй раз за сутки молиться тому, что кажется мне даже не абсурдным и абстрактным, а практически враждебно-издевательским, однако непростые времена создают непростых союзников, но и вообще далее почти физически почувствовать глухой и далекий, но уловимый запах безразличного пустого разложения, стучать зубами и быть не в силах пересилить страх открыть глаза, не получив сначала хоть какую-то надежду на успешность этого предприятия, ударяться о стенки беспомощного одиночества зарождающегося безумия и уже ощущать закипающие в глазах слезы отчаяния, как вдруг вспомнить странный сюжет своего сна, и тот необъятный холст запутанных связей между… Между кем? Чудовищная догадка, хоть и не переставала быть невозможной, эзотерической, не больше, чем фантазией, но чем дальше она развертывалась, тем больше и больше, с пугающей полнотой и точностью все объясняла.

Через какие-то полчаса размышлений с зажмуренными глазами на тему взаимосвязи всего подряд, странных снов, смутно знакомых личностей, которых видишь впервые, связанных случаями общих видений и образов людей и всего прочего подобного, я удобно устроился полулежа на малоприметном ряде деревянных сидений неопознанного госучреждения, закинувшись парой колес снотворного, которое так удачно не выкладывал из поясной сумки уже неделю, в ожидании погружения в сон. Уже почти засыпая, я заметил, что не могу избавиться от виноватого любопытства, свойственного ребенку, случайно попавшему в комнату с Самой Большой Красной Кнопкой, замешанного на каком-то неуловимом остром желании возмездия. Понять, кто или что будет объектом возмездия, я не успел – таблетки схватили меня и со всей дури швырнули о стену фармакогенного наикрепчайшего сна.

Картина девятая. Больше никаких хороших концовок

– Разве не забавно, как одна и та же точка во времени может служить червоточиной для двух равноудаленных друг от друга точек на двух несоприкасающихся кругах двух “времен”? Представьте, что вы живете в средние века, гуляете по тропинке у подножия огромной скалы, и вдруг видите, как с вершины скалы взмывает на околозвуковой скорости в небо нечто огромное, что вы бы назвали самолетом или даже шаттлом, если бы знали, что это. Через пару секунд нечто исчезает из поля зрения, и вы в растерянности идете дальше, чтобы у городских ворот увидеть объявление, в котором какой-то изобретатель приглашает желающих на демонстрацию первого в мире костюма для полетов – такого примитивного и первого в своем роде вингсьюта. За пару минут вашей прогулки где-то прошли сотни или даже тысячи лет… Вы видели итог того, что начинается сейчас.

– Но разве фактом наблюдения нами шаттла не была запущена цепочка событий, которые теоретически могут привести к другому состоянию будущего? Ведь даже факта наблюдения бывает достаточно, чтобы повлиять на наблюдаемое.

– А, временной парадокс. Хорошо, то есть, мы допускаем, что принцип самосогласованности не действует?

– Да, мастер.

– Тогда мы обратимся к многомировой интерпретации. Приготовьтесь мыслить максимально абстрактно.

В непроглядной темноте глубокой ночи было довольно трудно различить на небе два небольших вытянутых объекта, стремительно приближающихся к поверхности земли. Однако они не были подобны ни метеоритам, ни терпящим крушение летательным аппаратам, ни огромным пикирующим птицам. Было нечто странное в криволинейной траектории их движения, и в том, как нестабильны они бы были для условного наблюдателя-человека: ему бы показалось, что они как бы мерцают, или пропадают на секунду-другую, или части их оказываются на миг в разных местах.

Однако в конце своего пути объекты замедлились и стабилизировались, после чего аккуратно приземлились на вершину небольшого холма, с которого открывался хороший обзор на раскинувшийся в низине город, занятый своим обычным ночным бытом. И когда условный наблюдатель-человек, пыхтя и отдуваясь, подгоняемый собственным условным любопытством, взобрался бы на вершину этого холма, он бы застал там двух сидящих на траве людей, молодых парня и девушку, и никаких неопознанных нестабильных объектов. Эти двое держались за руки и завороженно глядели на городской пейзаж вдалеке, иногда о чем-то переговариваясь так тихо, что будь условный наблюдатель человеком тактичным, он бы ни в коем случае не приблизился к паре и не стал бы подслушивать их разговор, даже находясь в состоянии крайней уверенности в своей способности подкрасться в ночной тишине незаметно к двум парам здоровых ушей. Возможно, для истории было бы куда лучше, будь условный наблюдатель не человеком, а, например, полевой мышкой.

– Аулмоммнионаимнаолмунаимнлао. (Здесь и далее – грубый перевод с неназванного языка: “Тут подходит более, чем раньше там, но техника связи не имеет места в хранилище, и требуется деталь для обслуживания”)

– Монналиунаоуанамолаил. (“Это не заставляет приложиться спустя некоторые отрезки”)

– Улиманнаоломналоаннлмиоанмионуаломоммоаллономмаин. (“Тогда разница была больше, чем позже, и завихрения стремятся к границе записи, могущество имеет предположение, что эта разница сложилась лоном нашей нужды”)

– Наминлноилауманоммнанилаунаммонла. (“Существует нехватка воспроизводимых образцов иной ассимиляции, раньше не совпадает с наличием в отчужденном хранилище”)

– Анниломануамлунамманиолмунм. (“Образцы предстоят разделенными с общим хранилищем, не имеет повода колебания”)