Как провожают пароходы. Путешествия в поиске себя

Про мамонтов. Преданье старины глубокой

В любом высшем учебном заведении есть преподаватели, о которых ходят легенды. Наш бурситет не исключение. Он сам по себе уже легенда.

Дальневосточное высшее инженерное морское училище имени адмирала Г. И. Невельского, ДВВИМУ – это как знак качества, как торговая марка. Как бы ни трансформировалось его название: и в морскую академию, и в университет, – всё равно – что жители Владивостока, что выпускники до сих пор называют родную бурсу не иначе, как ДВВИМУ.

По моему скромному имховому мнению, с теперешним названием университета перестарались. Перешутили сами себя. Называется сейчас наша бурса гордо: Морской государственный университет. Сокращённо – МГУ. А дальше, скороговоркой, будто извиняясь, добавляют: имени адмирала Невельского. Неловко получается. Будто цацку украли.

Так вот. Мне, как судоводителю, штурману, естественно хочется вспомнить «Отцов Нации», тех, кто делал погоду на нашем факультете. Под чьим неусыпным оком взращивались надежды флота.

Дядьки-воспитатели. Умели всё, как Леонардо да Винчи. Одновременно могли преподавать (и преподавали!) навигацию, лоцию, астрономию, математические основы судовождения. Последняя наука для курсантов особенно зубодробильна: решение задач сферической тригонометрии мало у кого почитается за хобби.

Итак, про навигаторов:

Всеволод Вячеславович Залевский

Сева. Был строг до тиранизма. Иерихонская труба выглядела бы дудочкой при звуках его голоса. На практических занятиях по астрономии перед тем, как дать решать основную задачу, всегда устраивал «экспресс-проверки»: выдавал карточки с аккуратно вычерченными различными небесными сферами, на которых были обозначены основные круги и точки. В общем, на взгляд непосвящённых – вполне себе модерновые абстракции. Догадайся, мол, сама. Мы такие «экспресс-проверки» называли «экстаз-проверками». И было от чего в этот экстаз удариться.

Сферы в Севиных карточках выглядели несколько страшнее, чем эта картинка, но для наглядности сойдёт и она:

На каждой карточке было отмечено минимум десять кругов и точек. Требовалось письменное подтверждение того, что всё нарисованное тебе знакомо. На решение давалось пять минут. Про списать и разговора не было: во-первых – стыдно не знать предмет, который будет кормить, а во-вторых – попросту невозможно. Сева зорко следил за теми, кто считал себя самым умным. И если вычислял – кара была суровой.

На «угадайку» отдельное время не отводилось. Прошло пять минут? Да хоть весь урок гадай, пожалуйста. Но тогда на решение основной астрономической задачи времени не будет. А её решить надо было – кровь из носу.

В выражениях Сева не заморачивался: лепил, из чего было.

– Чья линейка? – тыкал пальцем в новенькую японскую линеечку. Прозрачненькую такую, невесомую, удобную…

– Моя…

– ГОСТ на ней есть?

– Нету…

– Херня это, а не линейка. Убери! Вот! (показывал на отечественное деревянное изделие полутяжёлой промышленности) Вот – вещь! И ГОСТ видно. И миллиметры – отечественные!

– Товарищи курсанты, помните! Во время войны вся страна перейдёт на московское время! Ну, а пока… пока решайте задачи, пользуясь гринвичским!

– Товарищ преподаватель, мне вот не понятно…

– Что Вам тут не понятно?

– Ну, вот… здесь… и это…

– Тааак… вот ты когда в гости идёшь, ты в дверь заходишь или в окно?

– В дверь…

– Слава Богу, понятие есть. Иди решай дальше!

– А как же…

– Иди решай!!!

– Курсант Пупкин!

– Я…

– Всё сидишь на тропической задаче, обезьянам хвосты крутишь?

– Угу…

– Ладно, так и быть. Повторяй за мной: «Учитывая моё пролетарское происхождение…»

– Учитывая моё пролетарское происхождение…

– И бесконечную тупость…

– … и бесконечную тупость…

– Я даю тебе задачу на поправку компаса. Решай!

Любил ходить по классу, громыхать всем, что под руку подвернётся, хлопать ладонью по крышкам столов, задавать самые неожиданные вопросы в самое неподходящее время расчётов линий положения. Правильно делал, между прочим. Потом многие штурмана не раз вспоминали Севу добрым словом, когда в рабочем хаосе судового мостика приходилось одновременно запоминать, не отвлекаясь, самую различную информацию. Вот, например, несёшься ты с крыла мостика в штурманскую. Скачками от пелоруса репитера гирокомпаса к рабочему столу, взяв три пеленга. Бежишь, торопишься уточнить место судна. А в «полёте» тебя капитан неожиданным вопросом перехватывает. И надо уметь, и ответить кэпу на ходу, и значение пеленгов не расплескать. А как же.

Умер Сева в 1979 году, в декабре.

Мурманский Феликс Николаевич

Фанат штурманского дела. К концу навигационной плавательской практики создавалось впечатление, что его и без того глубоко посаженные глаза просто тонут от постоянного верчения перед ними трубы секстана.

Умел с помощью тряпки и куска мела вычертить на доске идеальную небесную сферу в любых подробностях. Выпускал понятные любому тугодуму методички, построенные по принципу: «делай раз, делай два». К концу этого «делай» задача оказывалась решённой, причём правильно. В отличие от монументальных методичек Залевского, похожих на детективную повесть о потерянных координатах, методички Мурманского были тоненькими, в несколько листиков формата А-5. Покет сайз. Ни слова лишнего. Умел просто объяснять сложное.

Уехал из Владивостока преподавать в Новороссийское высшее инженерное морское училище, НВИМУ, в 1977 году. Оно только-только создавалось. Многие тогда с семьями уехали. Да и как не уехать «на запад», тем более что квартиру давали. Наш командир роты, Николай Сергеевич Гончаров, тогда тоже уехал.

Умер Феликс Николаевич в 2004 году.

Юрий Максимович Улькин

Умница и талант. Прекрасный рисовальщик. Английский знал не хуже русского. Имел свои методы расчёта местоположения судна по ТВА (таблицы «Высот и азимутов светил»). Да разве только это!

– Вот ты спроси у меня, Боря, почему я решаю эту задачу за минуту с копейками? (победный взгляд).

– И почему, Юрий Максимович?

– Да потому, что листать страницы таблиц быстрее не получается!

Мне довелось поработать с ним в паре на занятиях по навигации. Хорошая школа.

Жить бы и жить ему, если бы не пагубное пристрастие к алкоголю.

Александр Николаевич Панасенко

Дядька Панас. В честь него созвездие Волопаса курсантами давно и прочно трансформировано в «созвездие Панаса».

Живчик. Ртуть. Неуёмно гонял нас и в хвост, и в гриву. Одно время работал деканом судоводительского факультета.

На его лекциях было и интересно, и весело.

– Ставим точку, пишем дальше!

– Александр Николаевич, рука бойцов писать устала!

– Меняйте руку. Сокращайте слова. Пишите только главные буквы!

– Стоп, стоп, стоп. Ну, ты и «Кольдильеры» навалял! Нет-нет, товарищ курсант, ничего исправлять не надо!

– Так ведь я непонятно написал…

– Ничего-ничего, дядька прокурор разберётся!

– Ларисы Степановны нет? (Л. С. Минская – «англичанка» на учебном судне «Меридиан»)

– Неееет…

– Ну, тогда… икскьюзе ме плеазе!

Казалось, на похороны дядьки Панаса собрались все штурмана, оказавшиеся в тот день во Владивостоке. Светлая память и низкий поклон. Повезло тем курсантам, которым он вдалбливаал основы навигацкого дела.

Вот такие «мамонты» преподавали у нас. Не буду спорить, возможно, до них вообще были «динозавры». Как знать. Но и про этих вполне можно сказать: Отцы Основатели.

А Матерью была Анна Ивановна Щетинина. Аннушка. Про неё в двух словах не скажешь. Да и человек она общеизвестный, видный. Скажу только, что у нас она преподавала «Морское дело».

Бытовой романтизм

Утром, на кафедре. Разговор преподавателей. Один из них, известный яхтсмен, только что вернулся из похода к Русской Америке:

– Здравствуйте, с приходом. Как сходили?

– Спасибо, нормально. В Четвёртом Курильском встретили «Палладу». Поговорили. Жаль, видимость нулевая.

Романтика? Наверно.

Бытовуха? Без сомнения. Сколько этим Четвёртым хожено-перехожено… На линии Владивосток – Петропавловск-Камчатский ловишь себя на мысли, что ты морской трамвай по рельсам ведёшь: «Лаперуза, следующий – Четвёртый Курильский!» Да и, как ни крути, туго вбили в курсантские годы отрезвляющие голову афоризмы вроде «Кто видел море наяву…". Но если это и бытовуха, то довольно своеобразная.

Вот такая она, кафедра «Управления судном».

С портретов у входа на кафедру испытующе смотрят известные мореплаватели, словно пытаясь понять, что ты за птица. Лисянский, Крузенштерн, Беринг, Коцебу, Невельской… Фамилии, многим знакомые с детства. Застывшие лица истории, почти легенда.

На противоположной стене (тоже история) с чёрного фото сдержано улыбается Анна Ивановна: иди, пацан, работай! Зря, что ли, учила?

Иду, работаю.

Та самая «Паллада».

Вечный черновик

Перечитывал Конецкого. В который раз. Сейчас в руки попалась повесть «Начало конца комедии». Там есть место с эпизодами курсантской жизни Виктора Викторовича. Как всегда, читаешь чужие буквы, вспоминаешь свои занозы. Может, у других иначе, а у меня часто так. Наверно, отчасти поэтому читаю медленно. Вообще считаю, что стоящие вещи надо смаковать. Как достойную пищу. Это детективы можно читать запоем, перескакивая от абзаца к абзацу. В них главное финальную сцену не подсматривать, чтобы не разочароваться, всё остальное – можно.

Я вспоминал зиму 1975 года. Пронизывающие холода. Да ещё ветер. Слово «ветер» во Владивостоке нужно произносить почтительно. У нас в городе ветер автобусы на остановках раскачивает. А что творится на море – можно только догадываться. Потому как и Амурский, и Уссурийских заливы сковывает льдом. Лишь в бухте Золотого Рога боженька и ледоколы поддерживают более-менее сносный порядок. Но вода в бухте парит, как в предбаннике, если в парную дверь открыть.

Как ни строй у нас дома, как их ни выстраивай, хоть с севера на юг, хоть ни с севера, всё равно зимой улицы часто превращаются в естественные аэродинамические трубы. А как иначе? С трёх сторон – море. На нём ветер разгоняется и с хулиганским свистом летит по городу, сметая то, что плохо закреплено.

Второй курс. Сессия. И, если всё пройдёт гладко, по её окончанию я улечу в Таганрог: отец обещал выслать деньги на дорогу. Многим не понять, даже представить трудно, что такое расстояние в десять тысяч километров. А ещё тяжелее представить, что вот, тебя вырывают, нещадно обламывая корни, и переносят из мест твоего детства за эти самые десять тысяч. Навсегда. Детство скоропостижно умирает. А ты живёшь так, как сможешь. Впрочем, так как сможешь, живёшь всегда. А в этом случае живёшь вопреки. И, в общем-то, мало кому нужным телом. У отца – своя жизнь. У матери – своя. А ты – как субстрат в проруби. Ладно. Не стоит. Я не жалуюсь. Всё нормально. Грузят, пока везёшь. Упадёшь – поднимайся. Если есть желание, конечно. И, желательно, молча. Без этих вот: «мы сами не местные» и прочей вагонной лирики электричек.

К экзаменам лучше всего готовиться в библиотеке. Там тихо. И минимум соблазнов. А удобнее всего – в ротном помещении: есть скромная возможность на койке с книжкой поваляться. Иногда в руках учебник. Но чаще – художественная литература. Вы замечали, как здорово читается во время сессии? Запоем. И книжки, как на грех, все до одной интересные попадаются. А ещё в бытовке покурить можно. Долго и плодотворно. Травя бесконечные байки с такими же, как ты, балбесами. В одиночку курить невкусно. В компании – другое дело. Достанешь беломорину, продуешь, сомнёшь её зубами привычно, чиркнешь спичкой по коробку, сделаешь затяжку вперемешку с серным запахом прогоревшей спички, облегчённо выдохнешь клуб дыма… лепота. Я тогда, как и многие, «Беломор» фабрики Урицкого предпочитал. Туда кубинский табак добавляли. А ещё, с местечковой гордостью, предлагал, если были, конечно, ростовские «Беломор» и сигареты «Наша марка». В роте, кроме меня, учился ростовчанин Серёжа Дождёв. Сергей Николаевич. Всегда делился со мной, как с земляком, передачками с малой родины. Если быть точным, трудно утверждать, что Серёжа учился. Скорее, образование получал: у него за плечами уже была ростовская мореходка и опыт помощника капитана на танкерном флоте. Понятно, что Додику многие наши заботы детскими казались. А на третьем курсе он и вовсе на заочное перевёлся. Чтоб штаны об парту не протирать.

Трёп в бытовке продолжался часами. Время от времени в голову с толикой отрезвляющего холодка лезла мысль, что пора завязывать отвлекаться и начинать зубрить, да только подумать и сделать – это два разных понятия. А тут ещё кто-нибудь вдобавок гитару в бытовку принесёт… считай, пропал день. А, ерунда. Зато ещё два остались.

Завтрак, обед и ужин – святые мероприятия в бурсе. Строем. Всей ротой. Тогда считалось ЧП, если какая-нибудь рота в столовую не пошла. Теперь, кажется, никто за этим не следит.

Тогда и сейчас. Сорок лет разницы, ребята.

Во время сессии режим в бурсе был облегчённым. Нет, распорядок соблюдался. Утреннее построение, вечерняя поверка, развод наряда – это естественно. Вот только командир в ротном помещении бывал пореже, да и дежурные офицеры заходили не так часто, давали послабление: сами в прошлом курсанты. Но уж если им попадёшься… я как-то из окна роты (третий этаж, между прочим) при обходе начальника организационно-строевого отдела в сугроб сиганул, здраво рассудив, что лучше травма, чем пять нарядов вне очереди. Ничего, дуракам везёт. Жив-здоров матрос Петров.

Вспомнилось, какими глазами я смотрел в 1974 году, после пяти внеочередных нарядов, на преподавателя высшей математики Мищенко, расписывающего доску «логарихмами». Взял карандаш и под впечатлением от увиденного наваял:

Правила игры «в математику» воспринимаю возмущённо до сих пор, хотя логику понимаю.

Наряды вне очереди – штучка позаковыристей математики. Так что сиганул из окна я тогда ни капли не задумываясь.

В общем, если хочешь какого-нибудь разгильдяя во время сессии найти – смело иди к нему в роту. С большой вероятностью он там тусуется. С утра до вечера.

А вечером, когда лягут сумерки, в роту возвращались правильные хлопцы, отсидевшие день в библиотеке. И чувство голода тоже возвращалось. Растущий организм жрать требует. Очень. Хлеб – из столовой. Всё остальное надо организовать. Надеюсь, многие заваривали чай в трёхлитровых банках? Нет? Нуууу… Нормальных, магазинных кипятильников у нас не было: дорого. Расточительно. Для приготовления чая достаточно было куска провода и спиральки для открытых электропечек, порождения могучей мысли советских инженеров. Ну, вот. Делов на копейку. Кипяток поспевал буквально мгновенно. В банку с ним засыпали полпачки грузинской заварки (чай чёрный, байховый №32) и наслаждались нехитрой снедью из ближайшего магазина, притулившегося рядом с бурсой.

В тот раз за продуктами бежать выпало мне. Не знаю, какой чёрт дёрнул, но я не надел ни шинели, ни шапки. Как был в брезентушной робе, так и пошёл. Да ещё и проверять на выносливость себя вздумал: шёл медленно, словно прогуливаясь. Ветер, и тот был умнее меня: полпути пихался в спину. Мол, давай, пошевеливай копытами, замёрзнешь ведь, дурачок. Были б мозги, может, и прислушался. Но где ж их взять. Нету. Единственное, чем всегда могу поделиться хоть с толпой народа, так упрямством. И поэтому я не шёл, а еле волочил ноги. В магазине задерживаться не стал. Быстро купил, рассчитался и – опять на улицу. А там, как принято – вразвалочку. Ни дать, ни взять, матрос по набережной Анапы в июле променад устроил. Кому что доказывал – до сих пор понять не могу.

Попили чая, прогорланил на вечерней поверке «Я!», лёг спать. Ночью кошмары снились. Мне очень часто, когда заболеваю, снится какая-то белесая пузырящаяся масса. Тогда тоже она была. Утром очнулся – встать не могу: озноб, слабость и голова кружится. Завтрак провалялся. А в обед попросил Вовку Васильева, он меня в медсанчасть доволок. Как делали рентген – помню слабо. В тумане. Помню только, что меня пристраивали к аппарату, а я сознание терял, падал. Хлюпиком, в общем, на проверку оказался. Вердикт: воспаление лёгких, койка в лазарете. И последний экзамен, до которого трое суток. Или того меньше.

Этим последним экзаменом была теоретическая механика. Вот уж в чём я ни бум-бум, так это в механике. Особенно в теоретической. Лежу, в конспект пялюсь, стараясь сфокусировать взгляд. Временами в сон проваливаюсь. Учу, в общем. В усиленном режиме. Очень в Таганрог хочется. До нема спасу. Там – детство. И первая любовь. Нет, неправильно сказал. Тогда правильно звучало: единственная. Тогда… тогда наивно казалось: лечу к той, что скоро будет женой. Да и вечное счастье тоже не за горами. А это, согласитесь, весомая причина. И не только для учить. Улететь-то я всё равно бы улетел, невзирая на результат экзамена, так чесалось. И упрямый я, помните? Но кому нужны лишние заботы? Да и срок учёбы курсантом в армии не засчитывают. Э-хе-хе…

На экзамен пришёл в больничной пижаме. Не знаю, что сыграло решающую роль, скорее, жалость. Мне поставили тройку, я смылся из лазарета, выправил отпуск и умчался собирать чемодан. Если разобраться, собирать не особо было чего. Так, дорожные пустяки и сувениры, не стоящие внимания. А вот факт, что я, не долечившись, уехал, икается мне различными осложнениями всю оставшуюся жизнь. Всё же хлопец я, как говорят, с пионерским приветом. А разве я один такой, если подумать, а? Больше никто в никуда никогда по первому зову не мчался? Так или иначе, случилось то, что случилось.

Самолёты летали, да. Грех жаловаться. Только нерегулярно и не всегда. Зато высоко. Хоть и с промежуточными посадками. Мой вот в Толмачёво посадили. Так в Новосибирске аэропорт называется. А пока до Новосибирска летел, познакомился с попутчицей. Компанейская девушка. И всё при ней. И тоже в Ростов летела.

Вы муравейник видели? Аэропорт, особенно тогда и особенно зимой, почти то же самое. Что запомнилось, так это сибирские морозы. И новое ощущение: если в себя носом воздух на улице потянуть, ноздри слипаются. А у меня ещё тогда и глаза слипались: спать хотел очень. Да и слаб был. Если честно, то и стоял, подрагивая, и соображал туго.

Рита, попутчица, меня в оперу потянула. А я там от тепла разомлел и уснул. Конфуз. Вот такая вот «Пиковая дама» получилась. Уж полночь, значит, близится. И Герман задремал.

Нет, не буду об этом писать. О многом и обстоятельно хотел рассказать. Не хочу. Долго собирался, но, видать, сборы впустую. Тот кусок жизни я крепко постарался забыть. Сделал сам себе аборт. Выскреб, что смог. Тщательно, не жалея. Иногда только всё равно что-то прорывается. Как фантомные боли отнятых конечностей. Нарезкой.

Ремонт дома, где когда-то жил. Зима ведь. Самое время. Отца с его новой женой временно переселили в маневренный жилой фонд, в какую-то невзрачную халупу. Пока нашёл… В квартире пахло газом, теплом и детскими пелёнками чужого для меня и самого родного отцу ребёнка. Наверно, тогда я впервые попробовал пить «по-взрослому».

Недосмотренный «Романс о влюблённых». Я – в шинели, она – маленькая, худенькая. Как в том кино. Пробираемся на выход. Половина зрителей смотрят на экран, половина – на нас. Всё глупо, всё гротескно. Всё впустую. И никакого отклика, ни капли понимания.

Головная боль от выпитого. Сквозняки электрички в Ростов. Невнятные объявления остановок. Разбитость. Необоримое желание спать.

Раздвоение, растроение, расслоение, растворение. Какое уж тут настроение.

Каждый раз, возвращаясь в Таганрог, ищу себя. Иногда, если получается, я счастлив.

Спасибо за воспоминания, Виктор Викторович, но – нет.

Очень молодой специалист

Интересно вспомнить свои впечатления на тот момент, когда закончил училище. Всё, позади защита диплома, сжигание чучела курсанта, банкет, на который пригласили всех-всех-всех, распитие пива из тех пяти бочек, запасливо закупленных на «послебанкетный» день…

Начальник училища на банкете – начальнику ОРСО, полковнику Пивоварову, с ехидцей, (видимо, успели донести стукачи):

– Константин Игнатьевич, а почему Вы не докладываете, что пятая рота закупила пять бочек пива и утащила их к себе на пятый этаж, в ротное помещение?

– Товарищ начальник училища! Разрешите доложить: пятая рота купила пять бочек пива и пронесла их себе в ротное помещение. Пусть теперь и у Вас голова болит! – чёткий поворот «кругом», и Костя уходит к своему столику. Костю любили, уважали и побаивались все курсанты. Полковник был строг, но справедлив. Вероятно, из всего руководства только его курсанты, перешёптываясь между собой, звали Костей и не лепили к этому имени никаких обидных прозвищ. Костя. Просто Костя. С гордостью.

На первом курсе Костя вытаскивал сачков из-под кроватей, рвал и выкидывал в окно неуставные вещи, которые он находил во время проверок в кубриках, щедро раздавал по пять нарядов на службу, отсылал на самые грязные работы. Его любимый наряд – в кочегарку. Работа там была, как в аду. Нужно было лопатами всю смену кидать уголёк в топки. Над топками на когда-то, ещё до нашей эры, белёной стене, курсанты большими буквами углём же вывели: «Спасибо тебе, дорогая страна, за наше счастливое детство!». На обед «кочегары» шли последними, увазюканными, как черти. Проходя мимо Кости, тянулись и старались показать, что «нам всё до балды», но глаза устало и испуганно бегали.

– А, вот и негры! – приветствовал нас Костя. Тогда ещё слово «негры» было совсем не обидным, так же, как и слово «голубой», выражающее только цвет и не более, а сочетания «афро-африканцы» и в помине не было.

На пятом и даже шестом курсах Костя один мог построить роту до единого человека и негромко, не повторяя дважды, раздавать приказы, проверять внешний вид:

– Товарищ курсант, сегодня же подстричься и доложить мне! Иначе я расстроюсь, объявлю Вам пять нарядов и буду дрючить Вас до Вашего душевного просветления. Как поняли? Повторить!

– Есть подстричься, а не то Вы расстроитесь…

Следующий, послебанкетный день. Ротное помещение, вдоль центрального прохода расставлены столы и бочки с пивом. Собралась почти вся рота, бражничаем, поднимаем тосты за тех, кто нас учил, кто с нами мучился и, естественно, за море. Всё, «у целом», чинно-благородно, если считать пьянку ритуалом. В канцелярии беспокойно мечется командир, посчитавший своей обязанностью приглядывать за нами, дабы чего не вышло. Он у нас не первый. До первого ротного командира он во многом не дотягивал. Был мягок, что в те годы считалось слабостью, и непоследователен. Имел кличку Шплинтус и жидкий авторитет.

Первый командир, Николай Сергеевич Гончаров, капитан третьего ранга, гуляка, пьяница и человек с феноменальной памятью и хваткой, перевёлся в Новороссийск, в то время, когда лично дорогой Леонид Ильич Брежнев распорядился там открыть высшее морское училище.

Распахивается дверь, в роту входит Костя. Старшина зычно командует: «Рота, встать, смиррнааа!» – и строевым из-за стола идёт к полковнику.

– Товарищ полковник! Пятая рота, согласно традиции, отмечает последний день пребывания в училище. Старшина роты – курсант Будрис. – Лёха вытягивается во фрунт.