Роль моей семьи в мировой революции

Мама

Мама сшила большой карман, на кармане вышила: «Для газет!» Вышила папу, сидящего на унитазе со спущенными штанами, читающего. Вышивка была в три цвета: цвет для папы, для штанов и для газет. Папа получился как живой, только, вопреки действительности, лысый – видимо, это была месть. В карман складывали газетную бумагу, заботливо разрезанную на одинаковые куски. Газеты резал дедушка большим кухонным ножом, но только те, которые уже прочитал отец. Мама залезла на подоконник с тряпкой в руке и, наклонившись над пропастью в три этажа, мыла окно. Все в доме визжали, дедушка хотел держать за ноги, одна тетка упала в обморок, вторая держалась. Отец спросил: «Обязательно висеть надо, когда окна моешь?» Мама сказала: «А как иначе?» Мама тушила помидоры в большом горшке, помидоры страшно бурлили. Мама влезла на скамеечку и с нее длинным черпаком мешала жидкое варево, будто ведьмину похлебку. Дядя спросил: «А если грохнется?» Варево кипело и плевалось устрашающими струями, пачкая стенку, причиняя ожоги родственникам, в том числе и дальним. Жизнь была полна опасностей.

Мама сказала: «Давайте-ка растянем шторы!» Шторы были стираные, еще мокрые, дедушка с дядей ухватились за края и тянули до изнеможения. Дедушка сказал: «Как на паруснике!»

Мама сказала: «Давайте-ка выжмем покрывало!» Дедушка с отцом вышли на террасу и принялись крутить мокрое полотнище, каждый в своем направлении. Дедушка сказал: «Это уже слишком!» Мама ответила: «Но надо!» Потом потребовала прибить карниз для штор. Дедушка принес стремянку, поднялся наверх с молотком в руке и спросил: «Я что, циркач?» Мама раскатывала тесто для лапши, раскатывалось оно лепешками, лепешки были громадные, похожие на мембрану, и под скалкой испускали тихий шумок, их развешивали по стульям. Мама развесила отцовские рубахи в ванной: сверху, с рукавов, капало, как в летний дождь. Мама поставила противни со сладкими пирогами на пианино марки «Бёзендорфер», на дедушкин сундучок, в другие места. Мама сушила укроп на старых газетах, которые занимали все шкафы. Мама выращивала шелковичных червей: личинки развивались, распределившись по балконам с жестяными украшениями, по раковинам из Абации, по Эйфелевым башням, сильно уменьшенным. Мама нарезала лапши на следующий трехмесячный период и растрясла ее сушиться по кроватям. Отец спросил: «Что, война началась?» Дядя сказал: «Я поставлю мостки для хождения!» Я спросил: «Мы что, в театре?» Мама ответила: «Когда-нибудь кинетесь меня искать, а я на чердаке висеть буду!» И еще: «Это случится, когда свет в глазах моих померкнет!» Шелковичные черви шуршали, разыскивая новую порцию тутовых листьев.

Мама принялась стонать: зубы пришли в полную негодность. Закутала голову различными тряпками, мы ее не узнавали, а боль между тем не унималась. Дедушка воскликнул: «Сколько можно!» Мама сказала: «Я хочу умереть!» Дядя завел граммофон с целью нейтрализации криков. Граммофон был марки «Хиз мастере войс», с трубой и с ручкой. Как только мы переставали заводить, вновь слышались мамины крики. Мы крутили ручку как заведенные. Пластинки назывались «Района», «Ты никогда не узнаешь», пластинка графини Снебицкой, сопрано. Эта последняя была лучше всех благодаря громкости. Соседи бились об заклад, кто отличит графиню от мамы. «Зубы?» – спрашивали они. «Нет, – отвечал дядя, – графиня Снебицкая, сопрано, Польша!» Мы крутили опять и опять. Вообще было много механизмов с ручками. Мололи кофе, мак, орехи. У отца был механизм для заточки лезвий, тоже с ручкой. Был механизм для приготовления рубленых шницелей, так называемая фляйшмашина. Иногда все они вертелись одновременно. Это было невыносимо. «Только масло осталось дома сбивать!» – сказал огорченный дедушка.

Мама пыталась уговорить мужчин помочь ей в перемотке шерсти. Дедушка сказал: «Еще чего!» Отец сказал: «Я должен просмотреть кое-какие бухгалтерские книги!» Дядя сказал: «Я сейчас уезжаю, причем на велосипеде!» Я сказал: «Не хочу!» Мама перевернула стул кверху ножками, вздохнула: «Я могу и сама!» Кто-то пришел и сказал: «К госпоже Марте в четверг придет кавалер!» Мне показалось, что это что-то вроде «маляр» или что-то в этом духе. Тетя сказала: «Показывают чудный фильм – «Крик мяса»!» Дедушка сказал: «Это свинство какое-то!» В школе говорили: «Мать – это святое!» И снова рассказывали все ту же сказку о матери, которая босиком собирает какие-то веточки в лесу, а потом приходят волки и разрывают ее на части. Потом спрашивали: «Ну что, поняли?» Кто-то постучал в двери и сказал: «Госпожа, откройте, я от вашего господина мужа!» Мама спросила: «Как фамилия моего мужа?» – а те прочитали на дверной табличке. Тогда мама сказала: «Я одна в доме с маленьким сыночком, но вы меня не обманете, бандиты!» Мама ела голубцы, но капустный лист застрял в горле, она вращала глазами, закидывала голову, но наконец справилась со смертоносным куском. Мама сказала: «Я уже была одной ногой в могиле!» И еще: «Скончалась бы на твоих глазах, а ты не смог бы мне помочь!» Мама сказала: «Я с сыном внезапно вернулась с курорта, перерыла мужнины карманы и, поверьте, дорогая, не нашла ничего такого: если бы он мне изменял, что-нибудь нашлось бы, но нет!» Отец пришел домой и сказал: «Что-то у меня чешется!» Отец скинул рубаху, на теле были красные пятна, очень большие. Мама запричитала: «Боже, ты у меня отравился!» Отец сказал: «Кто-то меня надул в смысле качества вина!» Маму в шутку столкнули спиной в воду, она стала тонуть, с ужасом призывая на помощь. Мама рассказывала об этом: «Сильный моряк схватил меня и спросил, неужели я не умею плавать, а я сказала, что умею, только меня застали врасплох!» Потом мама рассказала, как другой мужчина спас ее, не дав выпасть из трамвая, этот другой тоже был сильный. Мама вычитывала эти истории в календарях, которые назывались «Вечный», «Крестьянский» или «Календарь торговой молодежи», в последнем были фотографии механизмов для переработки мяса и других прекрасных вещей. Мама отмечала в календаре отцовские трезвые дни, дни рождения членов семьи и годовщину своего падения с лестницы универсального магазина «Та-Та». О падении мама говорила: «Ничего не помню, слетела оттуда вниз в одно мгновение!» Потом добавляла: «Это повторилось еще раз на нашей лестнице, когда я куда-то спешила, потом пролежала восемь дней!» У мамы периоды времени были «восемь дней», «четырнадцать дней», «шесть недель», больше всего она любила «шесть недель». Все эти сроки относились к болезням. Мама говорила: «Посмотрите-ка, вот здесь у меня какая-то кость выпирает!» Все щупали нарост на ноге, нарост появлялся и исчезал, мама говорила: «Вы смеетесь, а что у меня на душе – не знаете!» Мама участвовала во многих конкурсах, особенно в тех, по условиям которых надо было сохранять упаковку отдельных продуктов питания. Мама участвовала в викторине, главным призом был «Летний отдых на Сушаке», мама получила третий приз – коробку конфет. Тетки все это считали унизительным; игра, которую обожали тетки, называлась «Меншергередихнихт», или «Не злись, человече!» Игра состояла в переставлении каких-то деревянных фигурок на картонной доске, полной кружков, или что-то в этом духе. Мама решала ребусы и над каждым писала ответ, например: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!» – вследствие чего мы не могли решать ребусы после нее.

Мы с мамой пошли в гости. Мне дали какие-то журналы с картинками, мама и женщина пили кофе. В журналах были какие-то другие женщины в пестрых платьях, женщина говорила маме: «Незнакомый военный принесет вам пакет или же это будет какая-то новость!» В журналах были всадники, преодолевающие препятствия, женщина говорила: «В случае, если не поможет, попробуйте узелки!» А затем: «Все это надо делать, пока он спит!» Я все еще разглядывал картинку, на которой две женщины варили одну кастрюлю супа, когда женщина сказала маме: «То, что сегодня несбыточно, завтра станет явью!» Мы с мамой пришли к какому-то фотографу, фотограф всем говорил: «Улыбнитесь!» Мама сказала: «Это для родственников в Америке!» Я в песке делал куличики, господин подошел к маме и сказал: «Видите вон те красные облака? Они означают, что поднимется ветер!» Мама сказала мне: «Это господин профессор!» Мы с мамой смотрели фильм, фильм был в красных тонах, назывался «Королева чардаша», я заснул на какое-то время. Мы смотрели два фильма с Диной Дурбин; в первом ей отрубают голову, во втором она целуется на диване с мужчиной; я думал, что это продолжение, поэтому спросил: «Как это женщина с отрубленной головой может целоваться на диване?» Мама сказала: «Счастье твое, что ты еще дитя!» Мы приходили в разные приемные, мама говорила: «Посмотри пока эти журналы с картинками и веди себя хорошо, пока маму осмотрит господин доктор!» Разные люди спрашивали, как меня зовут и тому подобное, все это тянулось очень подолгу. В других приемных были те же иллюстрированные журналы, только мама, ожидая, вязала свитер или что-то в этом роде. Мама говорила: «Вся жизнь – ожидание!» В этих комнатах воняло, люди шептались. Мама их называла так: «Это пациенты!» В лавках пахло иначе, особенно в магазинах тканей. У сапожника, портного и у других по стенам висели какие-то календари, мы всюду ждали, пока что-то там для нас не закончат, я читал буквы в рамках под названием «Диплом мастера». Мама говорила: «Они никогда не держат слово!»

Мы когда-то откуда-то приехали, об этом все время шли разговоры. Вспоминались какие-то города типа Вировитица или что-то похожее, я в эти слова не верил. Мама говорила: «Я одну пару, абсолютно новую, угробила за ночь! – а затем добавляла: – Я так и шла по рукам!» Мама была чемпионкой по танцу чарльстон, я думал, что это название какого-то города. У мамы были кубки, серебряные, мама говорила: «Это за занятые первые места!» В одном комиксе утенок Дональд получил кубок, на кубке была надпись «Победителю в поедании оладий!» В июне мама говорила: «Как высоко солнце стоит!»

Через пару дней: «А сейчас клонится!» Тетки грустили: «Что, уже клонится?» Мама говорила: «Уже!»

Отец

Отец в чемодане носил лоскутки, лоскутки были пронумерованы цифрами, римскими и обычными. Лоскутки отец показывал разным людям, чаще всего те говорили: «Дерьмо!» Мама мечтала сделать из лоскутков подушечки для иголок. Отец протестовал: «И речи быть не может, это – дело!» У отца в чемодане были другие вещи, в основном разрозненные, или части вещей, употреблять их в дело было нельзя. Отец употреблял необычные слова, а именно: «эталон», «образец». Дедушка обо всем этом говорил гораздо проще: «Сраная помойка!» Или просто: «Цирк!»

Отец постоянно уходил с этим чемоданом, но никуда между тем не уезжал. Маме все это надоело, мама сказала: «Он выпендривается!» У отца в чемодане были, например, небьющиеся стаканы для кофе с молоком, совершенно нелепые. Отец доставал стакан, наливал в него жидкость, непригодную для питья, например молоко, потом все это ронял на пол. У мамы делалось сердцебиение, дедушка говорил: «Это не без черта!» Стакан между тем оставался целехонек. Дядя говорил: «Стекло-то фальшивое!» Отец эти стаканы, как и другие вещи, носил по трактирам, не показывая их. В трактирах, отменных ресторанах и в других местах отец наблюдал за чужой деятельностью, абсолютно необычной. Рисовальщики профилей, художники ходили от стола к столу и предлагали свои услуги. Другие художники вырезали профили из черной бумаги ножницами. Некоторые продавали колоды карт, на картах, под знаком пиковой или трефовой масти, были киноактрисы, абсолютно голые. Отец на все это смотрел взглядом благосклонным, забывая о своих стаканах.

Отец работал с механизмами марки «Этерна» и тому подобное. Отец предлагал по домам эти механизмы от имени фирмы «Кастнер унд Элер» и еще от некоторых других. Попутно он предлагал и другие механизмы, наперстки, пуговицы, весьма дорогие. В знак особого уважения отец время от времени получал в подарок по экземпляру каждого механизма. Мама смазывала механизмы и очень следила за ними. Иногда все механизмы пускали в ход. Это было страшно. Дедушка спрашивал: «А нет ли у вас машинки, чтоб свихнуться?» Мама отвечала: «А от мороженого-то не отказываешься?»

У меня начал ломаться голос, дедушка в другой комнате не мог понять, кто говорит. Мама говорила: «Скорей бы голос окреп, чтобы приступить к пению!» Учитель музыки вздыхал: «Все еще сопрано!» В какой-то момент у меня были все голоса, а потом только некоторые. Мама выдавливала из отцовской спины чирьи. Мама говорила: «Сколько их у тебя!» Отец отвечал: «Это все кровь!» Отец, стоял в тазу, требовал срезать мозоли. Мама расставляла все свои механизмы для самых различных дел, в том числе и один новый, для массажа спины. Она говорила: «У меня все есть!» Отцовский приятель открывал лавку резиновых изделий. В лавке были тапочки для пляжа, мячи, штуки для прокачки унитазов, а также другие интересные вещи, абсолютно фальшивые. Можно было приобрести опасные капсюли в маленьких коробочках, от которых сигарета в зубах взрывалась, другие поддельные предметы, натуральные только на первый взгляд, резиновые пищалки, испускающие как бы настоящие непристойные звуки. Утром меня разбудили и привели в лавку, чтобы я стал первым, почетным покупателем. Мне предложили галоши для купания, каучукового Микки Мауса, набор для пинг-понга. Я выбрал человеческий кал, резиновый, в натуральную величину, искусственный. Мою игрушку запаковали, пожали мне руку, тем самым лавка была открыта. Дома я устроил несколько представлений, подкладывая фальшивый предмет в различные места. Мама заявила: «Это уже предел!» Я, не обращая внимания на презрение, вещь берег и любил, держал под подушкой, не расставаясь с ней и во сне. Отца две ночи не было дома, потом он принес целый мешок шоколадок под названием «Молочный», результат большого выигрыша в лотерею-аллегри. Отец разложил шоколадки по столу, на них было написано: «Нестле» – или что-то в этом роде. Потом отец сказал: «Вот так!» – затем он лег, в одежде. Внутри оберток были картинки, я вдруг стал обладателем комикса по мотивам романа «Дети капитана Гранта», а также нескольких разрозненных картинок из абсолютно других серий. Из их остатков я составил роман о храброй индианке, которая устраивается на работу в цирк, потом попадает под поезд на максимальной скорости, в конце концов ее сшивают знаменитые хирурги, и она становится княжной Таракановой. Под каждой картинкой были фразы типа: «Ты, что сына убила моего, сейчас погибнешь ты!» Или: «Я ваша полностью и можете меня раздеть!» Кое-где я дописал другие фразы, которые разъясняли действие нового романа. Это были такие слова: «Я была актрисой, но сейчас хочу стать принцессой!» Или: «Несмотря на поезд, который проехал по моему трупу, я встаю живая и плюю вам в лицо как проходимцу!» Пока я был занят составлением романа, мама растопила все шоколадки и сделала одну большую, завернула ее в серебряную фольгу и написала: «На Рождество!» Отец продолжал играть в лотерею, но в основном проигрывал. Отец начал покупать билеты, которые назывались «Государственная Лотерея Королевства Югославия», на них был нарисован голый ребенок в куче банкнот. Отец говорил: «Выиграю миллион и уеду в Америку!» Дедушка сказал: «Ха, ха, ха!»

Отец в лавке пересчитывал гвозди, мясорубки, холодильные шкафы, так называемые «Ледник Голднер». Отец занимался этим весь день, мать приносила ему в одном термосе куриный бульон, в другом чай. Отец продавал мясорубки. Он говорил: «Вот так!» – и вставлял пальцы в отверстие. Один клиент крутанул ручку, нож задел кончики пальцев. Отец выругался и бросил мясорубку на пол. Я ловил мух стаканом. Стакан разбился, осколки стекла воткнулись в ладонь. Я разбил окно, кусок стекла воткнулся мне в руку и торчал в ней некоторое время. Дедушка заявил: «Ну, хватит!» Все ремонтировали какие-то вещи, отец чинил самые опасные. Отца звали вешать люстру, забивать костыли для карнизов или еще что-нибудь; отцу всегда приходилось влезать на стремянку, одолженную у дворника. На стремянке отец раскачивался, напевал невнятные песенки, курил, требовал, чтобы ему подавали различный инструмент. Под ним все с ног сбивались, чтобы выполнить указания, отец торчал наверху до тех пор, пока не выкуривал несколько сигарет, длинных. Мама говорила: «Так я и сама могла!» Мама, хотя и больная, гладила с повязкой на лице, пришел отец и сказал: «Что, опять?» Отец выбросил раскаленный утюг в окно. Отец открыл бутылку пива домашнего производства, пробка вылетела вверх, отец сказал: «Вот это да!» Отец сказал: «Пошли на учения пожарников!» На учении пожарников за городом подожгли деревянную вышку, по телефону вызвали пожарников, которые прибыли, но вышка уже сгорела. Они полили пепелище водой, потом спели гимн или что-то в этом роде. Вечером отец смотрел в окна через дорогу, там переодевалась какая-то женщина. Женщину звали Ротенштейн, это было странно. Женщина переменила одежду, потом погасила свет, отец смотрел на это, как в театре. Тогда я узнал, что у женщин есть что-то вроде рубца.

Отец бросил пылающий утюг во двор. Дядя бросил сифон в процессию адвентистов. Я влез на подоконник и стал бросать на улицу подушки. Их подобрал полицейский и принес наверх. Полицейский спросил: «Господин Чосич, это ваше?» Мама сказала: «Боже, ребенок мог сам выпасть!»

Отец являлся на рассвете, шел в ванную и долго стоял под душем. Потом появлялся аккуратно одетый и причесанный. Мама говорила: «Опять как огурчик!» Отец спрашивал чаю, потом говорил: «А сейчас пора на службу!» Дедушка сказал: «Хотел бы я взглянуть на его печень!» Дядя сказал: «Ему туда губку вставили!» Мама гордилась: «Такого ни у кого нет!» Отец продавал мясорубки, висячие замки, фурнитуру для мебели. Отец лучше, чем кто бы то ни было, произносил французскую фразу: «Алон занфан дела патри! – потом добавлял: – Я умею стоять на одной руке!» Тетки восклицали: «Это же прекрасно!» Отец хватался за стул и задирал ноги вверх. Отец мог удержать меж двух стульев собственное тело в полном равновесии. Потом он произносил что-то о значении слета соколов в Праге. Дедушка сказал: «Мог бы в труппу какую-нибудь записаться!» Я сказал: «Да здравствует цирк Клуцки!» Дядя сказал: «Этот цирк потонул в океане!» Отец сказал: «Брат сокол Прохазка прочитал доклад о свободе; потом полчаса работал на перекладине!» Дедушка сказал: «Они только болтают, а дела – шиш!» Мама сказала: «Все они великие люди, творцы человечества!» Тетки сказали: «Это достойно поэмы с патриотическим содержанием!» Я сказал: «И это называется жизнь в семье!» Дедушка спросил: «Кто тебя этому научил?» Я сказал: «Этому нас научили на уроке естествознания!» Дедушка сказал: «Чокнутые все!»

Свояк сказал отцу: «Я напишу циркулярное письмо о твоем поведении и разошлю всем родственникам, даже самым дальним!» Отец сказал: «Ох, от жилетки рукава отвалились!» Свояк сел и с помощью чернил «индиго» написал страшное послание Йовану Непомуку, американцу, и другим родственникам о преступлениях моего отца, очень мягкого человека. Свояк приводил даты трезвых отцовских дней как величайшую европейскую сенсацию, цитировал отцовские выражения, полные ужасных слов, а затем указывал сумму отцовского долга ему, свояку, в размере семидесяти динаров. Свояк вложил в циркуляр отцовские фотографии времен молодости и участия в движении соколов, под фотографиями написал: «Вот какой человек был, а сейчас?» Отец встал, придержался рукой за шкаф и сказал: «Я по крайней мере не ряжусь в бабские платья, как ты и твой безобразно толстый сын!» Мама сказала: «Все пройдет, все!» Дедушка сказал: «Пустое дело!» Я подумал: «Все это как в фильме «От Нарвика до Парижа», фашистском!» Мама наткнулась на костюм отца, сложенный перед ванной, мама завизжала. Мама всегда опасалась, что отец войдет в ванную, закроется, а потом вспорет себе живот каким-нибудь ножом. Отец сидел в ванной, читал газету и насвистывал. Мама сказала: «Прекрасно!» Дядя сказал: «Тикан Павлович, величайший боксер, бросился под поезд с какой-то бабой!» Мама сказала: «Бедняга, я его знала, он приходил к нам на кофе!» Отец сказал: «Кретин!»

Отцу как раз тогда вытащили из колена пульку от пневматического пистолета «Флобер», забытую там в детстве. Пулька через тридцать лет стала гулять, отцовская нога посинела. В доме были и другие вещи – например, удаленные гланды, дядины. На фарфоровой банке было написано: «Гланды!» – затем фамилия и дата операции. Гланды стояли на полке среди компотов, но отличались от них. Тетки прятали по книгам цветы, спрессованные. Дядя в спичечных коробках держал каких-то насекомых, в основном блох и сороконожек. У него также была коробка с мотыльками, наколотыми на булавки. Но это уже совсем другой разговор.

Семья

Тетки читали книги «Девайтис», «Ингеборг» и «Когда душа замирает», только такие вещи, от которых рыдают. Отец наслаждался. Входил в столовую, растягивался на оттоманке и говорил тетке: «Почеши-ка в голове!» Тетка одной рукой рассеянно шуровала у отца в голове, не прерывая чтения. Все время слушали радио «Загреб», «Лондон», «Беромюнстер». «Радио Беромюнстер» сообщало о пожарах, авиационных катастрофах и других кровавых делах. «Радио Беромюнстер» отметили на шкале красной жирной точкой. У меня в комнате была лодка для гребли. Весла были обрезаны до уключин, у лодки не было дна, лодка была сконструирована для развития мышц. Меня сажали на подвижное сиденье и говорили: «Греби!» Я спрашивал: «Зачем?» Мне объясняли преимущества развитых мышц перед неразвитыми и спрашивали: «Хочешь быть атлетом?» Я отвечал: «Хочу быть сумасшедшим!»

В доме были другие устройства: эспандер, неправильной формы кусок стекла, который клали в молоко, чтобы оно не убегало при кипячении, а также висячий замок американского происхождения, очень странный. У замка не было ключа, он открывался с помощью шифра; замок повесили на погреб, шифр забыли, замок американского происхождения утратил свое предназначение.

Я взял бинокль, принялся рассматривать с обратной стороны различные предметы в комнате. Я открыл, что до раковины с надписью «Абация» – огромное расстояние, как и до гипсового бюста «Читающая», окрашенного, находящегося на шкафу. Бокал с надписью «Никола», как и другой, на котором стояло – «Анка», был похож на далекую башню. Все стало ненастоящим, деформированным, противоположным. Дома были различные надписи. В клозете висел карман с надписью «Для газет!» На бутыли, расписанной разными цветами, веточками и физиономиями, было написано: «Да здравствуют Никола и Анка!» На полотенцах были восклицания: «Утрись мной!» и «Глажу тебе щечки!» На многих флакончиках, расставленных в ванной, было написано: «Наружное!» Это было непонятно.

Дядя сделал шоколадные конфеты, в качестве начинки использовал средство для чистки унитазов, средство называлось «Дермол», видимо, в честь химика. Дядя сказал: «Сам сделал!» – после чего угостил конфетами членов семьи. Все вдруг стали хвататься за животы, дядя сказал: «Я не хотел, честное слово!» Я начал пускать мыльные пузыри. Дедушка спросил: «А чем мне потом бриться?» Я сделал самолет из газетного листа. Отец начал орать: «Я же еще не прочитал!» Я сделал змею из пластилина. Мама глянула на змею с красными глазами и, не сходя с места, упала в обморок. Я подрезал ножки у стола, за обедом всем пришлось сгибаться. Я нарисовал непристойный рисунок на нижней стороне столешницы, о рисунке никто не знал. Я нарисовал портрет дедушки, совершенно непохожий. Все сказали: «Это дедушка!» Дедушка сказал: «Это придурок какой-то!» Дядя сказал: «Давай рисовать балконы!» На соседних балконах находились велосипеды, старые стулья, удочки, цветы, а также различные узлы с неизвестным содержанием. Дядя постарался срисовать каждую мелочь, потом надписал и подарил мне картинки. Дедушка сказал: «Лучше бы делом занялся!» Я пересчитал все предметы на одном рисунке, их было девяносто семь.

Дядя все сидел и задавал вопросы типа: «Что все это значит?» Или: «Чем займемся?» Дедушка его не понимал и требовал оставить в покое. Дядя вел записи обо всем в большой тетради вместе с кулинарными рецептами и советами хозяйкам. Мне сказали: «Если дашь вытащить зуб, получишь «Скорую»!» Я спросил: «Заводную?» Мама сказала: «Да!» Я потребовал представить машинку. Когда ее купили, спросили: «А зуб?» Я сказал: «А он уже не болит!»