Душегуб

Его научили парочке трюков, таких как коснуться разума другого, внушить или прочитать мысли. Как ему объяснили, Давид не предрасположен к серьёзным ментальным способностям, но может ими пользоваться хотя бы на базовом уровне.

«База — это как раз мой уровень», — с долей горечи подумал он.

Он решил испытать удачу и, положив руку на голову своего пленника, сконцентрировался…

В ответ — лишь смутный вихрь чужих, неоформленных ощущений: боль, ярость, голод. Ничего внятного. Ничего, что можно было бы назвать мыслью.

Давид достал кинжал, которым его пытались убить совсем недавно, и стал его рассматривать. Света не было, он сидел в темноте, но кинжал будто имел своё собственное свечение, исходящее изнутри. Края лезвия были невообразимо остры — казалось, что им можно разрезать само пространство. Воздух вокруг кинжала казался плотнее, насыщеннее, как будто даже сама темнота его сторонится.

Он поднёс его ближе к лицу, вглядываясь, и вдруг почувствовал: в полной тишине клинок издаёт едва уловимый звук. Не звон, не треск — скорее шорох, словно миллионы микроскопических осколков вулканического стекла внутри него перетирались друг о друга, пытаясь сложиться обратно в ту первозданную ярость, что рвала небо огнём. От рукояти в запястье шёл холодок, а вместе с ним — предчувствие, тяжёлое, как надвигающаяся буря.

И он понял: кинжал не был простым оружием. Он был реликвией, отпечатком чего-то древнего и жестокого, чего нельзя разглядеть глазами, но можно почувствовать кожей, костью, разумом.

Чей-то шёпот послышался слева, и Давид повернулся. В бане уже было не просто темно — всё помещение внутри заполнила тьма, в которой даже Давид не мог ничего разглядеть. Она сгущалась в углах, шевелилась. Прямо перед ним, у стены, она собралась вместе, и в ней кто-то был. Кто-то смотрел на него.

Давид в напряжении приготовился к новому бою — инстинкт требовал действия. Но вместо этого он замер, потому что из глубины бани послышался какой-то звук: где-то вдалеке били барабаны. Сигилы по всему телу стали слегка жечь кожу. Давид не чувствовал такого раньше.

И тут он учуял запах, о котором забыл. Запах, который так резко врезался в ноздри, когда он только вошёл. Кровь. Тьма перед ним расступилась, обнажив старую деревянную дверь. Давид посмотрел на пленника: тот лежал неподвижно, без сознания.

— Не скучай тут без меня, — произнёс он и направился к двери.

Он открыл её и стал спускаться по стоптанным ступеням. Звук бьющихся барабанов усиливался по мере спуска, и скоро Давид оказался в небольшом зале, освещённом горящими факелами и свечами. И кровь. Кровь была повсюду: капала с потолка, текла по стенам вниз, сливаясь в огромную лужу.

В центре зала находился алтарь, на котором лежала обнажённая девушка, а вокруг неё стояли фигуры в чёрных мантиях с лицами, закрытыми капюшонами. Они что-то напевали и слегка раскачивались из стороны в сторону. Девушка извивалась и стонала, будто получая удовольствие от происходящего.

Давид не мог пошевелиться — какая-то сила удерживала его на месте. Сигилы уже пылали, и ему было трудно терпеть эту боль.

К алтарю подошла ещё одна фигура и сняла капюшон, показав своё лицо. Давиду оно показалось знакомым: миндалевидные глаза, орлиный нос, тонкие губы, седая борода и длинные волосы, собранные в хвост. Люди вокруг замерли. Старик достал из-под мантии такой же нож, который недавно был у Давида, и, сжав его обеими руками, занёс над головой. Он проговорил что-то на незнакомом Давиду языке и резко вонзил кинжал в грудь девушки; она издала удовлетворённый стон перед смертью. Старик, разрезав её грудь, погрузил одну руку в образовавшуюся дыру и резким движением выдернул сердце девушки.

Стоявшие вокруг люди ликовали и кричали, повторяя за своим жрецом странные и пугающие молитвы. Мышцы Давида напряглись, зрачки сузились, и он, почувствовав, что сила, державшая его до этого, отступила, прыгнул вперёд, выхватывая в прыжке пистолет, который всё это время был у него за поясом. Он целился в жреца…

Всё вокруг пропало. Давид стоял посреди пустого зала. Он крутился и оглядывался по сторонам. Не было ни алтаря, ни фигур в мантиях, ни свечей. Только Давид в пустом тёмном подвале, с пистолетом и кинжалом. Сердце бешено колотилось, перекачивая кровь, мышцы сводило судорогой от невыплеснувшейся энергии.

Давид отдышался и снова подробнее осмотрел пустой зал. Попытался поймать какой-нибудь запах… ничего. Ни крови, ни сырости. Только пыль.

«Галлюцинация? Но откуда? Кинжал?»

— О-о-океееей, — протянул он, медленно опуская пистолет. Вывод был прост: ему нечего противопоставить тому, что только что произошло. Значит, нужно отступать. Правильный, солдатский вывод. Только пальцы, сжимающие рукоять пистолета, были с ним не согласны.

Давид вернулся наверх. Его пленник стал приходить в себя: сломанные рёбра срастались, челюсть вставала на место. Регенерация шла полным ходом.

Смартфон в кармане завибрировал. Должно быть, братья из Конгрегации. Давид быстро ответил на звонок и обрадовался, услышав знакомый голос, а потом на смену радости пришла дрожь.

— Волколак, это Янус. Будем через три минуты.

— Снаружи двое охранников.

— Не беспокойся, Волколак, с ними разберутся, — голос Януса был ровным, как всегда, но последнее слово прозвучало с такой же ледяной окончательностью, как щелчок наручников.

Янус, как и обещал, приехал через три минуты с двумя бойцами; через пять пленника грузили в фургон. Двое охранников на улице не видели, как мимо них несут связанного человека. Они разговаривали друг с другом, будто вокруг ничего не происходило. Янус затмил им разум.

Давид казался маленьким ребёнком рядом с двухметровым лысым гигантом с голубыми глазами. Таких, как Янус, в Конгрегации были единицы. И вид одного из них на обычном задержании означал, что всё гораздо хуже, чем кажется. Янус выслушал доклад Давида о задержании цели и увиденной ранее галлюцинации, ни разу не перебив. Потом, обойдя помещение, встал и стал вглядываться в деревянную дверь в конце зала. Давид в очередной раз изумился, как такой громила может двигаться так плавно, не издавая ни единого шума.

— Ты вошёл в ту дверь? — не оборачиваясь, спросил Янус.

— Да. Она ведёт в подвал.

Вдвоём они спустились вниз, и Янус лично всё осмотрел. Он трогал стены и шептал что-то на незнакомом языке… Нет, на знакомом. На таком же языке говорил жрец из видения Давида.

— Как ты говоришь, он выглядел?

Давид снова описал жреца, и Янус удовлетворённо кивнул.

— Уходим. Мы тут закончили.

Они ехали в фургоне, сидя напротив друг друга, а пленённый воргулл — сбоку от Януса, прикованный цепями.

— Видел я такие, — голос Януса потерял свою привычную сталь, на миг став глухим и далёким. — В руках у других палачей. — Он повертел клинок в руках, и в его глазах мелькнуло нечто, далёкое от служебного рвения.

— Разрешите спросить, — осторожно обратился к нему Давид, будто вырвав Януса из воспоминаний о далёких и болезненных временах.

— Спрашивай, Волколак.

— Почему приехали именно вы? Вы лично будете его допрашивать? — Давид волновался: увидеть Януса в деле было редкостью. Обычно он сам раздавал приказы и выезжал только на самые сложные задания.

Янус ничего не ответил, лишь хитро улыбнулся.

Фургон остановился, и из салона появилось лицо одного из оперативников.

— Приехали.

Пятеро человек — четыре пленителя и один пленник — вошли в лифт. Янус нажал кнопку пятого этажа, и два оперативника вместе с задержанным повернулись лицом к зеркальной стене. Как только лифт стал подниматься выше четвёртого, Янус нажал кнопку остановки, а потом быстро набрал комбинацию цифр. Лифт дёрнулся, зеркальная стена открылась, и все пятеро вошли в большую квартиру.

Свет в квартире зажёгся, как только они вошли. По всей длине одной из стен тянулся стол — на нём десятки мониторов разных размеров. На экранах мелькали карты городских кварталов, списки целей, живые камеры с улиц и загадочные потоки данных на тёмном фоне.

В центре комнаты стояло огромное кожаное кресло, больше напоминавшее оковы: на подлокотниках — тяжёлые металлические браслеты с замками, на спинке — крепления для ремней, а в подножье — массивные скобы, в которые можно было зафиксировать голени. Кресло было слегка наклонено назад, подчёркивая свою судорожную властность над тем, кто оказывался в нём.

Всё пространство вокруг — от пола до потолка — было покрыто защитными рунами: узоры из светящихся линий и точек, вычурных изгибов и острых углов. Рисунки, выполненные белым и серебристым пигментом, отражали слабое голубоватое сияние мониторов, будто замыкая в себе невидимую магическую сеть. Рельефные руны скручивались, переплетались и опоясывали каждую поверхность — двери, плинтусы, даже выступы подоконников, — создавая ощущение, что это не просто квартира, а центр управления потусторонними силами, где любой шаг нуждается в заклинании защиты.

Оперативники Януса действовали по отработанной схеме: усадили пленника в кресло, пристегнув его, но оставив маску на лице.

Они встали по краям от кресла, в котором сидел пленник, а Янус сел напротив и жестом приказал снять маску. Задержанный тяжело дышал, пошевелил челюстью, убедился, что она срослась, и улыбнулся.

— Джанмирзоев Джебраил. 1990 года рождения. Окончил среднюю школу, потом юрфак. Впервые совершил убийство в 2021 году. Жена и шестилетняя дочь. Вырезал их сердца. Числится пропавшим без вести. — Янус говорил ровным голосом, просто перечисляя факты об убийце. Всё это время Джебраил смотрел на Януса, улыбаясь и облизывая губы. — Ты пропал на два года и объявился три месяца назад, совершил ещё пять убийств. Ты безнаказанно разгуливал по городу, меняя свою внешность. Неужели твой хозяин не предупредил тебя о нас?

Джебраил тяжело вздохнул и заговорил шёпотом, его глаза бешено бегали:

— Серые люди… Мастер… рассказывал о вас… Он показал мне… научил…

— Плохо учил, раз я так легко поймал тебя, — перебил его Давид.

Джебраил с презрением взглянул на Давида. Янус поднял руку в предупреждающем жесте, давая понять, что тому не стоит вмешиваться, а потом обратился к Джебраилу, показав обсидиановый клинок.

— Скажи мне: где тот, кто дал тебе эту вещь? И всё закончится быстро.

Джебраил плюнул под ноги Янусу.

— Спроси у своего парикмахера.

Янус устало выдохнул и подошёл ближе к Джебраилу. Бойцы сделали шаг назад.

— Сейчас я прочту все твои воспоминания. От самого твоего рождения и до последней секунды. Но это выжжет твой мозг, и ты умрёшь в муках. — Ладонь Януса не просто легла на голову — она будто втянулась в череп, пальцы погрузились в волосы и кожу, как в мягкий воск. — Надеюсь, об этом мой парикмахер тебя предупредил.

Джебраил напрягся всем телом, а потом его затрясло.

— Мы знаем… вам нельзя убивать нас… Мастер… сказал… Мастер… спасёт.

Янус лишь сильнее сжал голову Джебраила.

— Твой мастер тебя обманул.

Джебраил забился в конвульсиях. Его тело выгнулось настолько, насколько позволяли ремни. Изо рта пошла пена, а из ушей потекла кровь. Казалось, ещё чуть-чуть — и он сломается пополам. Его трясло, а вместе с ним тряслось и кресло. И тут он перестал дёргаться и заговорил.

— Кум'на… кум'на хие… Кум'на нгуа… кум'на нгие. — Рука Януса находилась на голове Джебраила, и его тело подёргивалось от каких-то импульсов, исходящих из тела Джебраила. Сигилы на теле Давида вспыхнули огнём.

— Твои трюки не пройдут здесь, — сказал Янус, не открывая глаз.

Воздух в квартире сгустился, стал вязким и горьким на вкус. Сигилы на теле Давида не просто жгли — они выжигали кровавым следом каждый свой узор. Свет замигал, лампочки стали взрываться, и осколки сыпались на пол. Джебраил продолжал произносить заклинание, а Янус стоял неподвижно и копался в его разуме. От связанной пары исходил сухой жар, как от раскалённой печи, и слышался невыносимый, высокочастотный визг, который ощущался костями, а не ушами. Давид хотел броситься к ним, но один из бойцов, каменнолицый детина со шрамом через губу, плавным шагом встал между Давидом и креслом. В его глазах не было угрозы — лишь холодная, отточенная до автоматизма уверенность. Он не защищал Януса от Давида. Он обеспечивал мастеру работу, отсекая любые помехи. Второй же отошёл за спину Януса.

— Кумэна!.. Кумэна!.. Кум'на!.. Кум'на хие!.. — кричал Джебраил, давясь своей кровью. Его глаза вздулись, как перезревшие ягоды, и лопнули с тихим хлюпающим звуком. Тело обмякло, и по комнате, перебивая запах озона, пополз сладковато-кислый аромат пережаренного мяса и испражнений.

Изо рта Джебраила хлынула кровь. У Давида перехватило дыхание от увиденного. Не от смерти. От расточительства. Они месяцами искали эту тварь, а Янус взял и сломал её, как дешёвую игрушку, выбросив все потенциальные улики вместе с мозгами на пол.

Янус обошёл труп в кресле. Ему будто не причинил вреда ритуал, который только что убил Джебраила.

— Сэр, — отдышавшись, сказал Давид, — вы только что нарушили прямой приказ руководства… — Но не это заставило леденящую пустоту разлиться у него под рёбрами. Хуже был спокойный, почти скучающий вид Януса, с которым тот убрал ладонь с размозжённой головы. Это был не гнев правосудия. Это был конвейер. И Давид внезапно, с ужасом, осознал, что был всего лишь подавальщиком на этой линии.

Бойцы Януса молча извлекли тело из кресла, завернули в плотный чёрный полимерный мешок, который мгновенно впитал жидкость и запах, и потащили к дверям лифта. Звук скользящего мешка по полу был единственным, что нарушало тишину.

Давид стоял у стола с мониторами, глядя на пустое, заляпанное кровью и мозговым веществом кресло. Сигилы на его теле наконец утихли, оставив на коже болезненное, будто солнечное жжение. Адреналин отступил, и на смену ему пришла пустота, а следом — холодный, растущий ком страха в горле.

— Садись, Волколак, — раздался спокойный голос Януса. Он стоял у окна, зашторенного плотной тканью с вышитыми по краю рунами, и смотрел на светящийся город внизу, будто ничего не произошло. — Мы выезжаем ещё только через двадцать минут.

Давид механически опустился на стул у стола. Его руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы остановить дрожь.

— Сэр, — голос Давида прозвучал хрипло, — вы… вы только что нарушили прямой запрет Совета. Допрос — да, но без фатального исхода. Это… за это…

— За это что, Волколак? — Янус медленно обернулся. Его голубые глаза в свете мониторов казались ледяными кристаллами. — Отстранят от работы? Отправят на чистку туалетов? В тюрьму посадят?

— Я не знаю, но наказание будет! — вырвалось у Давида. Страх был не столько за Януса, сколько за себя. Он был тут. Он видел. И он знал, как Совет «разбирается» с проблемами.

Янус подошёл ближе, и его огромная тень накрыла Давида. Он не выглядел угрожающе. Скорее… устало-покровительственно.

— Давид, — произнёс он, и это было не в первый раз, когда он обращался по имени, а не по позывному, но каждый раз Давид чувствовал трепет и внутри всё сжималось. Голос потерял сталь, стал низким, почти отеческим. — Успокойся. С тобой уж точно ничего не случится, и по заднице ремнём никто не даст.

— Янус… Совет…

— Волколак, — перебил Янус, — я твой командир, насколько я помню. — В его тоне вновь зазвучала непоколебимая уверенность. — Ты выполнял приказ. Задержал цель. Всё, что произошло потом, — это моя зона ответственности. Моё решение. Мои методы. — Он слегка наклонил голову, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки, лишённой всякой теплоты. — А вызовет Совет — расскажешь всё как было.

Его слова должны были успокоить. Но они лишь подчеркнули пропасть, которая лежала между Давидом-солдатом и Янусом — силой природы. Янус существовал в иной системе координат, где правила Совета были не законами, а договариваемыми условиями, которые Янус всегда мог пересмотреть.

Давид кивнул, не в силах найти слова.

Янус отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемым, профессиональным. Но теперь в его глазах горела не скука конвейера, а холодное, сфокусированное внимание.

— Теперь слушай меня внимательно, — его голос упал до опасного шёпота, который, однако, был слышен чётко, как удар колокола. — То, что ты видел сегодня, — детские игрушки. Ты не просто так, так легко схватил этого засранца. Его намеренно отправили к нам. Воспоминания Джебраила… они были заражены чужеродной сущностью. Она им управляла. Она сквозь него смотрела.

Давид почувствовал, как по спине пробежал ледяной мороз.

— Она что-то ищет. Или кого-то. Ритуал, который ты видел через клинок, — не случайный акт жестокости. Это часть чего-то большего. Этот клинок. — Янус указал пальцем на кинжал, лежащий на столе, а потом посмотрел прямо на Давида. — Чувствую. Скоро всё перевернётся с ног на голову, Волколак. Старые правила, старые игры… всё это станет пылью.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Поэтому твоя задача сейчас — отдых. Не просто выспаться. Отключиться. Тебе понадобятся ясная голова и холодные нервы. Очень скоро. Я свяжусь с тобой. И когда я это сделаю, вопросов и сомнений быть не должно. Понял?

Давид сглотнул. В горле было сухо. Он кивнул.

— Хорошо. — Янус снова повернулся к окну, сигнализируя, что разговор окончен.

Через пять минут чёрный внедорожник без опознавательных знаков выехал с парковки. Давид молча сидел на заднем сиденье, рядом — Янус, а Лесник и Кот — впереди.

Давид откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах ещё стоял невыносимый визг из квартиры, а перед глазами плясали взрывающиеся лампочки и пустое, окровавленное кресло.

«Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Слова Януса висели в сознании, тяжелее любого приказа. Это не было утешением. Это было предупреждением о буре. И Давид, ненавидящий ад, в котором застрял, вдруг с ужасом осознал, что настоящий ад, возможно, ещё даже не начинался.

Машина плавно катила по ночному Баку, оставляя за собой цепочки рыжих отражений фонарей на мокром асфальте. Давид смотрел в окно, но не видел города. Он видел взрывающиеся глаза Джебраила и спокойное лицо Януса поверх них.

Тишина в салоне давила. Вопрос, который вертелся у Давида на языке и источник которого он не знал, наконец вырвался наружу — тихо и абсолютно невпопад:

— Янус… а кому вообще можно доверять?

Янус, сидевший рядом, не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, и его профиль в полумраке казался высеченным из гранита.

— Доверие, — произнёс он на выдохе. — Дорогая валюта. Её не раздают на каждом углу. — Он помолчал, перебирая в уме невидимый список. — Во-первых, себе. Всегда. Если твои инстинкты кричат — слушай. Если логика говорит одно, а нутро — другое, выбирай нутро. Мы охотимся на тварей, которые умеют лгать лучше любого человека. Дилара. — При упоминании этого имени у Давида в животе всё сжалось. — Она ведь твой наставник. Эти двое, — он кивнул в сторону передних сидений, где сидели Лесник и Кот, — безмозглые, как кирпичи. Но преданные, как псы. Им прикажешь прыгнуть в пасть к чудовищу — прыгнут, не моргнув. Не ожидай от них тактического гения, но ожидай, что они прикроют твою спину до последнего вздоха. Их доверие доказано не словами, а действиями.

Ещё пауза, чуть длиннее.

— Аэрис. Педантичный заёбыш, но ему тоже можно верить. С оговорками. Но можно.

Янус повернул голову, и его ледяной взгляд упал прямо на Давида.

— Ты задаёшь правильные вопросы. Боишься — и это хорошо. Страх держит в тонусе, не даёт наделать глупостей из-за самоуверенности. Ты не рвёшься в герои и не лезешь с советами туда, где не разбираешься. Солдат, а не искатель приключений. Этому можно доверять.

Он снова посмотрел вперёд.

— Вот и весь список, Волколак. Все остальные — переменные. Понял?

Давид кивнул, чувствуя странную смесь облегчения и тяжести. Эти имена в списке. Это что-то значило. Но этот список был таким коротким в огромном, враждебном мире.

— Понял, — тихо сказал он.

— Хорошо, — заключил Янус. — Теперь отдыхай. Остальное — не твоя забота. Пока что.

Машина свернула на знакомую улицу, приближаясь к дому Давида. Огни города за окном плыли, как потусторонние огоньки, а в голове у охотника отзывался короткий, жёсткий перечень имён — его новый, крошечный островок в надвигающемся хаосе.

Ключ щёлкнул в замке с нездорово громким звуком в тишине подъезда. Давид вошёл в свою квартиру, бросил куртку на стул и, даже не включая свет, прошёл в спальню. Запах одиночества — привычный, почти успокаивающий. Он не стал раздеваться, лишь скинул ботинки и упал на кровать лицом в подушку. Физическая усталость была глубока, как колодец, но сознание, перегруженное адреналином и ужасом, отказывалось отключаться.

Он долго лежал, вглядываясь в темноту под веками, пока наконец тяжёлое одеяло забытья не накрыло его.

Сон пришёл вместе с густым, сладковато-металлическим запахом крови вперемешку с миндалём. Горьким миндалём. Он смотрел на девушку на алтаре и видел не тело, а сияющий узел. Её жизненная сила трепетала, как пламя свечи на сквозняке, уже почти отданная, уже принадлежащая ему.

Его рука (чужая, с тонкими, но стальными пальцами) подняла обсидиановый кинжал. В движении была неумолимая геометрия. Клинок был продолжением желания — не убить, а вскрыть, как консервную банку, чтобы добраться до сути.

Давид ощутил и другое.

Холод. Ледяной мрамор алтаря прожигал спину. Холод входил в кости, вытесняя всё мирское, всё человеческое. Это был не холод смерти — а холод очищения, предшествующий пустоте.

Прикосновения. Руки в перчатках поправляли её положение без стыда, без страсти, с ритуальной точностью. Каждое прикосновение оставляло на коже жгучий след предвкушения. Мурашки бежали по телу, смешивая ужас и странное, проникающее в самое нутро благоговение.

Голоса. Молитвы под капюшонами не были угрожающими. Они были… гипнотическими. Гортанные звуки древнего языка не давили, а обволакивали. Они входили в уши и струились по венам, заменяя кровь на мёд. Разум растворялся в их монотонном гуле, уступая место чему-то первобытному и жаждущему.

Экстаз. И тогда, сквозь ледяной холод и гипнотический гул, прорвалось Оно. Волна, исходящая от фигуры с кинжалом. Волна абсолютной, безраздельной силы. Она была древней, как камни под городом, и голодной, как пропасть между звёздами. И она взывала не к разуму, а к чему-то глубже — к инстинкту, к душе, к самой сути жизни.

И душа откликалась.

Восторгом, взрывающимся тысячами фейерверков под сердцем.

В её размытом сознании не осталось места для «я». Осталось лишь желание слиться. Отдаться этому потоку, стать его частью, каплей в этом чёрном океане силы. Смерть переставала быть концом. Она становилась вратами. Высшим актом преданности. Разрыв плоти — желанным разрывом оков обыденности.

Когда лезвие начало свой путь вниз, в её последнем вздохе не было хрипа. Был удовлетворённый стон. Предсмертная дрожь была не судорогой, а экстазом окончательного освобождения. Холод клинка внутри был самой чистой, самой святой вещью, которую она когда-либо ощущала.

Сон разлетелся, как стекло.

Давид сел на кровати, весь в липком, холодном поту. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Он ловил ртом воздух, вглядываясь в знакомые очертания своей комнаты, пытаясь отогнать остатки кошмара.

«Психика перегружена. Видел слишком много крови сегодня», — пытался убедить он себя, растирая лицо ладонями.

Но ощущение было иным. Это не было простым отголоском пережитого. Сон был слишком ясным, тактильным. Он чувствовал холод алтаря, слышал тот хлюпающий звук. Он пережил ритуал с обеих сторон. Он чувствовал опьяняющую силу палача и… экстатическую готовность жертвы.

Это было самое ужасное. Согласие. Готовность души разорваться ради прикосновения к чему-то большему.

Давид встал, пошатываясь, дошёл до кухни и плеснул себе стакан воды из-под крана. Вода была тёплой, неприятной. Он выпил залпом, стараясь не смотреть на тёмное окно, в котором отражалось его собственное, бледное и измождённое лицо.

Слова Януса вернулись к нему, тяжёлые и неумолимые: «Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Чужие пальцы жреца ещё помнились в их мышцах. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение? Или приглашение?

И что-то древнее и голодное, притаившееся в туннелях под городом, казалось, приоткрыло одну из своих многочисленных пастей и дыхнуло ему прямо в лицо.

Давид стоял под струями почти обжигающе горячей воды, пытаясь смыть с себя липкий пот ночного кошмара и призрачный запах крови, который, казалось, въелся в кожу. Вода стекала по шрамам — старым и тому, огромному, на боку, — будто пытаясь сгладить память, в них вписанную. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока сознание не прояснилось, оставив лишь тяжёлый, глухой осадок.

Завтрак был механическим действием: два бутерброда с сыром, быстро закинутые в себя, и крепкий, почти горький кофе. Еда не имела вкуса. Он пил кофе, глядя в окно на серое утро. Осколки сна ещё плавали на периферии зрения — бледные пальцы, тёмный камень, — но он их упрямо отталкивал. «Просто срыв. Слишком много дерьма за один день».