Командор Кощей. Книга первая

Сначала была огромная страна. Настолько огромная, что другим странам в мире места не оставалось. Она жила одна, одним большим народом. И был в ходу в этой стране всего один язык. Все в этой стране, от мала до велика, общались меж собой на том едином языке.

Хорошо они жили, просто: никаких межъязыковых барьеров, никаких международных распрей. Даже имени эта страна в ту счастливую пору не имела. Лишь спустя эпохи её назвали Отрантурией. И не её даже, во всяком случае не ту древнюю страну единого народа. Отрантурия фактически являлась всего лишь маленьким осколком той грандиозной державы – единственной в мире, всепланетной, по-волшебному могучей. Граждане же Отрантурии были всего лишь потомками тех, кто когда-то процветал на планете единым народом. Потомками жалкими, переродившимися, не перенявшими от дальних предков ни красоты особой, ни ума, ни даже веры. По крайней мере в то, что возвышало над планетой великий дух прародителей, указывало им дорогу во Вселенную.

А та страна… О! В ту пору так она и называлась – Страна. Или даже ещё ярче – СТРА-На. Потому что все этой страной гордились. И всегда хотели подчеркнуть, что они живут не где-нибудь, а на СТРА. То есть на сестре Великой и Могучей РА – богини и звезды их путеводной.

Почему богини? Да потому что так издревле повелось. Так же как и Ра: богиня Ра она – и все. И никто из тех, кто поселился на сестре Ра, уже не знал, почему дальние-дальние предки, канувшие в вечность, богиню эту и звезду путеводную назвали таким кратким и сочным в звучании именем – Ра. Ра – и всё тут. Богиня. Это уж потом, спустя тысячелетия, она превратилась в бога, Египетского бога Солнца.

А вот почему путеводная – это разговор особый. Разговор таинственный, волшебный. И он – далеко впереди. Одно можно сказать сейчас открыто: Ра – это, по сути, имя звезды. Ну, к примеру, наша звезда, та, что греет нас издалека, называется Солнце. А та, далекая-предалекая звезда, называлась Ра. Почему называлась? Трудно сказать. Наверное, потому что теперь никто не знает, где на небосводе она располагается. И жива ли она вообще, не взорвалась ли случайно как сверхновая… звезда

Ну да, разумеется, жители СТРА-ны (правильнее было бы не склонять) в определении своей родины были весьма патетичны. Жили-то они вовсе не на сестре Ра. Сестра Ра, по-видимому, это наше щедрое на любовь (и ненависть, увы, тоже) Солнце. Жили-то они на планете, которая вокруг сестры Ра обращалась. До сих пор, слава Богу, обращается. И, надеемся, будет обращаться ещё многие миллионы, а может и миллиарды лет…

Жаль только что великая страна – с одним народом и одним языком – с этой планеты однажды исчезла. Правда, была попытка восстановиться. Сотни лет спустя в одном месте планеты возникла та самая Отрантурия. Которую тоже называли страной, даже государством. Но уже слово «страна» старались не выпячивать, произносить скромнее. Наверное, столь маленький клочок территории, на котором бедные потомки древнего народа попытались взять у судьбы реванш, называть по-старому, гордо – СТРА-на – было стыдно. А может, просто забыли, что когда-то страна была такая огромная, что весь мир от края до края занимала…

Вы скажете, а причем тут, собственно, Кощей Бессмертный? Какое он имеет отношение к той древней, гипотетичной стране, говорившей на одном языке и занимавшей всю планету? И я отвечу: самое прямое. Ведь он – один из потомков. Да-да! И не просто потомков, то есть тех, кто родился потом, после гибели Страны. Он из  потомков. В первую очередь из тех, кто память о себе в веках оставил. Ведь сколько воды утекло с тех пор, как ушёл с земли Кощей. А сказки о нём, о господине Бессмертном, до сей поры в народе известны. В народе ли? Может, в народах? особых

…

Впрочем, начнем эту грустную, но захватывающую до ушей историю – романтическую, волшебную, детективную, приключенческую, фантастическую, драматическую. Историю любви и ненависти. Историю правды и кривды. Историю, искаженную людьми до неузнаваемости. Но вечную историю, историю повторяющуюся – на спиралях времени, на ступенях рода человеческого. Историю доисторическую. Историю нашей цивилизации…

Всё в этой сказке поначалу развивалось как давно известно. Истерзал Кощей проклятый города и сёла наших предков: дома огню предал, мужчин мечу, а молодёжь цветущую в полон угнал. Многие богатыри грозились одолеть Кощея, да ни у кого столь непростое дело не получилось. Отправился тогда искать Кощееву погибель простой пастух, которого мы знаем как Иванушку. Дошёл он до Кощеевой горы и встретил под горой одну бабусю. На этом всё. Потому что дальше старая сказка заканчивается и начинается новая. Точнее даже и не сказка вовсе начинается – предание. Быль, о которой давно уже никто не помнит. А напрасно…

Степь Отрантурийская

В открытой степи, сплошь усеянной массой цветов и зелёных трав (потому – то и летом, в жару, у предгорья красиво) одинокого путника видно издалека. Вот он, как на ладони – простой парень в домотканой рубахе длиной до колен, в каких-то непонятных шароварах, заправленных в козьи сапожки, по щиколотку высотой и с непременно загнутыми кверху носками, в бесформенной шапке, тоже, скорей всего, козьей, с грубым отцовским ремнём на поясе, кинжалом украшенном, и с простецкой котомкой за плечами. По статной фигуре понятно, что парню лет тридцать, не больше. Куда он бредёт? Что ищет тот парень вдали от жилья человеческого? Ради чего прошагал он пешком столь далёко и долго? Наверное, то даже Солнцу неведомо.

А парень идет. Под пеклом степным – на небе ни тучки, ни облачка лёгкого – движется путник. Хорошо что от сочной травы лёгкой свежестью веет. Лето ещё начинается. Когда ж оно в самом разгаре – тяжеленько идти целый день по открытой степи.

Парень, конечно, устал и мечтает свалиться в траву. Но не сделает этого он до тех пор, пока вовсе не обессилит. Он знает ведь: заснуть на солнцепёке – все равно что умереть. А вечером, когда светило свалится за самый света край (ему, поди, ведь тоже отдохнуть потребно хотя бы пару часиков), в степи ночевать одинокому путнику просто опасно: гиены и шакалы сонную добычу издалека чуют. И как они успевают из края в край степное поле перебежать? За столь короткую ночь…

А кроме гиен (что там шакалы!), знал Иванасий, есть хищники пострашнее. Гиены что! Сомкнут на шее жертвы пасти – и здравствуй мир иной, благодатные кущи райские. Проснуться не успеешь, боли не почувствуешь.

А эти другие, двуногие… О! От этих всякого ждать можно. Слышал Иванасий от купцов и путников бывалых, нынче, мол, в степи немало всякого отребья в поисках добычи шастает: и конные сыны Уйтархатуга, степного шайтана (в которого, впрочем, пастух Иванасий не верил), и разные воры, от правосудия удравшие. И хуже того – волчицы выродки – уроды, скачущие по степи в звериных шкурах, да не на конях, а на громадных, огненного цвета, гиенах, наверняка волшебных. А если и не скачущие, то бок о бок мчащиеся с приручёнными волками, свирепыми, как тигры…

Сыны Уйтархатуга одиноких путников безумно любят забивать в колодки, чтобы таскать несчастных всюду по своим кочевьям. Убить, конечно, не убьют, но и житья пленённому у них не будет. В колодках этих и состаришься. Ну, разве что их извращенный язык со временем освоишь. Да только много ли в нём проку, в этом тарабарском языке, который в Отрантурии никто, кроме самих шайтановых детей, не знает?!

Но выродки волчицы, как говорили знающие люди, гораздо хуже. Считалось, с ними лучше вовсе не встречаться. Ведь что они способны с пленным сотворить – даже Всевышний этого не знает. Могут, например, отдать на растерзание своим гиенам. А могут просто и волками затравить.

Хуже, конечно, когда издеваться начнут: то волкам отдадут на секунду, то раны залечат, чтобы снова терзать и терзать. Бр-р! В холодный пот бросает от одной лишь беглой мысли о пытках выродков волчицы. Уж лучше с воем броситься на них, чтоб сразу пасть от их ножей, нежели к таким уродам сдаться в плен.

Меньше всего, пожалуй, страху вызывали тогда обычные бродяги. Хотя они, как правило, грабители и воры (а чаще подлые убийцы), но с ними повстречаться было всё-таки не так уж страшно. Иванасий лично знал таких людей. Мотив для нападения у них, как правило, всегда один и тот же – корысть. Но мучить жертву просто ради удовольствия бродячие разбойники привычки не имели. Что с Иванасия возьмёшь?…

«Впрочем, – думал Иванасий, – ну их всех к шайтану. Тати очень разные бывают. К примеру, могут ничего не сделать, даже еды предложат. А могут ведь не только отобрать последнее, но и донага раздеть беднягу. Встречаются среди станичников такие, которым всё подряд годится. Дырявый грязный носовой платок – и тот отнимут: очередной жертве рот заткнуть». Единственное, что утешало Иванасия – навряд ли захотели бы они убить и даже просто покалечить подобного ему. Он знал: разбойные бродяги держат зло лишь на богатых, упитанных, наряженных по-королевски.

Оно понятно, что такие толстосумы без охраны по степи не ездят. Однако, мелким татям в Отрантурии всегда имелся повод для поживы. И среди богатых объявлялся скряга, который, пожалевши денег на охрану, задумывал рискнуть. Сам, мол, с усам. И с караваном в степь без воинов. Тут-то его и цап-царап…

И всё же Иванасий остерегался больше не разбойников. И не сынов Уйтархатуга, и не выродков волчицы. Он знал, что самые опасные места им уже пройдены. Все вражьи души из тех, что нападают на путников, обычно держатся поближе к жилым массивам. Там выше вероятность подстеречь добычу. Что им в глухой степи, так далеко от человечьего жилья? Друг друга что ли грабить?…

Но там, где брёл, шатаясь от усталости, упрямый Иванасий, существовал ещё один серьёзный фактор безопасности от всех известных в Отрантурии разбойных элементов. И был он, этот фактор, пожалуй самым важным из всех других. Да, именно его-то и страшился Иванасий более всего. Из-за того, что так устроен мир: от всех напастей разом защищает гораздо более опасная напасть, та, что будет пострашнее всех прочих вместе взятых. Да-да. Что там какие-то гиены и шакалы по сравнению с…

Вспоминая про них, Иванасий зябко поёжился – несмотря на жару. Чёрные крыланы, слуги Змея Горыныча – вот кто вселял в одинокого путника ужас. Они и днём, и ночью над степью дозорят. И укрыться от их зоркого взгляда невозможно. Единственное средство уберечься от крыланов было – не останавливаясь, поскорее пересечь пространство, что отделяло дикое Большое поле от гор Кощеевых владений.

Да, Иванасий шёл пытать счастья. Так в Отрантурии именовали «глупую» идею убить Кощея, самого главного и злого волшебника Отрантурии, а то и всего мира. Именно он поселил в душах подданных Сорока Королевичей великий страх, сделав человеческую жизнь похожей на жизнь коровы. Ест она траву, нагуливает молоко и мясо – чтобы потом хозяин сделал с нею все, что посчитает нужным.

Правда, коров своих человек защищает от дикого зверя. А Кощей только забирает что получше. И нужны ему оказались не богатства человеческие: золото, меха, зерно, вино, украшения, молоко и мясо разного скота. Нет, на это Кощей не зарится. Нужны ему оказались сами люди. Да не просто люди, не все подряд. А молодые и здоровые, самые красивые и добрые, самые плодовитые и работящие. Что это за жизнь – миловидные лица девчат и ребят чем ни попадя мазать, а на шею амбарный замок скрытно вешать, чтоб горбатым и страшным казалось дитя постороннему глазу?!

Но не все ведь так могут. И долго вот так никакое дитя не выдержит. Ведь растут, поднимаются отроки-двицы, силой рода всё быстрее наполняются – души их наружу рвутся. Как ни строй из дитяти дурнушку – всё одно сыновья с дочерями отмоются, скинут с себя весь хлам портящий, друг перед другом предстанут в красе писаной – глаз не оторвать. И не захотят более ни за что, ни под каким страхом скрывать природную пригожесть свою. Только тем родителям и утешение, у которых дитя неказистое да больное родилось. Или глуповатое. Недоумков Кощей тоже невзлюбил – не потребны они ему с самого начала оказались… е

Слухи разные ходили, один другого страшнее. Вот, мол, Кощей потому и бессмертный, что соки живительные из молодых да пригожих выпивает. Или проще в своей деревенской грубости: жрет, мол, Кощей всех, кого ворует – этим и живет. Ходили слухи и глупые: Кощей, мол, омолаживается тем, что спит, окруженный молодежью – и девицами, и отроками. Забавляется, мол, старый колдун, ох как забавляется.

Но не верил этим слухам Иванасий. И не особенно задумывался он над тем, что делает Кощей с ворованными девицами и парнями. А вот насчет бессмертия Кощеева… Рассказала как-то деревенская колдунья, из его, Иванасия, деревни, что скрывает злобный царь Кощей на острове каком-то, на Буяне, иглу какую-то волшебную. Никто из людей, мол, об этом не знает, а если бы и узнали, то в голову бы не приняли. Ну прячет колдун иглу – что с того? Мало чего ли колдуны прятать имеют обыкновение!

Ан нет, шалишь – говорила колдунья Иванасию – просто так чародей злобный прятать ничего не будет. Чую, мол, я – знать смерть Кощеева в той игле затаилась. И прячет ее Кощей, чтоб никто ненароком не сломал ту иглу. Ибо стоит лишь иголке этой пополам переломиться – и конец Кощею придёт во веки веков. Вот бы добрался какой добрый человек до смерти Кощеевой! Уж тогда бы вернулись бы в мир покой да любовь – как в светлые древние времена, когда люди каждому встречному в пояс кланялись, с первым встречным хлеб пополам делили и первого встречного на ночлег пускали…

Только вот неведомо, где этот остров Буян, на каком море-окияне стоит. И на море ли, на реке – одно Солнце, наверное, ведает…

Долго вынашивал Иванасий сумасбродную идею. Был и на его деревню Кощеев набег Почти всё тогда в деревне повыгорело, а те зрелые мужи, что защищать кинулись, почти все оказались порублены до смерти. Но Иванасия – ему тогда около двадцати было – Бог миловал. Решил тогда он, что не приглянулся кощеевым набежникам, не тем, стало быть, оказался, из которых Кощей своим татям вязать в торока повелел. И радоваться бы парню, да осознание неказистости своей для парня молодого горше самой горькой доли.

Понял тогда Иванасий: ему не семью заводить на роду написано, не любовные ласки иметь от жены, а в жертву себя принести – во имя рода человеческого. И некому стало тогда разуверить его в той убежденности – мать после набега померла вскоре, отец ещё раньше в степи сгинул, дед с бабкой давно уж в могиле лежали, а сестричку любимую, Гларьюшку, да многих других девчонок пригожих Чёрные Крыланы уволокли.

Десять лет Иванасий овец пас, немым прикидываясь. А и с кем ему говорить-то осталось… Поверил он в то, что от жизни ему больше нечего ждать. Разве в другую деревню пойти да на старой вдове какой жениться? Иногда и об этом думал Иванасий. Думал – да раздумывал. Нет – какая женитьба! Ни сестриного, ни материнского одобрения, ни любви в сердце, ни веры в возможность детей иметь…

Время пришло – думу думать невмоготу стало. Решился Иванасий. Понял, что терять ему уже нечего. Пойду, решил, в гости к злодею поганому. Авось, Бог даст, отомщу ему за все страдания, что доставил он роду человеческому. Разузнаю, где остров Буян, доберусь до иглы – сломаю её с наслаждением. А потом и смерть не жалко принять.

Старая колдунья долго отговаривала Иванасия. Что, мол, ты, дурачок, удумал! Ты ведь молод ещё – какой ты бобыль! В город пошёл бы – ремеслу какому обучился у старого мастера. Глядишь, и невеста найдется. А там дети пойдут – желание мстить Кощею само собой пропадёт.

«Ну а кто же тогда Красу Ненаглядную из Кощеева плена вызволит?» – пытал колдунью Иванасий.

«Тебе-то что за печаль! Кому суждено, тот и кокнет Кощея!» – отмахивалась бабка.

А потом устала, собрала Иванасу в дорогу припасов, трав лечебных, порошок, вызывающий чих – на всякий случай. «Ступай, знать, раз дело такое. Иди, подставляй бестолковую голову, коли надоело жить!».

И пошёл Иванасий.

Долго идти пришлось – по первым тропкам ушёл из деревни парень, а Кощеевы горы далеко впереди завиднелись лишь к самому лету. И вот теперь, когда осталось поднажать, крыланам в лапы попадаться Иванасу до смерти не хотелось.

Впрочем, ни одной чёрной точки на небе Иванас не видел, как ни вглядывался в горизонт. Одна только мысль покалывала потихоньку: крыланы, де, могут и сзади налететь, и в невидимок оборотиться. Размышляя в таком ключе, укреплял себя Иванас духом. Дескать, была не была, от судьбы не уйдешь. Чего мучиться страхами, коль от главной-то самой напасти всё одно не увернёшься.

«На худой конец испытаю на крыланах бабкин порошок, – усмехнулся он про себя. – Она заверяла, любой лютый зверь, окромя человека, от ентого порошка изойдётся чихом. Ежели они, конечно, живые – крыланы эти». И ускорил шаг. Мало-помалу и жара спадать начала, и сосание под ложечкой, мучившее с утра и ещё долго после пополудни, притупилось. Неуклонно, хотя и медленно, надвигался на предгорье летний вечер.

Сумерки всегда Иванасия радовали: и когда он ещё близ жилья людского шёл, и когда дикая степь, от края до края гладкая, будто гигантская скатерть, перед взором его предстала. И в детстве-юности любил Иванасий вечерние сумерки. В юности – потому что после гибели отца всё у него из рук валилось, хотелось только одного – вернуться скорее домой, в материнскую хибару, и залечь в тёмном углу, как тому боязливому зайцу.

Оттого, может, и прозвали Иванаса Печальным. Пытались люди развеселить его, особенно девицы пригожие – бестолку. Он при девицах вообще почему-то сникал – и бледнел, и краснел, и немым становился. Мать его и так и сяк пыталась вразумить: дескать, хватит горевать по отцу – пора жить начать, о продолжении рода подумать.

«Отец-то вон, поди, глядит на тебя с того света и сердится. Никак ты в толк не возьмешь, что усопшему родителю завсегда хочется, чтобы отпрыск его весел был и жил как все, пока живется. Вот останешься бобылём, состаришься и умрёшь в безвестности – нам с отцом на том свете лучше сделается? Когда род наш оборвётся!» – упрекала его мамаша долгими зимними вечерами. А он, дабы меньше мать переживала, бубнил ей в ответ: ничего, дескать, время мое придет – найду свою суженую, и внуков тебе родим.

А люди не верили. Понятное дело, все тогда в Отрантурии детей старались как можно раньше в отцы и матери определить. Потому как слишком короткой жизнь была у человеков. Нельзя было сказать, что тридцатилетний возраст тогда в Отрантурии стариковским считался. Все знали: и от пятидесятилетнего сорокалетняя родить способна. Да только понимали и другое. Слишком рискованной жизнь была в ту пору у простого смертного.

Родить ребёнка было мало. Выходить, выучить жить, поставить на ноги ещё требовалось. Чтобы не увяло осиротевшее ненароком дитя раньше времени. Оттого и спешили, в раннем отрочестве поощряя детей друг с дружкой знакомиться да глазки строить. Расчёт был прост. Пару лет как минимум вьюношу (под этим словом в ту пору понимали и юношей, и девушек, которым исполнилось 14, но до 16 они ещё не доросли) потребно на то, чтобы влюбляться научиться и знакомство заводить.

Год ещё, а то и полтора подросшее дитя определяется, кого избрать, к кому душою прикипеть. А ведь потратится время ещё и на обзаведение хозяйством (пусть и родители помогут хорошо), на привыкание к самостоятельной семейной жизни, на проверку чувств. Тут и время рожать подойдёт, не успеешь глазом моргнуть. К двадцати годам обычно парень Отрантурии – настоящий муж и отец.

К двадцати пяти – муж зрелый, многосемейный, зажиточный. Детей к тому времени обыкновенно не менее трёх имели, а четвёртого на всякий случай (вдруг ненароком умрёт какой-нибудь из первых) рожать готовились. А те из молодых мужчин, кто в силе и чести оказывался, имели право и вторую взять жену, из вдов. Их тогда, горемычных, в каждом селе немало имелось.

Знал Иванасий, что и до Кощея так дела в стране обстояли: с тех пор, как умер великий король, не знает Отрантурия покоя. Дети короля, сорок королевичей (все от разных матерей), старшего меж собой так и не выбрали. Каждому, поди, хотелось верховодить, да не получалось. Так и остались они каждый сам по себе, в своем наделе-вотчине. Понастроили крепостей – принялись доказывать друг другу, кто сильнее. Может, оно и к лучшему стало, что Кощей объявился.

Королевичи поначалу фыркали: в одиночку, каждый думал, разобью врага, мол. Да только, пообломав когти о толстые шкуры Кощеевых набежников, кинулись опять брататься. Вроде легче стало жить. Да новая напасть пришла – стали исчезать из сёл и городов самые красивые, самые желанные, самые умные, самые добрые девушки и парни. Жизни семейной смысл из-за этого утратился…

Короче, как ни крути, а что королевичи, что Кощей – все хороши. Да только старался Иванасий так не думать. Неприятно ему на душе становилось, когда невольно в голову страницы прошлого приходили. Был он тогда ещё несмышлёным. О Кощее же никто ещё не ведал. Ну помнил он, как однажды напали на его деревню воины Амира Ясноокого. Запалили дома – потом мужики, кто уцелел, новые отстроили. А напавшим тогда тоже худо пришлось.

Не успели они селу свою волю объявить (отныне вы, мол, к другому королевичеству относитесь), как Светлоголовый Дарсин с ратью явился и показал врагам козью морду. Только мало того, что село от огня и стрел амировых воинов убытки понесло, ещё и Дарсин обобрал сельчан до нитки – все мясные припасы подчистую реквизировал.

«Но что было, то прошло, – думал Иванасий, приближаясь к заветной Горе. – Я тогда был совсем зеленый – многого ещё и не помню. А королевичи тогда, хотя и взрослыми уже считались, а были всё одно почти что дети.

У королевичей по времени свой счет. Как говорится, что дано простолюдину, не потребно господину. Им и в тридцать лет первый раз жениться можно, не то что пастухам да оратаям. И в жены они сколько хотят девок взять имеют право. И торопиться найти свою половинку им надобности нет. Оттого молодые королевичи и дурачатся. Знамо, что простые люди от этого страдают. Так ведь это наше, человеческое дело. Созреет народ – с королевичами как-нибудь сам разберётся. А Кощей, поганец, всю жизнь нашу перепутал, всех покоя начисто лишил. Королевичи тогда хулиганили, молодёжь в рабство угоняли. Дак ведь потом они договаривались, друг у друга пленников выменивали – дети к родителям возвращались. А сейчас что!».

То размышлял Иванасий, то вглубь себя уходил надолго, шёл, как отрешённый, будто кукла какая заведённая. От усталости забыл он и про крыланов, и про то, что ничего не пил – не ел с утра, даже про саму усталость забыл. Очнулся от глубинных размышлений, лишь когда тьма вокруг него сгустилась.

Вот она, Кощеева Гора Зла. Встала на пути внезапно, как стена – ни обойти, ни объехать. Чёрная гора, зловещим мраком покрытая.

Только рядом с горой и дошло до Иванасия, какой путь им проделан, и куда он вообще притащился. Осмотрелся по сторонам, а не видно почти ничего. Такое ощущение, будто необъятного пространства вокруг тебя уже нет – лишь гора впереди нависает зловеще, а перед нею – узкая полоска грунта. И тишина. Одни цикады, как натянутые тетивы гигантских луков, и звенят…

Встреча у Чёрной горы

Постоял Иванасий перед горой, постоял, похлопал глазами, потоптался на месте. Тут и навалились на него разом и усталость, и страх. Захотелось было юркнуть куда-нибудь в норку, как зайцу, что в ранние годы зимой вечерами в душе Иванасия проявлялся. Да только поди найди её, эту норку, когда темень вокруг – хоть глаза выколи. И мышцы будто мокрым песком наполнились – совсем неохота ногами шевелить. Переборола-таки усталость страх. Бухнулся Иванас на мягкую траву, протянул ноги, развязал котомку, приготовился поужинать.