Сон синей совы

Хутор

На Смоленщине места есть! Ох, хмурые, лесистые. Особенно в Угранском, Демидовском, Духовщинском и Холм-Жирковском районах. Не сказал бы, что народ горит желанием туда попасть.

Край живописный. Какие здесь восходы и закаты, поля и леса – ух! Правда, много «заброшек» с пустыми одичалыми окнами, что торчат как ладони нищего за подаянием. Печальная картина. Тянет зайти, но нельзя ведь в чужой кров, нельзя даже прикасаться к чужому.

Неоднократно я посещал те места. Всяко-разно посещал. Люблю состояние, когда скрываешься от цивилизации, да еще из времени выпадаешь, – смотришь, а ты там, где старина, где все былое, где дореволюционный уклад жизни. В том краю можно зайти в осинник или березовую рощу, а уже через десять минут оказаться в еловом бору или дубово-липовой чаще. Лес меняется, шалит. Говорят, лешаки озорные. Заблудиться – как два пальца…

Нас было четверо друзей: Сева – душа компании, гитарист, Женька – задумчивый романтик, поэт, Дрон – участник всех клубов волонтеров, диггеров, сталкеров, и я. Меня зовут Андрей Дубровский. Мать постаралась в честь… сами понимаете. Долго собирались, все откладывали, а позади уже почти десять верст лесного бездорожья, – мы засекли километраж.

Тропа эта, скажу прямо, сразу мне показалась с загадками. Да-да. Уж поверьте на слово. Не в плане препятствий, препятствия – ерунда, а вот… а вот то, что случалось здесь, никто объяснить толком не может. Вроде бы и тропа как тропа – примята, исхожена, муравьями присыпана, по сторонам высокая трава да цепкие кусты. Но идешь – и затылок стынет. Будто кто из чащи зыркает на тебя недобрым глазом. Не то зверь, не то вовсе нелюдь.

В деревне, где мы вышли из автобуса, нас хорошо один местный просветил, скажем так, «по-сурьезному», хоть и за бутылку водки:

«Про то место после заката шепотом бают. Ребятишек мамки пужали: Не шляйся допоздна, а то тропа та самая, где старуха Анисья пропала. Пошла корову искать, да и не воротилась. А она лес сызмальства знала с закрытыми глазами. Только ведро ее ржавое потом нашли с царапинами, как от когтей медведя. А еще две девки, справные такие, – велосипеды у их новехонькие были, «Камы» – заехали, значит, покататься. Домой ждали-ждали – нету. И велосипедов нету. Семь лет тихо всё. Будто слизнул кто. И вот идешь – деревья стоят, старые, мохнатые. Они, бают, помнят каждую каплю пота, каждый взмах топора. А ветер как дунет – несет голоса. Шепчет, зовет. Тех самых, кто до заката не вернулся. И вроде никого нет, а оглянешься – кусты шевельнулись. И шаг невольно ускоряешь. И уже сам себе боишься признаться: а не почудилось ли? Нет, не почудилось. Лучше вам туда не соваться». Честно говоря, из-за этого мы и отправились в «путешествие», как выяснилось, – роковое. По тропе прошли уверенно, – вроде без происшествий, если не считать, что и Сева, и Дрон, и Женька умудрились поранить руки до крови. Один споткнулся, упал на сухие ветки, другой подобрал ведро ржавое, третий – начал строгать палку и ножом по руке чиркнул. Не обратили на это внимания. «До свадьбы заживет», – как мы привыкли повторять. Хотя у Севы семья и сынок маленький. Значит, у него должно зажить до второго ребенка, которого они ждут.

В тот день небо уже собиралось темнеть, когда мы задумались о ночлеге. Но заканчивалась вода – решили все-таки дойти до ручья. Погода была сухая, дождь не намечался. А в июле ночи фактически светлые. Ночью в лесу видно, – нет-нет, а что-то проглянется, ведь лето – это не кромешная осенняя темень. Женька, а следом Дрон, сквозь деревья увидели свет в лесной избушке: слабый, мерцающий. Значит, там люди – можно переночевать. Уставшие блуждать по незнакомому лесу и обходить буреломы, мы направились на огонек. И вышли на хутор из четырех крепких домов. Небольшой, стало быть. Телефоны оказались вне зоны доступа, а окна, чтоб постучаться на ночлег, в домах уже погасили. Но мы четко различили запах конюшни, навоза и парного молока. Смотрим – трава покошена. Заборов нет, машин перед избами нет. Какие-то грибы под ногами захрустели. Много грибов. Кругами росли, будто кто посеял. Вышли на широкую, правда заросшую, дорогу. Думаем: выбрались из леса – уже хорошо. По этой дороге, значит, и пойдем потом. Ночевать-то у хуторян на сеновале боязно, еще вилами проколют, когда утром скотину будут кормить. Время – час до полуночи. Нашли лавку – простецкую такую, из трех бревен, сделали привал, и смотрели в окошко избы, что за лавкой, – вдруг кто выглянет? В окно направили свет двух фонарей. Разглядели: белые занавески с кружевами будто шевелятся, поспорили даже, но стучать в ту избу не решились. Зато подкрались, и заглянули. На столе кружевная скатерть, на ней горшочек, что в печь ставят, несколько алюминиевых мисок. А у шкафа в глубине стоит мужик, в пиджаке. Ничего не делает, – стоит, как дятел. – Мертвяк, точно, – Сева соображал раньше всех. – Шутки у тебя не к месту, – процедил сквозь зубы Женька. – Не ссы, не укусит, – Сева потянул Женьку на рукав. – Да отъебись ты! – тот отдернул руку. – Смотри! – Сева не унимался. – Одет, как покойник, в черный костюм с черным галстуком. Раньше в таких пиджаках хоронили. Где-то и гроб рядом.

Дрон на всякий случай оглянулся.

– Крышку гроба на крыльце ставили, а тут что-то не видно, – вставился я. – Но зачем мужик в лесу, ночью, в своей избе, в пиджаке стоит… этого я понять не могу. – Жуть, короче, – суммировал Дрон наши наблюдения и завертел головой еще больше. Вернулись к лавке. Женька, самый высокий из нас, остался стоять на улице – картина неизвестного художника «Петр Первый изучает поле для завтрашней баталии». Мы присели с надеждой встретить кого-нибудь из жителей. Если появится человек, то обратимся к нему, а если нет – лучше уходить. Четыре дома всеж таки. А вдруг секта какая? Вот об этом мы не подумали. Да, кстати, еще заметили – ни одной собаки. В окнах так никто не появился, но свет в одной избе точно был, иначе как бы мы из леса вышли, как бы узнали, что здесь хутор? Значит, электрический свет или лампадку потушили.

Стучаться мы все равно побоялись. Тихонько ушли дальше в лес по той самой дороге. Вокруг тишина – птицы не кричат, собаки не лают. И эта тишина нас стала тревожить все больше. Потому что она не была похожа на обычную тишину. Она давила на уши, утяжеляла на глазах веки, забивалась в ноздри, как вата. Даже сверчки молчали. Лес затаил дыхание, будто готовился к прыжку через пропасть. От этого гнетущего беззвучия хотелось говорить шепотом.

– А что, совы здесь не водятся, – спросил кто-то. – Тише, – первое, что ответили ему.

– Водятся, но тоже спать улеглись, – это второе, что ответили ему. Роса выпала – штаны по колено мокрые, – но мы шли и шли. А ведь в любом месте могли сделать привал.

Наконец, встали на опушке. По-быстрому разбили палатки, нырнули в спальные мешки, и от усталости быстро вырубились.

Утром наши палатки окутал туман и отовсюду нам казались рожи лесной нечисти. Еще мы почуяли резкие запахи лесной сырости, грибов и прелых листьев. Но шутки пришлось оставить в покое, когда Дрон не обнаружил на себе креста, Сева взгрустнул всерьез – он не нашел гитару, Женька раскрыл рюкзак, где лежали продукты, и высыпал из него мох, листья, солому, лесной сор, труху и мышиный помет. Я потерял свою бейсболку, с которой не расставался много лет. Нас обворовали, но виднеются следы? Вперед вышел Сева с версией, что нас преследуют воры, живущие на том самом хуторе, и мы их должны изловить. Тут Дрон обнаружил нечто! Вороньи следы за палаткой переходили в человеческие, причем, шестипалые. Я посмотрел на следы босых ног, – у человека на ногах реально было по шесть пальцев. Пальцы отпечатались на влажной земле с неестественной четкостью, будто кто-то с силой вдавил их в глину. Вокруг отпечатков земля была чуть присыпана чем-то серым, похожим на пепел. Я хотел сказать, что Леший оставляет знаки, чтобы путники поняли: это не случайность, а проделки хозяина леса. Матерные слова Севы я передавать не буду. Также скажу: когда мы решили вернуться в деревню, я попросил ребят вывернуть одежду наизнанку, – по поверьям, это сбивает Нечистую силу с толку, но никто меня не послушал. Я вывернул свою куртку, и мы пошли, злые и угрюмые…

И зашли не туда. Я не узнал нашу тропу, как и Дрон, который на местности ориентируется будь здоров. Наша ночная тропа превратилась в петлю и через час мы пришли к месту своего ночлега. Выходит, круг дали. Нас встретили пучки скрученной травы, еще их называют кукушкины слезки. Три пучка. Сомнений не оставалось, – здесь бродит лешак! – А почему не четыре связки? – пошутил не верящий ни во что Евгений. – Нас-то четверо. Мы решили двинуть через лес, и не заходя на тропу, вернуться на хутор. Хуторяне должны встать рано, чтобы управляться со скотиной.

Идем. А там домов нет. Лавка гнилая стоит. Трава скошена. А домов нет. Следы свои и окурок ночной сигареты – нашли, а домов нет. На такой лавке сидеть мы ночью никак не могли, но ведь на чем-то сидели. Возможно, ночью мы были на другом хуторе или были здесь, но нам все привиделось. Пошли в деревню Духово, напились воды из колодца, зашли в избу молока выпить. Никто из местных о хуторе не слыхал, и что стоят в лесу четыре дома, тоже не могли припомнить. Но старожилы за фляжкой водки, что у нас была с собой, рассказали. В XIX веке в лесу был хутор под названием Дор, и конюшня, и коровник, и свинарник. Теперь даже колодца не найдешь (хотя яма вроде осталась, присыпана только). Напала какая-то хворь на людей. Все померли, да не всех схоронили. Часть народа ушла в лес, там и сгинула.

Деревенский люд туда не суется. Раньше заходили в глубину леса, но грибы попадались ядовитые, а вот земляники было много по полянам. Но бывает, смотришь, ягода будто заговоренная – и варенье с нее не сваришь, волчьей шерстью прет, вот тот самый случай, вонь была, – «хоть святых выноси».

Выведали у знахарей и травниц – места заговоренные. Грибы-то кругами растут, будто их скопления знаки собой представляют. Что характерно, в кругах торчали млечники, говорушки, рядовки чешуйчатые, мухоморы и сморчки. «Ведьмины круги» это в народе называется. Выходит, ведьмино то место и в грибной круг лучше не соваться.

Да еще вещи к себе надо прижать, чтоб лешак не сдернул.

В народе говорят «Ведьму не тревожь». А мы по глупости влезли. Как я понял одну древнюю старуху, если в «ведьмины круги» зашел, – стал «посвященным», и выход ищи в других кругах. Круги или иначе места силы надо где-то пройти.

Женька искал научное объяснение тому, что с нами произошло ночью на хуторе. Благо в деревне ловил интернет. Мы загуглили слова «хроноаномалия» и «хрономираж».

Достоверные источники утверждали следующее:

«Хрономираж – это явление, позволяющее при определённых условиях наблюдать события, которые происходили в прошлом. Временной интервал событий может варьироваться от нескольких часов до тысячелетий. Пока феномен не доказан, но одна из распространённых теорий связывает возникновение хрономиражей с так называемой памятью поля, где все события, когда-либо происходившие на Земле, были «записаны» и оставили свой след в ноосфере – сфере взаимодействия общества и природы. Другая гипотеза связывает хрономиражи с психической энергией. По ней, психическая энергия, сохраняясь и накапливаясь в пространстве-времени, способна при определённых обстоятельствах «проявляться», передавая картины прошлого или будущего».

Явления подобного характера происходят редко, но если выделять места, где чаще, то это – Смоленская, Брянская, Владимирская и Тверская области. Посмотрел Женька на нас. Вот вам и объяснение.

– Оно и понятно, – говорю, – хутор перестал существовать в XIX веке. Хрономираж, значит, был.

У Севы было особое мнение. Мы просто не нашли ночной хутор, а на самом деле где-то стоят те четыре заброшенных дома, и живут в них лесные бродяги. Ну, у Севы на все свое мнение, так он устроен.

Чтобы подбодрить ребят, я рассказал им об аномальных явлениях на месте современного парка «Коломенское».

Есть запись о городском предании: в 1621 году в этом районе «из ниоткуда» появилась небольшая группа татарских всадников. А последнее упоминание о татарах в этих местах датируется 1571 годом, когда была отбита атака крымского хана Девлет-Гирея. Указано, что незваных гостей схватила царская стража и учинила им допрос. Воины признались: при отступлении они спустились в овраг, где был густой туман, надеясь укрыться под его завесой. А выехали они через полвека. Временные разломы, смещение времени, – что-то вроде этого. Может, не все так было. Не спорю. Во время рассказа – хлопки по плечу, качания головой, мол, придумки все это. Хотя написано об этом много. И люди ведь оставили тысячи свидетельств. Значит, что-то есть, значит, где-то «зашита правда»…

Гость из ночной тени

…Как я уже говорил, нас было четверо: Сева, Женька, Дрон и я, с двумя палатками. Закупив провиант, мы ушли в лес, занялись поисками обители ночных воров, и ночью у костра продолжали свои споры, не подозревая, что мы уже не исследователи, а жертвы.

Как же мы были наивны, а может, самоуверенны, – мы не подозревали, что обречены, перешли границу живых и мертвых. Нас как в речной омут затягивало в расставленные кем-то силки.

Готовились ко второй ночи в лесу. За чаем засиделись у костра, как говорится, «пригрелись». А лес дышал и наслаждался прохладой. Вовсю раздавался стрекот сверчков – каждый, кто ночевал в лесу, помнит звук такой: «Трррррррррррр» – длительный, вибрирующий, с небольшими паузами. А еще вот этот: «Скскск-скскск-скскск» – звуки, похожие на потрескивание. «Фью-у» – о чем-то поведала далекая птица, но еще шипел на раскаленных углях комель дерева, а мы пригрелись, а после костра – в холодную палатку, – как подумаю, начинаю плечи усиленно растирать.

…Огонь не греет – обжигает лицо, пока ветер холодит спину. А если согреет, то вытерпишь жжение в глазах от дымка, нагнанного набежавшим ветром, и согреешься, а спина потерпит. Правда, откуда взяться ветру между деревьями? Ох, ветер – как поддаст дымка – не уследить, хоть у тебя три глаза. Зевать нельзя, – а то глаза потом красные. Но в тот раз мы прозевали кое-что другое. Костер в лесу умеет не только согреть: он точно маяк, соберет по округе всех, кого застала ночь в лесу, кто заблудился. Никто не заметил, в какой момент из тени вышел человек… На плече его были грабли с деревянными зубьями, какими раньше сгребали высушенное в поле сено.

С появлением странного гостя запах мха и прелых листьев внезапно стал удушающим. И вот у нас разом возникло ощущение: что-то с нами должно произойти, – и ждем, причем настороженно, – какое-то странное предчувствие, что мы здесь не одни. Шорохи, шорохи, и вот темнота леса расступилась, из тени деревьев вышел человек и пришел к нам по траве босой, в пиджаке старом потертом, рубахе, какие сто лет назад носили, – от Луны трава серебрилась, и выглядел этот тип мрачно, точно воскрес с того света.

По спине пробежал холод, – и не от ночной прохлады, это было из другой оперы.

Страх – ледяной, липкий, он скатился от затылка к пояснице, заставляя мышцы напрячься. Внутри меня что-то оборвалось. Словно тонкая струна, натянутая между миром живых и миром мертвых, лопнула, издав неслышный звон. Я перестал дышать, пусть на секунду, – боялся, что меня услышит эта опасная стихия, которую чувствуешь кожей.

Может никто не выходил из лесного мрака, может у меня буйная фантазия?

Тру глаза – нет, не показалось. Грабли он прислонил к поваленному дереву, на котором мы сидели, и бросив: «Касьян» (видимо его имя), расположился на земле, ближе к костру, но так, что лицо его оставалось в тени затухающего костра. Рубашка на нем, как с фоток пятидесятых, – с воротничком не «стоечка», а уложенным и достающим почти до плеч. Рубашка застегнута на все пуговицы (ну, не от комаров же). Завершал картину пиджак, большой, не по размеру, и широкие брюки, старомодные, помятые. По лесу в таком виде – не пьян, не заблудился…

Если честно, кого мы еще могли встретить, когда до трассы с дюжину километров, жилье еще дальше, «заброшки» не в счет. Глянул на часы – они остановились на 00:20. Пока я производил осмотр гостя, с ним пытались заговорить. Бесполезно, он молчал, как партизан. Сидел себе перед догорающим костром, и точка. Не грелся, нет. Просто сидел. Я взял и плеснул воды на огонь, поднялся дым, все заругались, стали тереть глаза от едкого дыма. А ему хоть бы что, и на нас, конечно, никакого внимания, будто нас и нету. Вылитый «зомбарь».

Откровенно говоря, становилось жутко, но мы ждали «окончания фильма». А он посидел-посидел, да и поседел. Гляжу: волосы-то у него белые, как снег. А сначала было не так. «Подожди, как поседел?» – спрашиваю сам себя. «Так, волосы на его голове были черные, что грива коня, да еще зачесаны назад, а уходил – белые». В одночасье стал седым, белым-белым, как лунь. На лесника не похож, на туриста тоже никак, будто вывалился из другого времени. Мы его про дом, в котором он живет, успели спросить. Он пробубнил: «Дор» (название того самого хутора). Пришлось переспрашивать. Ответ последовал невнятный. Первое слово донеслось без первой согласной «[…]ёртвый», потом четкое – «у угла не стоuть», и в конце – «возьмёть». Сложить все вместе не получилось.

– Куда Вы? – крикнул вслед ему Женька. – Отсюда до хутора далеко. И снова услышали его глухой, как из подземелья, голос – Вы парушыли покой мёртвых. Зашли в круг проклятия. Сову ждите. Мы опешили, он вроде рта не раскрывал, – смотрим, поплелся в лес, в темноту, со своими граблями, как ни в чем не бывало. И походкой неуверенной, будто виноват в чем-то был. Ни здравствуйте, ни до свидания. Может, привык к кострам – погреется и уходит в темноту.

Сидим как полоумные. Нарушили чего? Непонятно. Пришлось вспомнить, что места для кострища мы в радиусе километра не нашли, да еще запутались на тропинах, и освоили свое место возле сваленного ураганом дерева, – палатки установили затемно. – Валим отсюда! – решительно сказал Дрон.

Но никто не шелохнулся. Все уставились на Женьку. Он, замерев, как статуя, стоял, повернувшись к лесу, хотя там ничего не было видно, и не откликался… только заметил, что деревенские говорили, чтобы мы на старом погосте не ночевали.

Леший

Мы сидели дальше и пялились в огонь, будто нас застукали за чем-то непотребным. Сидели, и каждый думал о своем. Костер уже не грел – только жрал воздух и пускал дым в глаза. Я вскочил, как ошпаренный. В голове пульсировала моя мысль, липкая и навязчивая: «Может, его не было? Может, это игра моего ума?» Но взгляд упал на примятую траву перед костром. Трава была придавлена сверху вниз, слой листьев и хвои спрессован в ровный круг – словно на это место положили тяжелый камень, а потом убрали. И запах. Он витал в воздухе, смешиваясь с дымом, – сладковатый, приторный, как от старых цветов, оставленных на могиле.

Огляделся. Конечно! Вон след, уходящий в темноту. Я присел с фонарем, и стал близко изучать его. След босых ног был тот же, как у палатки, с шестью пальцами на каждой ноге. Ребята не шелохнулись. И я решил догнать гостя. Ноги подняли меня раньше, чем голова успела сказать «нет». Нырнул в лес, как пробка от шампанского. Ноги несли меня, как спичку.

Вскоре показалась тень. Чья? Не человек вроде, не животное. Просто черная прореха в воздухе. Она удалялась, двигалась плавно, слишком плавно. Не переставляла ноги – скользила. А я ломился за ней, ломал кусты, хлестал себя по лицу хвойными ветками, сдирал с лица паутину. – Касьян! – заорал я, и при повторе его имени голос мой сорвался в петушиный фальцет. – Леший, мать твою! Зачем приходишь? Уже вторую ночь? Тишина. Только хруст сучьев под моими ногами. За тенью выбегал на просветы, и тут же попадал в темень и упирался в непроходимые заросли. Спотыкался, падал, поднимался. Кровь из разбитой губы текла на подбородок. Легкие горели. А тень – она не ускорялась. Она просто была всегда на одном расстоянии… Как привязанная. Как насмешка. – Я не отстану! – угрожал я. Быстро выдохся, но шел. – Зачем? – хрипел я в пустоту. – Что тебе надо? И тогда он дал о себе знать. Слева от меня дернулся куст. Сухой, ломкий. Дернулся так, будто его вырвали из земли вместе с корнями. А из-под него – шорох. Зверек. Маленький, серый, глазастый. Он не убежал – он просочился в чащу, как дым. И сразу стало тихо. Слишком тихо. Даже сверчки заткнулись. Я остановился. Понял, что его не видно. Только одна тень размножилась, – теперь их три или четыре. Пересчитал: точно три. Будто тени моих друзей. И тут меня накрыло. Страх пришел не постепенно – он упал на плечи, как мешок с холодной сырой землей. Мое тело вдруг перестало слушаться. Ноги стали ватными, в горле пересохло. Я попытался сделать шаг к теням, но колени подогнулись, и я рухнул на мокрую листву. Во рту появился привкус ржавого железа – так бывает, когда дикий страх выжигает изнутри. Мне показалось, что из темноты на меня смотрят не глаза, а черные дыры, в которых нет ни зрачков, ни жизни. Я развернулся и рванул обратно. Не помню, как бежал. Не помню, как падал. Не помню, как ветки хлестали по лицу, как набивал карманы трухой и прелыми листьями, блеял бараном, катался медведем на спине.

Очнулся у костра

Лежу, дрожу, внутренности просятся наружу. Друзья окружили – смотрят на меня круглыми глазами. Сева крестится. Дрон занимается костром. Женька в ступоре. – Что с лицом? Ты где был? – спрашивают. – Тебя не было два часа. – Какие два часа? Максимум, десять минут, – говорю, а сам щупаю лицо. Кожа горит. Под ногтями – земля. На куртке – ветки, мох, какая-то дрянь, похожая на гнилую листву. Дрон протягивает флягу. Я пью. Водка горчит. Или это кровь с губ натекла. – Ты кого-то звал, – говорит Дрон.

– Это обычные воры-бродяги, – говорит Сева, – они от тебя удрали, я видел тени. Я смотрю в темноту.

– Никого я не звал, – говорю. – Вам показалось.

Вру. И они знают, что вру. Но никто больше не спрашивает. Потому что в лесу не задают лишних вопросов. Особенно, когда ответ может прийти сам. И не один. Лицо горит огнем. Царапины пульсируют. А за спиной Севы, в двух шагах от костра, снова шевелится куст.

Я не оборачиваюсь.

Я больше никогда не оборачиваюсь.

А тогда мы вспомнили, что сидел гость странно, будто закрываясь от всех, глаза не запомнились. Он, вроде бы спал, и глаза его были закрыты. Правда, Дрон сказал, что глаза у него без зрачков. Но мой приятель, как опытный походник, любит лесные байки. Потом до нас дошло, – гость имел в виду наш заход прошлой ночью на хутор. А так – больше ничего примечательного.

Меня отпоили чаем, и я рассказал ребятам одну историю.

Да, появление Лешака вызвало в моей памяти одну историю, ее рассказала моя прабабка. Муж ее, Василий, служил в царской конной полиции Казани. Был при звании младшего унтер-офицера. Жену Ольгу взял из бедной деревни. Грянула революция. Семья без куска хлеба. Впереди деда ждали арест, допросы и ссылка. Вместо Бабочкина дед стал Яковлевым, сгреб семью в охапку, посадил на бричку, запряженную двумя лошаденками, и в леса. Четверо маленьких детишек и жена на сносях, – таков был дедов отряд для далекого пути в Сибирь. И не подался в бега, но обратно он уже никогда не вернется…Путь на долгие месяцы до зимы. Дорогой все чаще приходилось ночевать в лесах, добывать харчи, греться у костра.

…Сидят они ночью у костра, Ольга варит похлебку для семьи, да чай травяной для младшего, тот дюже хворый, горит весь, как вон та головешка в огне. Вдруг человек на бревно присаживается. Откуда? Да и пес не учуял, не лает. Откуда в лесу среди ночи? Босой. Без ружья, без торбы, – ни охотник, ни бродяга. Муж и дети притихли, а гость и разговор не ведет, молчит. Одежда из светлого сукна, будто спал человек где-то в городе, и пришел во сне. Страха от пришельца никакого. Но в глаза несчастной женщины бросилось другое. От ночного гостя исходил какой-то свет, ибо человек был светлый, и светлее сразу стало на пристанище. Молчит, чаю не просит. Поглядит на кого и легонько поклон головой сделает, глаза как насквозь видят, а борода белющая, застыла в воздухе. Каждому поклон сделал. Долго смотрел на бричку, где лежал болеющий сын Василия. Выходит, на кого взгляд положил, с тем у него состоялся свой разговор. Ольга на мужа: «Решай, мол, Василий, что за гость такой». Василий недвижим, как изваяние. На себя не похож. Ольга чай наливает, бежит к бричке. Оглянулась – гостя уже нет. – Василий?