Душегуб

Всё тело болело — как будто человеку переломали все кости. Голова гудела. Он попытался сесть и сразу упал обратно на кровать. Арт закрыл лицо руками. Сердце колотилось. Воспоминания ворвались с удвоенной яростью: Марго — мёртвая, её лицо, искажённое страхом, её кровь — на его руках, сердце… во рту. Между зубами.

— Я убил её, — прошептал он. Слёзы текли, обжигая лицо. — Я убил Марго. Своими руками.

Мехмед кивнул, без осуждения, но с пониманием, которое пугало сильнее.

— Я знаю, — тихо ответил Мехмед.

Арт замер.

— Знаете? Вы… как? Вы были там?

Мехмед не ответил. Вместо этого он помог Артуру встать, поддерживая под локоть — осторожно, как ребёнка, который учится ходить заново. Проводил к столу. Налил чай из медного чайника. Поставил одну чашку перед Артом, вторую поднёс к своим губам.

— Мехмед-бей… я не понимаю.

Мехмед положил чашку. Встал и обошёл своего соседа, как хищник, изучающий добычу.

— Это нормально. Первое убийство всегда самое тяжёлое.

Арт поднял голову. Посмотрел на Мехмеда так, будто видел впервые.

— Первое?

Мехмед пододвинул к нему чашку. Арт не взял.

— Ты убил не человека, — сказал старик. — Ты убил препятствие.

Арт уставился на него. Сначала не понял. Потом понял — и внутри что-то перевернулось.

— Что вы сказали?

Мехмед не отвёл взгляда. Его глаза — старые, мудрые, чуть выцветшие — смотрели с той абсолютной уверенностью, которая не терпит возражений.

— Ты не хотел её убивать, — сказал он. — Ты хотел, чтобы она осталась. Навсегда. Чтобы она принадлежала тебе так, как ничто и никогда не принадлежало. Но она уходила. Каждый день — на шаг дальше. Каждую минуту — в сторону. И ты чувствовал, как она ускользает. Как мир забирает её у тебя кусок за куском. Ты боролся за неё так, как умел. Но она не хотела бороться за тебя.

Арт зажмурился. Глаза защипало.

— Это не оправдание, — прошептал он.

— Я не оправдываю. Я объясняю. — Мехмед наклонился ближе. Его голос стал тише, но плотнее, и он проникал внутрь потоком, смывающим любое препятствие. — Есть люди, которые живут в сером мире. Они рождаются, едят, спят, умирают — и никто не замечает их ухода. А есть такие, как ты. Такие, как я. Мы — другие. Мы чувствуем мир острее. Больнее. Глубже. И когда наша боль достигает предела — мы не ломаемся. Мы пробиваемся. Но для этого нужна жертва. Ты не выбрал её, Артур. Ты просто делал то, что должно было случиться. Иначе ты бы никогда не стал тем, кто ты есть на самом деле.

— Я убийца, — выдохнул Арт. — Вот кто я.

— Нет. — Мехмед взял его за подбородок. Заставил смотреть в глаза. — Ты — хищник. А хищник не бывает злым или добрым. Он просто есть. Он следует своей природе.

Арт молчал.

— Ты стал слабее, — сказал Мехмед. — Ты позволял ей уходить, хотя внутри кричал: «Остановись». Ты позволял себе страдать, хотя мог взять своё. И ты взял. В конце. Когда уже не осталось сил ждать. Когда любовь стала ненавистью, а ненависть — действием. Ты не убил её из злобы. Ты убил её, чтобы наконец перестать страдать. И это — не грех. Это — пробуждение.

Арт смотрел на старика. В его словах была логика. Страшная, извращённая, но — логика. Она лепилась к его раненому сознанию, как пластырь на открытую рану, но рана продолжала кровоточить.

— Что со мной теперь? — спросил он тихо.

Мехмед улыбнулся. Улыбка была доброй. Почти отеческой.

— Ты стал тем, кем должен был стать. Ты чувствуешь это, не так ли? В теле, в разуме, в том, как всё вокруг стало ярче. Плотнее. Ты жив как никогда, но сейчас ты слабеешь. Тебе нужно питаться.

Арт нахмурился.

— Питаться? Чем?

— Не чем, — поправил Мехмед. — Кем. Сердца, Артур. Жизненная сила — она в сердце. Ты забираешь жизнь, и она становится твоей. Не часто. Периодически. Одна жертва — и ты снова цел. Снова силён. Снова можешь идти дальше.

Арт отшатнулся.

— Вы предлагаете мне убивать? Снова?

— Я предлагаю тебе жить, — спокойно ответил Мехмед. — Если ты не продолжишь — ты начнёшь умирать изнутри. Гнить. Каждый день — медленнее, больнее. Сначала тело, потом разум, потом душа. Ты превратишься в овощ, который помнит вкус крови, но не может дотянуться до него. Это хуже смерти, Артур. Поверь мне.

Старик сел рядом. Положил руку на колено Арту. Сжал.

— Я не понимаю…

— Артур…

— Нет… нет, — Арт отодвинулся от Мехмеда. — Вы не понимаете. — Арт усмехнулся. — Я убил женщину, которую любил.

— Это было освобождением, — тихо сказал Мехмед. — Ты испробовал чужую жизнь, и она впустила силу в тебя. Теперь ты другой.

Мехмед кивнул с тем же спокойствием, с каким предлагал чай. В его глазах читалось не сочувствие и не сожаление. Читалось… ожидание. Как садовник, смотрящий на первый росток редкого растения.

— Это какой-то бред, — выдохнул Арт. — Очередной кошмар, да? Сейчас она появится и будет мучить меня снова, а потом я проснусь? И всё по новой.

— Это не сон, мальчик мой. Послушай меня. — Мехмед сел рядом с Артом. — Тебе тяжело. Я понимаю, и непринятие делает только хуже. Я помогу тебе. Научу… — Он положил руку на колено Арту и долго смотрел ему в глаза. — Ты… редкий, одарённый. Таких, как мы, немного. Но есть и другие. Я познакомлю тебя с ними, и среди них ты найдёшь новую семью. — Он усмехнулся. Не зло. С жалостью. Как будто Арт — ребёнок, упрямо не желающий понять, что мир не чёрно-белый.

Артур оттолкнул его руку и вскочил, крича:

— Я убил человека, Мехмед! Этому нет оправдания! — Злость взяла верх. Что он говорит? Пробуждение, жертвы, поедание сердец. Чёртов псих. — Уходите, — прошипел Арт.

Мехмед не пошевелился.

— Ты злишься. А злишься потому, что знаешь, что я прав. В глубине, очень глубоко — ты уже чувствуешь вкус. — Мехмед положил руку Арту на грудь. — И он тебе нравится. — Мехмед замолчал. Арт хотел бы сказать, что после слов Мехмеда он сразу всё понял.

Принял.

Вошёл в роль.

Но нет.

Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые забрали жизнь…

И побежал на кухню.

Его рвало в раковину, в глазах темнело, силы покидали его, и он еле стоял на ногах. Пульс гремел в ушах ударами тысяч набатов. И среди них он услышал.

Смех.

Тихий, как треск льда.

Из темноты, из угла кухни, вытекла тень. Чёрная, как нефть, с лицом Арта, но кривым, как отражение в мутном зеркале, и улыбкой самого дьявола. Он перетекал, менял очертания, то сгущаясь до почти телесной плотности, то истончаясь до дыма. Пальцы его — длинные, с неестественно выгнутыми суставами — скользнули по краю кухонного стола, и там, где они коснулись дерева, остался иней.

— Послушай его ещё немного, брат, — шепнул он. Голос его был тихим, но проникал всюду, как вода в трещины. — Он сладко поёт, да? Старый уёбок, ведущий тебя на бойню.

Он обогнул Арта одним текучим, змеиным движением — и замер у него за плечом. Арт чувствовал его присутствие кожей: холод, исходящий от тени, и странное, почти приятное покалывание. Доппельгангер наклонился к самому уху, и его дыхание — если у теней бывает дыхание — пахло углём и палёным сахаром.

Арт моргнул, чтобы отогнать видение.

Доппельгангер расхохотался — беззвучно, одними плечами, — и в один прыжок оказался напротив, загородив собой Мехмеда. Он присел на корточки перед Артом, как перед ребёнком, которому собираются рассказать страшную сказку, и заглянул ему в глаза снизу вверх. Улыбка его стала шире, губы растянулись так, что треснули уголки — и из трещин потекла тьма.

— Нет. Ты не прогонишь меня, Арчи. — Он щёлкнул пальцами, и звук этот разнёсся по кухне похоронным колоколом. — Посмотри на него.

Тень метнулась к Мехмеду, обтекла его фигуру, как вода обтекает камень, и вернулась к Арту уже с другой стороны. Теперь доппельгангер стоял у стола, поигрывая ножом, сотканным из той же чёрной субстанции, что и он сам. Он вертел его в пальцах легко, небрежно, жонглировал им, и лезвие оставляло в воздухе дымные полосы.

— Он подтолкнул тебя. Он подстроил всё, чтобы ты убил Марго. Он знал. Он ждал этого. — С каждым словом он взмахивал рукой, дирижируя невидимым оркестром, и голос его крепчал, набирал силу, заполняя комнату. — И когда ты упал — он подобрал тебя, как голодного пса.

Артур сжал кулаки.

Доппельгангер заметил это — и просиял. Он подплыл ближе, остановился в шаге, склонил голову набок и смотрел на Арта с нежностью, от которой кровь стыла в жилах.

— Всё, что он говорит, — ложь, — прошипел он, и теперь его голос был повсюду: в стенах, в полу, в костях, в самом воздухе. Он наматывал круги вокруг Арта, касался его плеча — ледяное прикосновение, — гладил по голове, заглядывал в глаза то слева, то справа, то сверху, свесившись с потолка, как летучая мышь. — Ты любил её. Ты хотел быть с ней. А он сделал так, чтобы ты её разорвал. Не потому, что ты монстр, а потому что он хотел сделать тебя таким.

Он остановился. Замер. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем во всех его танцах.

— Он знает, что ты опасен. — Доппельгангер наклонился и прошептал это Арту на ухо, медленно, по слогам, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — И он хочет управлять тобой. Питать твою боль.

Он отстранился. Раскинул руки — жест гостеприимного хозяина, приглашающего гостя к столу. Только столом был труп Мехмеда, а угощением — месть.

— Сделай выбор, Арт. Первый настоящий выбор. Убери его.

— Заткнись, — прохрипел Артур. — Заткнись…

Арт схватился за голову. Сжал виски ладонями — сильно, до белых пятен под веками, до хруста в костях черепа. Ему казалось, ещё немного — и голова треснет, как переспелый арбуз, и всё это безумие вытечет наружу, и станет тихо. Хоть на секунду. Хоть на вдох. Но тишина не приходила.

Мехмед подошёл сзади. Арт слышал его шаги — тяжёлые, осторожные, — и слышал голос: глухой, встревоженный, пробивающийся сквозь вату. Но слов было не разобрать. Они тонули. Захлёбывались.

Потому что другой голос — тот, что звучал не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины мозга, — был громче. Он ввинчивался без сопротивления, методично, как сверло.

Доппельгангер уже не ходил — он танцевал. Медленный, ритуальный танец вокруг Арта и Мехмеда. Он то взмывал под потолок чёрным дымом, то опадал к полу лужицей тьмы, то вырастал из неё снова — выше, шире, страшнее. Его пальцы чертили в воздухе невидимые знаки, и там, где они проходили, гас свет.

— Ты уже понял, — пропел он нараспев, и это была не угроза — колыбельная. — Ты уже всё понял, брат мой, просто боишься признаться. Но я здесь. Я помогу. Я всегда буду рядом. Смотри.

Он взмахнул рукой — и перед глазами Арта вспыхнуло её лицо. Настоящее. Живое. Последний миг. Она смотрела на него — и в её глазах не было страха. Только недоумение. Горькое, обречённое, почти детское. Она не понимала. Не могла понять. Этот человек — тот, кто дарил ей цветы, кто помнил, как она любит кофе, кто плакал под её окнами, — он не мог. Не должен был. Не имел права.

— Но смог, — закончил доппельгангер и развёл руками, как фокусник, показавший лучший трюк в своей жизни.

— Заткнись, — прошептал Арт.

— Арт… — голос Мехмеда прорвался на секунду, но тут же утонул снова.

Доппельгангер схватился за горло, изображая удушье, и расхохотался. Он прыгнул на стол, уселся там, свесив ноги, и болтал ими, как ребёнок на пирсе. Тьма капала с его ступней и растворялась в воздухе, не долетая до пола.

— Ты смог. Ты сделал. Ты.

— Ты знал… — Арт заговорил вслух, и собственный голос показался ему чужим — сиплым, сломанным, дребезжащим на одной ноте. — Всё знал… И допустил… Позволил… Подтолкнул…

В мозгу снова вспыхнуло: её лицо. Теперь — крупнее. Каждая ресница. Каждая пора на коже. И глаза. Эти проклятые глаза, в которых застыл немой вопрос — не «за что?», а «как ты мог?». Она не верила до самого конца. Думала — он одумается. Думала — он всё ещё тот Артур, которого она когда-то жалела.

Доппельгангер спрыгнул со стола. Приземлился бесшумно, как кошка. Подошёл к Арту вплотную, взял его лицо в свои ледяные ладони — и Арт почувствовал этот холод, настоящий, физический, пробирающий до костей.

— Но того Артура больше нет, — сказал он, глядя прямо в глаза. Без улыбки. Без насмешки. С той жуткой, абсолютной искренностью, которая бывает только у безумцев и пророков.

— Замолчи!

Доппельгангер отпустил его лицо и отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Потом раскинул руки и закружился по кухне, хохоча — теперь громко, в полный голос, не скрываясь.

— Есть только ты. И то, что ты сделал. И этот старый хрен. Убей его.

— Замолчи! Замолчи! ЗАМОЛЧИ!

И тогда доппельгангер остановился. Прямо напротив Арта. Вытянулся во весь рост — теперь он казался выше, шире, больше, чем должен быть. Запрокинул голову к потолку, и из его рта вырвался вой. Торжествующий, ликующий, заполнивший всё пространство.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Он дирижировал этим воем, взмахивая руками, как одержимый маэстро перед оркестром, и каждый взмах посылал по кухне волну ледяного ветра. Он был везде — на стенах, на полу, в зрачках Арта, в его крови, в его сердце. Он был больше, чем голос. Больше, чем галлюцинация. Он был правдой, которую Арт не хотел признавать. И он пел. Славословил. Благословлял.

Арт не понял, когда его рука метнулась к кухонной стойке. Не понял, как пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Всё случилось само собой — или, наоборот, было предрешено задолго до этого мига, как по написанному сценарию. Где-то в глубине, в том чёрном колодце, куда он боялся заглядывать, он уже знал. Знал, что так и надо. Знал, чем это кончится. С самого начала знал.

Он обернулся.

Мехмед стоял перед ним — высокий, спокойный, с этим своим вечным, проклятым пониманием в глазах. Он смотрел на Арта, как на раненого зверя: без страха, без осуждения, почти с жалостью. И эта жалость была хуже всего. Хуже крика. Хуже удара.

— Он сделал это с тобой.

— Это ты убил её, — голос Арта был тихим, почти мёртвым.

— Артур… — Мехмед поднял руку — то ли чтобы успокоить, то ли чтобы остановить. Он всё ещё не верил. Не допускал мысли, что этот жалкий, сломленный, напуганный мальчик способен дать отпор.

Артур ударил.

Лезвие вошло с глухим, влажным звуком — совсем не таким, как в кино. Был только короткий выдох Мехмеда — стон удивления. Как будто он не верил до конца. Как будто он, проживший сотни лет, видевший тысячи смертей, не ожидал, что именно этот — этот дрожащий, раздавленный, растоптанный — оживёт именно так.

Первый раз — в живот. Второй — в шею. Кровь хлынула на пол, густая, сводящая с ума и такая желанная. Мехмед только смотрел. Как отец, которому сын сказал правду, и эта правда была ужасна. Арт повалил его на пол и в ярости вонзал нож снова и снова, пока ножу уже не во что было входить и лезвие не упёрлось в пол.

Доппельгангер смотрел, ухмыляясь, из темноты.

— Вот теперь ты начнёшь жить.

И в тот момент Арт почувствовал… пустоту. Не в желудке, а под рёбрами, в самой сердцевине тела. Она была холодной и всасывающей, как чёрная дыра. И эта пустота требовала. Плоти. Жизни. Голод обрушился не как чувство, а как новый инстинкт, перезаписывающий все остальные.

Доппельгангер вышел из темноты.

Не вытек тенью, не просочился — вышел. Шагом хозяина, вступающего в свои владения. Он двигался иначе, чем раньше, — плавно, текуче, как хищник, который больше не прячется в засаде, потому что засада — весь мир. Он обошёл Арта по широкой дуге, заложив руки за спину, и наклонился над телом Мехмеда, разглядывая его с любопытством коллекционера, оценивающего новое приобретение.

— Посмотри на себя, — произнёс он, и в его голосе звучала гордость. Не насмешка — восхищение. — Ты весь дрожишь. Но это не страх. Это предвкушение. Первый глоток — самый пьянящий. Дальше будет легче.

Он резко развернулся на каблуках и оказался лицом к лицу с Артом. Их разделяли сантиметры. Чёрные глаза — точная копия глаз Артура, только глубже, темнее, с искрами безумия на дне — смотрели в самую душу.

— Ты всё ещё сомневаешься? Всё ещё думаешь, что ты — жертва? — Доппельгангер прищёлкнул языком и покачал головой, как учитель, разочарованный нерадивым учеником. — Ты не жертва, Арчи. Ты — нож. А нож не виноват в том, что его взяли в руку. Нож просто делает то, для чего создан.

Он отступил на шаг, раскинул руки в стороны — жест пророка, обращающегося к пастве.

— Смотри! Вот он — твой создатель. Твой мучитель. Твой бог. Лежит на полу с дырой в животе. И знаешь, что самое смешное? — Он наклонился к уху Арта, понизив голос до интимного шёпота. — Он знал. С самого начала знал, что ты его убьёшь. И всё равно пришёл. Потому что ты — его шедевр. Его последняя работа. А шедевр всегда уничтожает творца. Так устроен мир.

Потом было только тело. Мясо. Еда.

Пальцы дрожали, кровь колотилась в висках, а тело наполнялось теплом, густым и липким.

Доппельгангер опустился на корточки рядом с Артом. Смотрел, как тот ест — жадно, неумело, по-звериному. И улыбался. Медленно, растягивая губы, обнажая зубы — не в оскале, а в улыбке гордости. Он протянул руку — чёрную, полупрозрачную, сотканную из дыма и нефти — и почти коснулся щеки Арта. Почти. Пальцы замерли в миллиметре от кожи.

— Вот он ты, — прошептал он, и голос его дрогнул от странной, почти отцовской нежности. — Вот кто ты есть. Не монстр. Не зверь. Ты — голод. Чистый, честный, святой голод. А голод не извиняется. Голод ест.

Он выпрямился во весь рост. Запрокинул голову к потолку, раскинул руки — и засмеялся. Не истерично, не безумно — торжествующе. Смех его наполнил комнату, отразился от стен, вошёл в тело Арта через уши, через поры, через саму кровь.

— Ешь своих врагов и становись сильнее!

Вкус печени — горький. Металлический. Сердце — плотное. Сладкое. Мозг…

Доппельгангер танцевал. Медленно, лениво, переступая с ноги на ногу в луже крови, он кружил вокруг Арта — тень, обретшая плоть, — и каждое его движение было исполнено того жуткого изящества, какое бывает только у пламени, пожирающего дом. Он струился, вливал слова прямо в мозг.

— Ты чувствуешь это? — Он провёл ладонью по воздуху, и Арту показалось, что по позвоночнику прошлись ледяные пальцы. — Тяжесть в костях. Гул в мышцах. Это не просто еда, Арчи. Это — посвящение. Каждое сердце, которое ты съешь, сделает тебя на шаг ближе к тому, кем ты должен стать. А я буду рядом. Всегда. В каждой тени. В каждом отражении. В каждом сне.

Он остановился напротив Арта, склонил голову набок и улыбнулся — на этот раз мягко, почти по-человечески.

— Ты и я, Арчи. Отныне и навсегда. Добро пожаловать в настоящий мир.

Арт выпрямился. Весь в крови. Его трясло, но сквозь дрожь пробивалось иное — ощущение тяжести. Словно кости его наполнились ртутью, а кожа стала прочнее, подобно камню. Сила не делала его счастливее. Она делала его… реальнее. Осязаемее. Ближе к самой тёмной материи мира.

А доппельгангер стоял за его плечом — теперь не в отражении, не в тени, а прямо здесь, в комнате, — и смотрел на дело рук своих с любовью, на которую способен только дьявол.