Душегуб

Лишь иногда беспорядок проникал в этот идеальный механизм — стеллаж с пометками от руки, открытый корпус сервера с торчащими жилами кабелей, пустая чашка на столе. Капля живого в безупречной системе, как напоминание: все эти стены, экраны и технологии в конце концов обслуживают людей.

В центральном зале их встретил куратор в сером костюме.

— Достопочтенный Голиаф, агент Волколак и Банши, — поприветствовал их куратор.

— Уважаемый куратор Нок, перейдём сразу к делу. У наших агентов мало времени.

Все трое сели за стол, а Нок включил стеклянный экран, на котором отображались все файлы дела.

— Конечно, достопочтенный. Убитая Асланова Маргарита, 1996 года рождения. Тело обнаружено в 03:17 пятого марта, лесопарковая зона D-17. Это в Центральном Парке, — уточнил Нок, поправляя свой галстук. — Сигнал поступил от гуляющих в парке гражданских. На место немедленно выехал полицейский патруль. — Нок нажал на кнопку на своём планшете, и на экране появилось фото тела и отчёт вскрытия. — Вскрытие провёл Евгений Рау, он же агент «Ситник», судебный эксперт. Время смерти убитой: между 23:15 и 23:45 четвёртого марта. Причина смерти — множественные ножевые ранения. Вырезано сердце. Жертва была беременна. Третий месяц. Зародыш вырезан тоже.

Дилара ахнула:

— Ритуал? Или какой-то маньяк?

— Пока рано делать выводы. Но раны… очень специфические. Метод убийства… перекликается с делами, которые вёл агент Янус до своего отстранения. Было сочтено необходимым проверить эту связь. Есть два подозреваемых: жених жертвы — Бисуев Руслан и Велиев Артур — любовник жертвы. — На экране появились две фотографии. — Полиция допрашивала обоих, но у них есть алиби на момент убийства.

— Почему тело не у нас? — спросил Давид.

— Делом занимается полиция. Мы опоздали. Им должен был заняться достопочтенный Янус, но-о-о… По этой причине тело остаётся в городском морге №4 до дня похорон — десятого марта, завтра.

Пока Нок говорил, Давид на секунду задержался взглядом на Диларе и застыл. Он стал рассматривать её приоткрытые алые губы, скулы, такой красивый вырез глаз, как она поправляет волосы, заворачивая их за ухо, как поднимается её грудь, когда она дышит. Он скользнул взглядом по её шее, по тонкой вене, пульсирующей под кожей. Его собственный пульс участился. Мозг, заточенный на убийство, автоматически искал уязвимые точки, а тело, изголодавшееся по теплу, жаждало прикоснуться к этому источнику жизни. Этот внутренний раздор выматывал сильнее любой схватки.

— Агент Волколак, — позвал его Нок. — Вы с нами? — Давид опомнился: все смотрели на него.

— Да… Прошу прощения.

— Агент Волколак, твоя задача — взять след, убедиться, замешан тут воргулл или нет. Банши, твоя задача — «мягкий контроль». Сопровождаешь Волколака на выездах и обеспечиваешь оперативную безопасность. Никакой самодеятельности. У вас на всё двое суток. У нас есть дела поважнее.

— Будет сделано, достопочтенный, — сказал Давид и посмотрел на Дилару: она улыбнулась ему так же, как всегда. Только теперь Давид не мог отделаться от мысли, что эта улыбка — тоже решение Совета.

Нок посмотрел на свой планшет.

— Пожалуй, на этом у меня всё. Всю дополнительную информацию я пришлю на ваши смартфоны.

Куратор удалился, а Голиаф обратился к Давиду и Диларе:

— Первым делом осмотрите место убийства, свяжитесь с Ситником, осмотрите труп, сходите на похороны. Если есть следы тёмного вмешательства — действуем мы, если нет — дело отходит полиции. Свободны.

Лифт, поднимавшийся с четвёртого уровня, будто перевозил их из мира цифровой ясности в мир аналогового хаоса. За стеклом автомобиля город жил своей шумной, непредсказуемой жизнью, и Давид обречённо, но с облегчением вдохнул этот воздух, пахнущий бензином и грехом. Здесь, в хаосе, он ориентировался куда лучше, чем в стерильных коридорах власти.

— Мне всё это не нравится, Дилара, — буркнул Давид.

— А вот мне наоборот. Совет признаёт связь, — её голос стал твёрже. — Между тобой, кинжалом и тем, что нашёл Янус. Они не хотят эту связь рвать. Они хотят её… контролировать. Наблюдать. Так что да, в каком-то смысле ты стал моей проблемой. — Она снова посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнула знакомая искорка. — Но я проблемы люблю. Особенно упрямые.

Они выехали на проспект, и город обрушился на них какофонией звуков и запахов. Давид, глядя в окно, ловил отголоски чужих жизней: смех из кафе, ссору водителей, плач ребёнка. Где-то в этой симфонии человеческого скрывалась фальшивая нота — тихий, невыносимый для него звук чужой боли, который и вёл его, как пса-ищейку, к источнику зла. Дилара вела машину, но город сам подсказывал им дорогу.

Они доехали остаток пути в молчании. Дилара остановилась у дома Давида.

— Наведи дома порядок, я скоро вернусь, волчонок.

Машина, взвыв колёсами, уехала, а Давид поднялся к себе на третий этаж. Ему не нравилось, что она будет находиться рядом. Он любил работать один или с кем-нибудь, но не с Банши. Её присутствие будет выводить его из равновесия. «Вот тебе и дисциплинарное высказывание».

Давид сел на диван и открыл файлы, которые прислал Нок. Его интересовал только один. Велиев Артур смотрел на него с фотографии, которую делают при задержании: карие глаза, прямой нос, острые брови, тонкие губы, стрижка андеркат. Что-то в нём было, в этом Артуре. Его взгляд. Давид уже видел такой — взгляд безумца. Ещё и мелкий правонарушитель. Любовник жертвы спокойно мог бы убить её на почве ревности, но то же самое можно было сказать и про жениха.

Потом он открыл фотографию Бисуева Руслана. Молодой человек в дорогом костюме, разговаривающий по телефону, сидел в ресторане: голубые глаза, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на лице и сломанный нос, как у боксёра. Сын богатого бизнесмена, помогающий отцу вести дела. Связи наверху и деньги заставят полицию работать быстрее, но до сих пор, однако, ничего не выяснили.

Дело ведёт майор Мирзоев. Этот опер со вздувшейся страшной веной под правым глазом и уставшим лицом не раз встречался Давиду на страницах старых дел.

Давид откинулся на спинку дивана и стал рассуждать. Асланову убили между 23:15 и 23:45, вырезали сердце и ребёнка из утробы, она пролежала в парке ещё четыре часа, пока её не нашли. Давид был уверен, что действовал воргулл. Вырезанные сердце и ребёнок говорили об этом: он мог и съесть их, и отнести в укрытие для какого-нибудь грязного ритуала.

Голиаф неспроста дал это задание ему. Давид так же был уверен, что это дело может привести их к загадочному «Мастеру», а Дилара будет следить, чтобы Давид всё сделал правильно.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу: сколько их, среди простых, ни о чём не подозревающих людей, сколько из них, приняв зло внутри, проливают кровь ни в чём неповинных. Он откинул мысли; главное сейчас — встретиться с Ситником, а завтра побывать на похоронах Маргариты.

В дверь постучали, Давид открыл. Дилара вошла, неся с собой спортивную сумку и пакеты из супермаркета.

— Я купила продуктов и привезла свои вещи, так что мы с тобой на время сожители, волчонок. — Она бросила всё на стол и легла на диван, вытянувшись на нём и закинув ноги на подлокотник. — Я поговорила с Ситником, встречаемся с ним вечером в 20:00. Он проведёт нас в морг, и там мы осмотрим тело, а пока отдыхаем. Ты уже ознакомился с материалами дела?

— Да. — Давид посмотрел на часы: 14:30. Целый день провести с ней было пыткой. Он снова разглядывал её, снова задерживал взгляд на её лице, груди, на бёдрах…

— Я в душ. — На мгновение в воздухе повисло нечто большее, чем просто объявление о гигиенических процедурах. Это была грань, которую он отчаянно боялся переступить. Её ответный взгляд, тяжёлый и понимающий, был ему ответом.

— Эй! Я тоже хотела! — донёсся её голос уже из-за захлопнувшейся двери, но в нём слышалась не досада, а тихое торжество. Она знала, что он сбегает не от неё, а от себя.

Когда Давид вышел из ванной, она хозяйничала на кухне с преувеличенной лёгкостью, но он заметил, как Дилара на секунду замерла, вглядываясь в пламя конфорки. Завидев Давида, она улыбнулась и стала накрывать на стол.

— Омлет слегка подгорел, но, думаю, есть можно. Уж извини, я не привыкла готовить.

— Да, — сказал он, садясь за стол. — Нужно поесть.

Омлет и правда сгорел, но, чтобы не обидеть напарницу, Давид съел всё без остатка и запил кофе, надеясь перебить вкус во рту, но получилось только хуже.

— Всё настолько ужасно? — спросила Дилара, заметив его выражение лица.

— Нет, нормально… — пробормотал он, доедая последний кусок. — Спасибо. — Это короткое слово, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе, означая куда больше, чем просто благодарность за несъедобный омлет.

— Давид, — её голос стал мягче, почти интимным, без той сухой командной стали, что звенела в нём минуту назад. — Ты выглядишь усталым. Я могу уйти, если…

Он моргнул — и комната исчезла.

Тёмный переулок. Ночь, густая, как дёготь. Запах мокрого асфальта, мочи и крови — его собственной крови, растекающейся из раны в боку. Он лежал и смотрел в небо, которого не видел. Сил не оставалось даже на страх. А потом из тьмы выплыло лицо — бледное, с глазами, в которых горел не свет, а решимость. И голос — её голос: «Живой. Хорошо. Теперь держись».

Вспышка погасла так же резко, как появилась. Он снова сидел за столом в тусклом свете лампы, а она всё так же ждала ответа — терпеливо, без давления, но с тем самым вниманием, от которого не ускользала ни одна деталь.

— Нет, — ответил он. Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Всё хорошо.

Она не поверила — он видел это по едва заметной тени, скользнувшей в её глазах. Но она умела принимать ответы, которые ей давали, не требуя большего. По крайней мере, когда сама этого хотела.

Дилара улыбнулась, но глаза её блеснули вопросом.

— До того как встретимся с Ситником, — сказал Давид ровно, — поедем в Центральный Парк. Хочу осмотреться там.

— Хорошо. — Дилара встала из-за стола и стала убирать пустые тарелки. — Выезжаем через полчаса. Мне тоже нужно в душ.

Дилара припарковалась в тени платана, мотор стих. Давид первым вышел из машины, вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом влажной листвы.

Центральный парк Баку раскинулся на месте снесённых построек. 35,5 гектара зелени, тысячи деревьев и кустарников. Живописный уголок, наполненный детскими голосами днём и полной тишиной по ночам. Сейчас он выглядел стерильным, почти театрально спокойным. Лужайки были ровно подстрижены, деревья выстроились в строгие ряды, будто скрывая за собой что-то. Они пошли по аллее мимо двух лабиринтов из растений. Дети катались на велосипедах вдалеке, кто-то играл на гитаре возле фонтана. Но всё это казалось искусственным, как декорации, за которыми прячутся подмостки страха и насилия. Повернув влево от «Тендир Хамамы», они прошли вперёд ещё несколько метров.

— Вон, — указала Дилара пальцем. — Та камера засняла жертву в 23:12.

Через три минуты она будет мертва. Напарники подошли к дереву, возле которого нашли Маргариту. Давид присел, потрогал траву и закрыл глаза.

— Что-то учуял, волчонок?

Давид приложил палец к губам, потом резко поднялся и пошёл обратным путём по предполагаемому маршруту Марго к входу в парк. Он остановился и оглядел парк. Дилара догнала его и, сложив руки на груди, внимательно наблюдала за Давидом. Он стоял напряжённый, будто каждое дерево, каждая крона шептали ему правду.

— Ничего. — Это слово обожгло его изнутри сильнее любого проклятия. Его инстинкты, его дар — всё, что делало его Волколаком, оказалось бесполезным. Он не чуял зверя, лишь призрак его деяния, и это было унизительно.

Сумерки опустились на город, когда «Тойота» остановилась у чёрного бокового входа судебно-медицинского морга. Здание словно растворялось в сером воздухе — невзрачное, безликое; здесь, в холодном бетонном блоке, скрывались десятки историй, о которых молчали. Если парк притворялся островком жизни, но был лишь красивой упаковкой для смерти, то морг, напротив, не притворялся ничем. Он был честен в своей ледяной, антисептической правде.

Ситник ждал у двери — в тёмной куртке поверх халата.

— Давид. Дилара, — коротко кивнул он. — Проходите. Всё готово.

Они молча прошли за ним внутрь. Тяжёлые шаги глухо отзывались в коридоре. С каждым метром воздух становился плотнее, а запах дезинфекции чувствовался ещё сильнее.

— У одного из наших коллег сегодня день рождения, поэтому все ушли пораньше, — сказал Ситник, открывая массивную дверь. — Мы тут одни. — В его голосе прозвучала не зависть, а горькая ирония. Он остался с мёртвыми, пока живые праздновали. Возможно, ему было с ними проще.

Они оказались в бело-сером помещении с ярким потолочным светом. Холодная тишина. И тело на металлическом столе, укрытое простынёй до груди. Маргарита Асланова.

— Утром её наконец заберут, а похороны пройдут днём. Я очень рад, что она покинет это место.

— А она симпатичная, — заметила Дилара. Фраза прозвучала слишком громко в гробовой тишине морга, будто брошенный смерти вызов, но Давид заметил, как она на секунду сжала кулак, пряча его в карман куртки.

— Она была ещё жива, когда над ней сотворили это. — Ситник откинул простыню, открыв две зияющие дыры на груди и животе. — Я в своей работе видел вещи и похуже, но мне не по себе, когда я нахожусь рядом с ней. Нет никаких следов борьбы. Под ногтями не обнаружено никаких частиц чужой ДНК. И это пугает, — добавил Ситник, сделав шаг назад. — Будто она добровольно на это пошла.

Под ярким светом ламп края ран на груди Маргариты не просто зияли. Давиду казалось, что они слегка подёргивались, будто жили своей собственной жизнью. Ситник смотрел на это с профессиональным бесстрастием, но его пальцы нервно теребили край халата.

Давид приложил руку к телу Маргариты в попытке что-то почувствовать.

Сперва — только холод мёртвой плоти. А затем — толчок. Сигилы на руках отозвались резким, пронзительным покалыванием, тем самым, что исходил от обсидианового клинка.

А потом его накрыло.

Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-металлический, с примесью горького миндаля. Морг исчез. Под пальцами — не холодная кожа покойницы, а ледяной мрамор алтаря, прожигающий спину. Её спину. Он чувствовал то, что чувствовала она: холод входил в кости, вытесняя всё человеческое, оставляя только пустоту.

Мурашки побежали по его коже. Он ощутил прикосновения рук, и разум стал растворяться, уступая место тому, что пробивалось сквозь всё это. Волне силы — древней, как камни под городом, голодной, как пропасть между звёздами. Она взывала не к разуму, а к инстинкту, к самой сути жизни.

Давид отдёрнул руку. Резко. Как от раскалённой плиты. В лёгкие хлынул ледяной воздух морга — отрезвляющий, пахнущий формалином, а не миндалём. Он тяжело дышал, глядя на тело Маргариты, но всё ещё видя перед собой тень кинжала.

Вот оно. Тот же отпечаток. Та же древняя, бездушная ярость — и под ней, страшнее самой ярости, любовь. Жертва не сопротивлялась, потому что была не жертвой, а приношением. Добровольным. Желанным. Она приняла смерть как высший акт преданности, и клинок вошёл в неё как в возлюбленную.

— Давид? — голос Дилары пробился сквозь остатки наваждения. В её тоне звучала тревога.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои пальцы — они слегка дрожали, и сигилы на коже всё ещё слабо светились, остывая. Затем перевёл взгляд на лицо Маргариты. Теперь он знал. Не просто видел — прочувствовал каждой клеткой.

«Мы с тобой совсем не знакомы, но я должен поймать того, кто сделал это с тобой. Только теперь я не уверен — ловить его или бежать от него». Вслух он этого не сказал.

— Ситник, спасибо за проделанную работу. На этом у нас всё. — Давид кивнул и направился к выходу.

— Что ты там увидел?

Они ехали в тишине. Сумерки давно уступили место ночи, и город за окном медленно затихал. Свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт, редких прохожих, вывески круглосуточных магазинов. Давид сидел с телефоном в руке, но экран был чёрным — как и его мысли. Дилара, не сводя глаз с дороги, протянула ему пачку мятных леденцов. Без слов, без взгляда. Он взял один. Это был их ритуал — делиться мятой после встречи со смертью, чтобы перебить её привкус.

Уже будучи в квартире, Давид сел на край дивана и открыл ноутбук, чтобы связаться по зашифрованной сети с Голиафом. На экране появилась чёрно-белая эмблема: крест со скрещёнными мечом и оливковой ветвью, с черепом в центре, — и через несколько секунд на экране появился сам Голиаф.

— Слушаю.

Дилара встала за спиной напарника, сложив руки на груди. Давид рассказал о сегодняшнем дне и проделанной работе.

— Принято. Продолжайте следовать плану. — Связь оборвалась. Экран погас. Давид закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и потёр виски.

— Устал, волчонок? — Дилара подошла сзади и стала массировать ему плечи. Её пальцы впивались в зажатые мышцы его плеч, и это было невыносимо приятно. Словно она вытягивала из него всю усталость, весь стресс, всю накопленную ярость. И именно поэтому он дёрнулся и ушёл — испугался не её, а того, как отчаянно ему хотелось расслабиться, позволить ей это сделать.

За окном светился город — красивый, равнодушный. В нём кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то умирал. А они, как всегда, были в тени — между следами, которые невозможно заметить, и криками, которые никто не услышит. Где-то там, в этой паутине огней, прятался тот, кто превратил смерть в ритуал. Давид почти физически чувствовал его присутствие — огромное, древнее, наблюдающее. Как паук в центре своей паутины, ощущающий вибрацию от попавшейся мухи.

— Я налью нам выпить, — сказал Давид и прошёл на кухню. Идеальный напиток для их расследования — горький, с привкусом одиночества и несбывшихся надежд. И всё же он налил два стакана. Потому что даже такую горечь легче пить, если кто-то разделяет её с тобой.

— Только не эту дрянь, которую ты называешь коньяком! — крикнула ему вслед Дилара. — Я хочу дожить до утра.

Из кухни раздался тихий, хриплый смех Давида. Впервые за день. Звук был таким же редким и хрупким, как солнечный луч в морге. И они оба замерли, боясь спугнуть это мимолётное перемирие с тьмой, что ждала их каждый день.

Давид шёл по кладбищу с букетом из двадцати гвоздик мимо группы людей, стоявших полукругом у свежевырытой могилы Маргариты. Проходя мимо, он замедлил шаг, надеясь что-нибудь почувствовать. Хотя бы знакомый запах, хотя бы жжение сигил. Всё это время Дилара напевала в наушник какую-то надоедливую детскую песенку. Каждые два такта, без перерыва. Это царапало нервы сильнее, чем скрежет вилки о тарелку. Он сжимал кулаки, пытаясь отсечь этот звук, пробиться сквозь него к тихим шёпотам смерти, которые искал.

Давид поднялся на небольшой холм и остановился у незнакомой ему могилы, делая вид, что пришёл навестить давно умершего родственника; положив цветы на могилу, сел на лавочку рядом. Отсюда он сможет наблюдать за процессией.

Вот привезли гроб. Его несли шесть человек во главе с Русланом. Всё как на обычных похоронах: плачущие родственники, последние слова прощания, кому-то, как всегда, становится плохо. Гроб опустили в могилу, и земля заскрипела под лопатами. Давид вглядывался в лицо каждого, пока у него в висках не начинало стучать. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание в паузах между тактами дурацкой мелодии Дилары, словно в тишине мог услышать шелест чужих мыслей.

Дилара всё ещё напевала мелодию.

— Дилара, — позвал её тихо Давид.

— Да, волчонок, — мягко отозвалась она.

— Замолчи.

— Хм.

Когда могила была зарыта, люди стали расходиться. Остался только Руслан, и Давид начал спускаться, делая небольшой крюк и заходя ему за спину. Подойдя ближе, он скользнул взглядом по Руслану: у того слегка дрожали плечи. Было понятно, что он плачет. Давид остановился на расстоянии, следя за скорбящим, ожидая любого знака. Руслан повернулся и вздрогнул, увидев Давида.

— Ох… Простите, — тихо произнёс он. — Простите, я… был на могиле близкого человека… и потом увидел вас… хотел просто… выразить соболезнования.

— Спасибо, — выдавил он, едва слышно.

— Терять близких очень тяжело. Жаль каждого, кто уходит так рано.

Руслан скрипнул обувью по гравию, и Давид заметил, что его костяшки побелели, так сильно он сжимал платок. Боль на его лице была слишком сырой, слишком человеческой. Не сыгранной. В горле у Давида встал ком.

— Спасибо вам… за слова.

Давид развернулся и стал уходить. Подходя к выходу, он замер.

Сперва — ничего. Только холодный ветер кусал разгорячённое лицо. А потом что-то изменилось. Воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда небо ещё чистое, но кожа уже знает: будет удар. Сердце забилось сильнее — не от страха, а от древнего инстинкта, того самого, что заставлял его предков замереть у входа в пещеру, почуяв хищника.

Он обернулся.

Артур стоял в тени деревьев, невидимый для других. Не прятался — просто находился там, где темнота сама укрывала его, как плащом. Стоял всё это время и наблюдал. Боясь выйти — или не считая нужным?

Их взгляды встретились.

В глазах Артура не было ужаса, раскаяния или вызова. Только интерес. Спокойный, изучающий, почти коллекционерский — как у человека, который знает, что за ним наблюдают, и ровно ничего не боится. Так смотрят на редкого жука в банке: любопытно, но не более.

Давид сжал кулаки. Желваки заходили под кожей. Он ждал — ждал, чтобы хоть одна из множества сигил на его теле дала о себе знать. Хоть малейший щипок. Хоть слабый укол — предупреждение, намёк, знак. Пусть крохотный, но отклик. Сигилы, всегда бывшие частью его тела, его чутьём, его оружием, сейчас ощущались как мёртвые татуировки. Пустые, глухие, предательски инертные. Он напряг плечи, приказал им проснуться — ничего. Только холод собственной кожи и нарастающий гул крови в ушах.

— Волчонок? — раздался голос Дилары в наушнике. — Давид, ты слышишь меня?

Зрачки Давида сузились. Мир вокруг перестал существовать — только тень под деревьями и фигура в этой тени. Мышцы ног напряглись, сухожилия натянулись до звона. Пять прыжков. Всего пять. Он уже видел эту траекторию — первая точка, вторая, бросок, захват. Тело пело от готовности, адреналин хлынул в кровь, сердце грохотало так, что заглушало голос в наушнике.

— Я вижу его, — прошептал Давид.

Слова вырвались сами — тихие, хриплые, почти животный рык. Он уже подался вперёд. Ещё секунда — и…

Сигилы молчали. Не просто молчали — сопротивлялись. Давид впервые ощутил это различие: не тихая готовность, не ожидание, не пауза перед прыжком. Стена. Глухая, каменная, непробиваемая стена там, где всегда был открытый канал. Словно кто-то выключил рубильник. Словно сама его сила говорила ему: «Не сейчас. Не с ним. Опасно».

Он заставил себя выдохнуть. Медленно, с усилием, как выталкивают воду из лёгких после того, как едва не захлебнулся. Кулаки разжались. Мышцы, готовые к прыжку, налились тупой, ноющей болью — плата за невыполненный приказ.

Преследовать сейчас, без единой зацепки, вслепую — значило раскрыть себя. Спугнуть настоящую добычу. А хуже того — ввязаться в бой, к которому его собственная сила отказывалась быть причастной. Такого ещё не случалось. Никогда.

Артур, будто почувствовав его решение, чуть склонил голову. Не насмешливо — изучающе. А затем отступил на шаг назад, в темноту, которая приняла его с той же естественностью, с какой вода принимает камень. Только ветер шевельнул ветку на том месте, где он только что стоял.

Давид выпрямился. По спине стекал холодный пот. В наушнике Дилара повторяла его имя, но он ответил не сразу. Он смотрел в темноту и чувствовал, как в груди остывает ярость, сменяясь чем-то куда более тревожным — вопросом, на который у него не было ответа.

— Я иду к тебе?

— Нет, — с горечью выдохнул он. — Кажется, мы ошиблись.

Они вернулись в квартиру. Дилара первой сбросила куртку и бросила её на спинку кресла. Давид закрыл дверь, повернул замок и прошёл на кухню. Через минуту он вернулся с бокалом и сел в кресло, вытянув ноги.

Дилара подошла ближе. В её взгляде уже не было легкомыслия — только усталость.

— Ты так надеялся, что убийца будет одним из них?

Давид закрыл глаза, снова вызывая в памяти образ Артура. Не его лицо, а свою собственную реакцию. Сигилы молчали. Но что-то внутри него уже подняло голову и завыло в тишине. Это ещё не конец.

Воздух в квартире застоялся, пропитанный электрическим напряжением от экрана и тихим яростным шипением невысказанных мыслей. Давид снова и снова возвращался к фотографии Артура. Он и сам не понимал, почему так зациклился на нём. Почему именно он должен был быть убийцей… воргуллом. Дилара всё это время сидела напротив молча, и Давид, кинув на неё взгляд, подумал, что она точно знает больше, чем говорит, но будто испытывает его, молчит. Он сам, своим ходом, должен понять и найти ниточку, ведущую его к монстру, а там, в конце, она, улыбнувшись, выдохнет и скажет: «Ну наконец-то». Только всё это не очередное испытание, а монстры зачастую — это простые люди.