Особое задание. Записки разведчика

Наш путь тоже вел к этому городу – к видневшимся в тумане острым шпилям его башен. Впереди, возле закрытого шлагбаума у переезда железной дороги, виднелось несколько автомашин. Мы притормозили и тихонько подъехали к переезду. Сидящие на машинах немцы не обращали на нас никакого внимания.

Вот справа, со стороны Пардубице, прогрохотал на восток тяжелый товарный состав. На четырех платформах – укрытые брезентом громоздкие туши танков. В голове и хвосте состава – установки с крупнокалиберными зенитными пулеметами. Возле них дежурные зенитчики в касках. Состав прошел, но шлагбаум почему-то не открывали. На шоссе с обеих сторон накапливались подъезжавшие автомашины.

На обочине дороги возле самого переезда на двух высоких столбах установлен огромный фанерный щит, выкрашенный в желтый цвет. На щите жирными черными буквами выведено по-немецки: «Der Sieg, oder Sibirien!» («Победа или Сибирь!»). Огромный восклицательный знак заканчивал этот устрашающий лозунг, призывающий отдать все силы ради победы, иначе, мол, все немцы будут вывезены безжалостными большевиками в далекую Сибирь, где глушь, голод, морозы и медведи. Другой стала геббельсовская пропаганда! Предчувствие близкого поражения изменило ее тон.

С востока появился встречный поезд – санитарный. В окнах виднелись забинтованные лица гитлеровцев. Немцы на автомашинах замолчали, настороженные, встревоженные, проводили его взглядами.

А с запада показался еще один, третий за эти несколько минут, состав. Этот был короткий, всего несколько маленьких цистерн с горючим. И опять платформы с зенитными установками. Горючее немцы берегли как зеницу ока.

Да, очень интенсивной жизнью жила эта дорога Прага – Брно – главная железнодорожная магистраль страны, пересекавшая всю Чехию с запада на восток.

Зазвенел звонок. Автоматические шлагбаумы поднялись. Рев десятков автомобильных моторов – и вся масса скопившихся машин пришла в движение.

Мы тоже поехали дальше. Впереди все яснее вырисовывался раскинувшийся на холмах город Высоке Мыто. Над морем крыш из ярко-красной черепицы возвышалось в центре массивное здание костела с двумя остроконечными шпилями. Здесь и там, как бы охватывая кольцом центр города, высились над ним высокие остроконечные башни.

Километрах в двух от города нам повстречалась ехавшая на велосипеде женщина. Я мельком взглянул на нее, и что-то знакомое заставило меня еще раз обернуться. Чешка тоже глянула в нашу сторону, затем остановила велосипед и спрыгнула на дорогу. Я тотчас узнал ее. Это была та самая женщина, что накануне вечером вместе с паном Смекалом привезла в избушку Маклакова чемоданы с одеждой для военнопленных.

– Добрый день, пани Смекалова. Куда вы едете?

– Я вовсе не жена Смекала, – засмеялась женщина. – Я его соседка. Мое имя Анжела Новакова. Сегодня утром мне удалось раздобыть несколько пачек сигарет, и я решила съездить к деду Маклаку. А куда вы едете? – поинтересовалась женщина. – Этот товарищ тоже русский? – показала она взглядом на Пичкаря.

– Я чех, – вмешался в разговор Пичкарь. – Мы хотим пробраться на восток, в Словакию. К партизанам.

Брови ее взметнулись вверх:

– Вы с ума сошли! Вот так, днем, на велосипедах по главной дороге вы думаете доехать в Словакию? Да вас схватят здесь же, при въезде в город!

– И все же мы должны ехать. Сегодня нам надо быть в Ческой Тржебове. Посоветуйте, как это сделать, – попросил я.

– Боже мой! Иезус Мария! В Ческу Тржебову! Да знаете ли вы, что в нашем городе и Литомышле полно немцев. Вам нельзя ехать через Литомышль. Ехать надо обходными дорогами, – взволнованно говорила Новакова.

– Посоветуйте, как это лучше сделать.

– Едемте со мной в город, – решила Новакова. – Я вас проведу к себе на квартиру. Там обсудим, как быть.

С этими словами она развернула свой велосипед и поехала назад к городу. Мы на некотором расстоянии поехали за ней следом.

Сразу же при въезде в город Анжела свернула в боковую улочку, чтобы обойти стороной контрольно-пропускной пункт фельджандармерии, и так глухими узенькими улочками вывела нас к центру – прямо к подножию большой башни.

– Пражска брама, – пояснила Анжела, показывая на башню.

Это были знаменитые Пражские ворота. Мы тогда не могли предполагать, что через год после Великой Победы на этой самой башне чехи установят мраморную мемориальную плиту с надписью о нашем отряде.

Через большую центральную площадь мы прошли к дому, где жила Новакова. В своей уютной квартирке она угостила нас кофе, познакомила с сыном Вацлавом – не по годам высоким шестнадцатилетним юношей. Узнав, в чем дело, Вацлав принес из своей комнаты довольно подробную карту Чехии и на ней показал наиболее удобный и, по его мнению, безопасный путь до Ческой Тржебовы.

– Нет, лучше я поеду с вами, – вдруг решительно заявил Вацлав. В принятии неожиданных решений он, очевидно, походил на мать.

– А ты, Вацлав, бывал когда-нибудь там? – с сомнением спросил я.

Мать и сын взглянули друг на друга и рассмеялись.

– О, вы совсем не знаете чехов, – заговорила Новакова. – Чехи – путешественники. У нас есть пословица: «Цо чех, то трамп». Трамп – это английское слово, обозначающее «бродяга», «непоседа». Значит, что ни чех, то бродяга. Наша страна очень маленькая, но мы любим ее и любим по пей путешествовать. Вацлав с малых лет знает все села и города в округе, – уверенно заявила она и, считая вопрос решенным, отправила сына проехать за Литомышльскую браму, проверить – нет ли там сегодня поста полевой жандармерии.

Не успели мы выпить еще по одной чашечке кофе, как Вацлав вернулся с приятным известием, что дорога свободна. Распрощавшись с гостеприимной Анжелой Новаковой, мы втроем двинулись в путь. Вацлав ехал впереди метрах в ста, а за ним мы с Пичкарем.

Дорога на Литомышль была очень оживленной. То и дело навстречу или обгоняя нас проносились машины с немцами. Километрах в двух от города слева от дороги мы увидели полевой военный аэродром. Как раз в это время несколько двухмоторных бомбардировщиков «хейнкель-111» один за другим взлетели с аэродрома, сделали круг над ним и, выстроившись клином, ушли к фронту, на северо-восток.

Я притормозил и спрыгнул на обочину. Отстегнув от рамы насос, присел возле велосипеда и стал делать вид, что подкачиваю колесо.

Незаметно осмотрел аэродром. Часть самолетов стояла в отрытых глубоких капонирах по краям поля, часть была замаскирована срубленными ветками на опушке леса. Насчитав до сорока самолетов, я прицепил насос и помчался догонять Пичкаря.

Быстро доехали до села Грушева и свернули влево, в сторону от главной автострады. Здесь дорога была пустынной. Одетый в удобную спортивную одежду, Вацлав все время маячил далеко впереди, и, чтобы не отстать от него, приходилось вовсю нажимать на педали.

Уже начинало вечереть, когда мы без всяких приключений, но порядочно взмокнув от гонки за таким лидером, как Вацлав, въехали в Ческу Тржебову.

Крупный железнодорожный узел с огромным депо и железнодорожными мастерскими определял облик города. На улицах то и дело встречались железнодорожники в темных форменных фуражках, тужурках и измазанных мазутом комбинезонах. Много было и немцев. Дважды встретился патруль полевой жандармерии, к счастью, не обративший на нас никакого внимания.

Нам предстояло сейчас же найти хотя бы одного из трех людей, имена которых нам сообщили в разведотделе штаба фронта, связаться с ним, проверить остальные связи, выяснить обстановку и возможности для работы в городе хотя бы одного из наших радистов.

Вот и нужная нам улица, ведущая на окраину города. Здесь живет один из тех троих – Габрман.

Выкрашенный в серый цвет небольшой красивый домик с нужным нам номером стоял в глубине садика. Оставив Вацлава с велосипедами, мы с Пичкарем подошли к решетчатой калитке. Она была заперта на замок. На невысоком бетонном столбике, рядом с металлическим ящиком для писем и газет – кнопка электрического звонка.

Мы позвонили. Из домика вышла пожилая женщина и направилась к нам по выложенной плитами дорожке. Mы вежливо приподняли шляпы и раскланялись.

– Могли бы мы видеть пана Габрмана? – спросил Пичкарь.

– А кто вы такие?

– Мы старые друзья пана Габрмана…

Женщина достала из кармана кофточки ключ, щелкнула замком и открыла калитку.

– Мой муж умер весной прошлого года, – вдруг тихо сказала она…

Дом второго нужного нам человека – Вацлава Фиалы – нашли быстро. Велосипеды поставили у специальной стойки. Вацлав со своим велосипедом остался ждать у следующего дома.

Мы с Пичкарем поднялись по лестнице на второй этаж. Позвонили. На площадку вышел сгорбленный, среднего роста мужчина лет пятидесяти. Поверх черной куртки на нем был надет клеенчатый фартук. В руках он держал прикрытое фанеркой ведро.

Разговор должен был вести Пичкарь, так как я мог выдавать себя за чеха только до тех пор, пока «по-чешски» молчал.

– Здесь живет Фиала Вацлав? – начал он.

– Я Вацлав Фиала, – буркнул человек в фартуке. – В чем дело?

– Мы пришли к вам по важному делу, – продолжал Пичкарь.

– По какому делу? Кто вы такие? – подозрительно оглядывая нас, продолжал Фиала.

– Видите ли, дело очень серьезное, – уклонился Пичкарь от ответа. – Может быть, зайдем в комнату?

– Что вы хотите? Говорите здесь, – отрезал Фиала. – У меня нет времени.

– Мы пришли, – понизив голос, заговорил Пичкарь, – мы пришли передать вам привет от Лаушмана, который помнит вас по работе в Жупе и по вашим статьям в «Чешском обозрении».

Фиала поставил ведро на пол и внимательно посмотрел на нас.

– Никакого Лаушмана я не знаю, – так же тихо сказал он.

– Но Лаушман говорил, что вас отлично помнит, и посоветовал обратиться к вам.

Фиала вытащил из кармана платок и, вытерев вспотевшие лоб и шею, заглянул вниз через перила лестницы. Затем, захватив свое ведро, предложил нам идти за ним вниз.

Вышли на улицу. Здесь я, попросив Фиалу и Пичкаря подождать минутку, подошел к ожидавшему в сторонке Вацлаву и попрощался с ним. Он вскочил на велосипед, включил фонарик и понесся вниз по пустынной улице.

– Кто это был? – тихо спросил Фиала, когда я подошел.

– Это наш товарищ, – шепнул Пичкарь.

Фиала провел нас в глубь двора. Там он открыл ключом дверь одного из кирпичных сарайчиков и пригласил нас войти туда. Я молча, жестом предложил хозяину войти первым. Фиала понят, вошел сам и, пропустив затем нас, плотно закрыл дверь.

– Лаушман представляет себе, что здесь все по-прежнему, – вдруг торопливо и раздраженно заговорил Фиала. – Он не знает, что такое гестапо. В Тржебове кругом кишат агенты. Работа невозможна. Уходите. Я не могу оказать вам никакой помощи, – он даже потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

– Подождите! – остановил его Пичкарь. – Устройте нас хотя бы на ночь. Не можем же мы ночевать в поле под дождем.

– У меня это невозможно, – заявил Фиала, не объясняя причины. – Я могу отвести вас к своему другу – там переспите спокойно.

Выбора не было, и мы согласились, предупредив Фиалу, что если он вздумает шутить и с нами что-нибудь случится, то шутки эти окончатся для него очень плохо, так как наши товарищи всюду его найдут.

Фиала кивнул. Он помнил о том третьем велосипедисте, что уехал вниз по улице.

Товарищ Фиалы, к которому он привел нас на ночлег, оказался одиноким стариком. Он принял нас на ночь, ни о чем не расспрашивая.

Было еще раннее утро, когда за нами зашел Фиала пригласить на завтрак, от которого мы единодушно отказались.

– Знаешь Габрмана? – как бы между прочим спросил Пичкарь Фиалу, уже прощаясь.

– Да. Но он умер.

– А Дитр здесь?

– О, вы и этого знаете, – удивился Фиала и с тем же раздражением, что и накануне, подробно рассказал нам, что Дитр – картежник и пьяница, открыто сотрудничает с нацистами, дочь выдал за гестаповца, а гитлеровцы построили Дитру дачу и, как «вполне благонадежного человека», выдвинули его на пост мэра города.

Итак, третья, последняя наша явка тоже отпадала. Ничего не оставалось, как уезжать из города.

Утро было туманное, сырое. Выпавший за ночь мокрый снег неровным грязным покровом укрыл поля, на дорогах – сплошная слякоть. Под стать погоде было и наше настроение.

Не давали покоя мысли о Лаушмане. Кто он такой, что за человек, почему, давая советской разведке имена своих товарищей и опознавательные пароли, он так обманулся в своих старых друзьях? Неужели эти люди за годы оккупации так изменились? А может быть, они и раньше были такими?..

Забегая вперед, скажу, что после освобождения Чехословакии от оккупантов Лаушман входил в состав созданного Бенешем чехословацкого правительства, был в нем министром иностранных дел. Занимая этот высокий пост, Лаушман имел неограниченные возможности общаться с политическими деятелями Запада. Большинство членов правительства всеми силами старались помешать стремлению чехословацкого народа к коренным социальным реформам, хотели вновь повернуть страну на путь буржуазной республики.

Именно он, Лаушман, стал одним из организаторов и вдохновителей правительственного заговора в феврале 1948 года, когда, надеясь на поддержку с запада, четырнадцать министров правительства Бенеша объявили бойкот социальным преобразованиям, проводимым Коммунистической партией Чехословакии. Правительственным кризисом они рассчитывали запугать народ и добиться большинства в правительстве.

В бурные дни февраля 1948 года трудящиеся страны вышли на улицы, целиком поддержали Коммунистическую партию и выгнали заговорщиков из состава правительства. Тогда, в феврале 1948 года, Лаушман полностью показал свое лицо. А в феврале сорок пятого, не зная Лаушмана, мы столкнулись с его старыми друзьями в Ческой Тржебове и увидели их лицо.

…Незаметно доехали до большого села Горное Слоутнице. По обеим сторонам дороги бесконечно тянулись дома. Скользкий крутой спуск заставил нас сойти с велосипедов и идти пешком. Далеко впереди, в долине, в густом слое тумана угадывались дома Дальнего Слоутнице.

Спустившись с горы, мы снова сели на велосипеды и в густом, как кисель, тумане проехали несколько километров.

Возле села Ческа Гержманице остановились у перекрестка передохнуть, перекурить. И здесь стали свидетелями события, которое надолго врезалось в память.

Сначала вдали прозвучало несколько выстрелов, послышался лай собак, постепенно все нарастал и надвигался какой-то неясный гул. Затем сквозь молочную пелену тумана мы рассмотрели на дороге что-то большое, темное, двигающееся. Занимая всю ширину дороги, к перекрестку приближалась темная масса. Это была многотысячная толпа людей, медленно, но беспрестанно двигавшихся вперед.

Люди брели, еле волоча ноги по слякоти. Изнуренные голодом, черные от грязи, они шли молча, многие поддерживали друг друга. Военнопленные. Наши, советские люди…

Колонна медленно проползала мимо нас. По бокам ее шли эсесовцы с автоматами Некоторые из них вели на длинных поводках собак.

Мы стояли за канавой, подавленные всем увиденным. Как, чем могли мы сейчас помочь этой массе изможденных людей, наших соотечественников? Многие из них могли бы стать товарищами по борьбе.

Не дождавшись конца колонны, мы сели на велосипеды. Поехали по другой дороге, минуя Высоке Мыто, свернули в сторону города Хоцень, куда направлялась колонна военнопленных.

Небольшой, удивительно чистый и красивый город Хоцень раскинулся в долине по обеим берегам речки Тихая Орлица. Аккуратные, в большинстве своем одноэтажные домики, большие парки, сады, лес на окружавших город холмах. Берега речки облицованы гранитом. Летом, должно быть, здесь очень красиво. Через город проходит главная двухколейная железнодорожная магистраль страны – дорога Прага – Брно. Со станции Хоцень отходит ветка на северо-запад, к Градец-Кралове.

В город мы въехали по большому мосту, перекинутому через железную дорогу.

В небольшом скверике сразу же за мостом сели на скамейку передохнуть. Отбросив окурок, Пичкарь принялся счищать прутиком налипшую на ботинки грязь. Труба громкоговорителя, укрепленная на стоящем возле скамейки столбе, вдруг ожила, захрипела. Потом в ее утробе что-то щелкнуло, и она, содрогаясь от напряжения, стала выплевывать звуки лающего голоса:

«Ахтунг! Ахтунг! Очень важное распоряжение. По улицам Липы, Хоценек, Юнгманова, Уездская будут проходить колонны военнопленных. Улицы должны быть свободными. Жителям города по этим улицам проход запрещен. За невыполнение – расстрел!»

Труба умолкла на мгновение и ожила вновь. Старческий хриплый голос стал передавать это же объявление на чешском языке. Затем с небольшими перерывами тот же голос еще несколько раз повторил грозное распоряжение оккупантов.

К нашей скамейке подошла пожилая женщина с узелком в руках, попросила нас подвинуться и присела на краешек. Я уже хотел было уходить, опасаясь, что женщине вздумается вступить в беседу, как увидел, что от дороги в скверик направляется чешский жандарм. Пришлось снова закуривать, незаметно, краешком глаза наблюдая за поведением жандарма.

Он подошел к нашей скамейке и остановился. Дело принимало нешуточный оборот. Я положил спички в карман, нащупал там рукоятку пистолета.

– Добри день, пани Гоудкова! – поздоровался жандарм с женщиной. Что, снова пришли? – жандарм спрашивал женщину, а сам рассматривал нас.

– А что? Я ведь не на улице, а в сквере, – Жандарм покачал головой, повернулся и широкими пружинящими шагами пошел дальше. Мы вздохнули с облегчением.

Скверик постепенно наполнялся людьми. На соседних скамейках уже сидело несколько человек. Все они держали в руках узелки и свертки.

Молчавший несколько минут громкоговоритель стал извергать новое распоряжение:

«Ахтунг! Ахтунг! Строжайшим образом запрещается всякая связь, передача или бросание из окон съестных припасов в проходящие колонны военнопленных. В случае нарушения этого распоряжения, конвой немедленно будет открывать огонь!»

Люди на скамейках слушали молча.

Но вот новый шум, все нарастая, заглушил все остальное. На мосту появилось несколько немцев на мотоциклах. В забрызганных грязью серых прорезиненных плащах, низко надвинутых на глаза угловатых касках, с установленными на колясках пулеметами, – у немцев все рассчитано на угрожающий эффект, – с треском и грохотом понеслись они по улицам притихшего городка.

Вот и голова колонны вступила на мост. Люди из скверика бросились к дороге. Никакие угрозы оккупантов не могли остановить их. Все они, оказывается, для того сюда и пришли, чтобы встретить военнопленных.

Идущие по бокам колонны немцы угрожающе закричали, раздалось несколько выстрелов. Но толпа людей по обеим сторонам дорог и росла с каждой минутой. В колонну бросали принесенные с собой продукты. Окна домов по обеим сторонам улицы распахнуты. Из них тоже летят в колонну куски хлеба, картофель, яблоки, одежда, обувь. Крик и стрельба разъяренной охраны, лай собак, крики собравшихся на тротуарах, машущих руками и плачущих от горя и жалости женщин. Вся улица гудела, словно растревоженный улей.

Мы с Пичкарем сидели одни в опустевшем скверике.

В тот же день Сергей Лобацеев передал в Центр:

«Были в Ческой Тржебове. Габрман умер в прошлом году. Фиала трус, oт сотрудничества с нами отказался. Дитр сотрудничает с гитлеровцами. Постараемся сами найти надежных людей. Крылов».