Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2

По утрам надо мною пролетают самолеты. Они идут вереницей, как весенние птицы. Я научился по ним отмерять время, до которого мне, если честно, нет никакого дела. Время существует для тех, кто ежедневно, ежечасно отмеряет свой жизненный путь на дороге, отмеченной особыми знаками. Тут есть любые знаки – и запретительные, и предупреждающие и разрешающие. Запретительных знаков больше. И потому всем вам приходится плестись в общем потоке, соблюдая правила и рискуя быть оштрафованными за их нарушение. В роли инспекторов ДПС и судей выступают общепринятые понятия, рожденные шкалой человеческих ценностей. Но это не те ценности, ради которых стоит давить на тормоза. Вы сами придумали себе этот кодекс. Нарушение его статей грозит самым страшным для вас наказанием – оказаться не таким, как все. Я давно уже оставил свою машину на обочине – путь берет ее, кто хочет. И теперь передвигаюсь по тропинкам и проселкам пешком. И нет больше никаких правил и ограничений.

Очередной самолет делает сейчас разворотный круг, заходя на глиссаду читинского аэропорта. По завыванию турбин я узнаю продукт отечественных авиастроителей – Суперджет. Он везет из Иркутска мелких бизнесменов, родителей солдат, служащих в Забайкалье и сотрудников региональных компаний. В Суперджете нет бизнес-класса. Там тесно, неуютно, и отдает казенщиной благоустроенной казармы.

А вот с легким жужжанием разворачивается малютка Л-410. Он летит из Красного Чикоя. Эта воздушная маршрутка несет в своем небольшом брюхе всего 20 человек. Среди них – студенты читинских ВУЗов, чьи родители способы купить билет за две с половиной тысячи рублей, несколько будущих пациентов городских больниц, предприниматели, торгующие по-черному лесом, и два – три чиновника, включая депутата краевого Заксобрания.

После Л-410 надо мной разворачивается зеленый, как молодая саранча, «Боинг» компании S7. Турбины «Боинга» почти бесшумны. Он летит из Москвы, и тут еще более разношерстная публика. Возможно, в бизнес-классе сейчас ждет посадки очередной гламурный политтехнолог с манерами тайного извращенца. Его выписал губернатор нашего региона для раскладки очередного пасьянса. Впрочем, мне это не интересно. Вереница утренних рейсов прошла. А значит, пора собираться в город.

Я живу на правом берегу реки. Звучит красиво, и даже романтично. Но это пока вы не увидели мое жилье. Так заходите в гости и посмотрите! Шучу. Я никого не хочу видеть у себя в гостях. Я очень долго создавал свое жилье, замаскированное от внимания представителей человеческого сообщества по всем древним правилам науки отшельников. Я расскажу о своем жилье, если вам интересно. Мое жилье стоит вдалеке от памятников природы и прочих объектов, до которых охочи все еще сохранившиеся в наши дни немногочисленные туристы. Тут нет скал, пещер, минеральных источников. Нет здесь и мало-мальски удобных дорог, по которым вы можете приехать сюда в выходной день, чтобы разорвать тишину аудиосистемами своих машин. Потому здесь не орут надсадными голосами про лагеря и братву доморощенные певцы понятий, и не бомбит басами дискотечная какофония. Здесь нет мест, чтобы жарить на огне вымоченную в уксусе свинину, и мыть машины на берегу. Словом – вам тут нечего делать.

Мое жилье – это землянка, выкопанная на крошечном пятачке среди сплошной стены сосен. Внизу течет Ингода – это моя летняя баня. В полукилометре, в распадке, бьет ключик – это источник питьевой воды. Землянку нельзя обнаружить даже с расстояния в два десятка метров – случайный свидетель все равно обогнет заросли багульника, и пройдет ниже. Правда, за два летних сезона я не видел тут ни одного человека.

Землянка похожа на благоустроенную могилу улучшенной планировки. В ней я похоронил свое прошлое, и, пожалуй, будущее. Чуть приподнимающаяся над поверхностью земли крыша тщательно покрыта дерном, усыпанным многолетней хвоей. Вход скрывает обширный кустарник. Крышка-люк, открывающая вид на пять ступенек вниз, и дверь, тоже покрыта дерном. И даже два вентиляционных отверстия, сделанные из обрезков стальных труб, замаскированы старыми, пустыми внутри, пеньками.

Внутри темно, сухо и спокойно. Стены землянки я забрал жердями сухостоя. Ими же выложил и пол, устелив его затем мхом и хвоей. Здесь существует минимум необходимых приспособлений для функционирования человеческого организма, привыкшего довольствоваться необходимым, а не достаточным. Нары, шириной чуть меньше метра, собраны из того же сухостоя. Щели я законопатил мхом, и покрыл ложе кусками брезента, прихваченного на ничьей даче. Нары укомплектованы надувным матрацем и спальным пешком. Рядом – столик, сработанный из листа фанеры. Фанеру я тоже принес с заброшенного участка. На другой стене я устроил полку для запасов и домашней утвари, а ближе к входу сложил из камней печку. Дымоход – бывшая водосточная труба (принес из города), выходит в отверстие потолка. Оно тоже замаскировано. У меня есть керосиновая лампа, и запас свечей. Но я пользуюсь ими редко – весь день я провожу вне землянки, а спать ложусь сразу после захода солнца. И поднимаюсь до его восхода. Такой ритм жизнедеятельности согласован с самой природой. Он необходим для меня.

Теперь вы вправе спросить – кто я такой? Нет, я не отшельник, не религиозный фанатик, не беглый солдат, или заключенный. Моих данных нет ни в одном уголовном, или розыскном деле. Меня вообще нет для оставшегося в прошлом мира общепринятых правил бытия. Я – бомж. Но я не обветренное морщинистое краснолицее существо, воняющее продуктами жизнедеятельности, с грязными ногтями на заскорузлых пальцах, с клочковатой бородой и воспаленными глазами. Я не ношу обноски с помоек, не выпрашиваю у вас мелкие деньги у супермаркетов, и не стою с коробочкой у многочисленных сегодня культовых сооружений. Я живу по личному кодексу, в котором нет этих атрибутов. Я – другой бомж.

Я не буду врать вам, рассказывая, что стал им осознанно, по собственной воле уйдя из вашего мира. Нет, этого не было. Я стал одной из сотен тысяч особей, попавших под действие неотвратимых законов возмездия, карающих тех, у кого не нашлось умения выжить по заданным правилам. Но, попав под эти законы, и потеряв все, я неожиданно ощутил свободу. Она оказалась горькой на вкус, как отвар из полыни, но несла запах простых и вечных истин. И теперь ничто не съедает меня изнутри – ни страх, ни зависть, и не ежедневная оборонительная война за свое место на ступеньке социальной лестницы. Я не плачу по кредитам, не плачу за сотовую связь, за интернет, за коммунальные блага. Ни одной копейки не уходит от меня на пропитание класса хищников со ступеней, расположенных выше. Я сам себе хозяин, и теперь уже не представляю другого способа существования. Ведь я – другой бомж…

Я не хочу сейчас рассказывать в подробностях о том, как все произошло. Два с половиной года назад я еще назывался менеджером среднего звена, имел доходы, которым сегодня позавидовало бы большинство из вас. Я занимал кабинет в офисе одного из крупных предприятий этого города, снимал хорошую квартиру, и внешне соблюдал правила окружающего мира. Но и тогда я уже был один, и стена отчуждения каждый день, по кирпичику, вырастала между мной и вами. В конце концов, я стал битой картой в игре, затеянной теми, от кого зависло мое пребывание в социуме. Я бы мог остаться в этой колоде карт. И, после очередной перетасовки, возможно, стал бы козырной картой. Но мне не хотелось ощущать прикосновения к моему «я» чужих равнодушных рук игроков. Потому я выпал из игры. И теперь я – бомж. Но я – другой бомж.

Утренние рейсы закончились. К этому времени я уже вскипятил чайник, заварил «Геркулес», бросил в него пару ложек тушенки, затем выпил из оставшейся у меня от прошлой жизни фарфоровой кружки чаю с молодыми листьями земляники. Такой завтрак даст мне возможность не устав, добраться до города. Идти предстоит почти пятнадцать километров по тропкам вдоль берега реки, а потом выбраться на пригородное шоссе. Там, если повезет, можно остановить грузовик или случайного дачника. Мой внешний вид не вызывает подозрений. На мне – вполне приличного вида камуфляжная одежда, туристические ботинки, и бейсболка цвета хаки с длинным козырьком. Я коротко стрижен, и всегда выбрит. Со стороны я кажусь туристом – одиночкой, или таким же дачником, какие едут по пригородному шоссе. Никто из них и подумать не может, что я – бомж.

В городе у меня есть несколько простых задач. Их решение позволит мне обеспечить существование на несколько дней, возможно – на неделю. Другие временные промежутки для меня отсутствуют. И это – нормально.

Сегодня мне повезло. Меня посадил в свою бежевую «шестерку» старик в белой матерчатой кепке. У него – длинные стальные зубы и на фалангах пальцев руки, лежащей на руле, синие знаки «1», «9», «5» и «?». Судя по цифре «5», он на самом деле еще не старик – но это только по году рождения. Выглядит он старше. Сегодня в нашей стране большинство мужчин, представляющих низшие сословия, становятся старцами уже после 45 лет. Основные факторы – плохое питание, изматывающий быт, и отсутствие спокойной уверенности в своем «завтра». Всю дорогу до города старик монотонно ругает власть. Я молчу, иногда кивая, и соглашаясь невнятными междометиями.

– От раньше хоть как было? От ты знал, что булка хлеба серого как стоила 18 копеек, так и будет стоить. Ну, там макарошки, мука, сахар, консервы – все копейки стоило. С голоду уже не подохнешь. А щас-то чо делается? После Нового года цены как с ума сошли. Все разворовали. Жизнь, как говориться, бекова – нас гребут, а нам некого. Тебя где высадить?

Я выхожу из пахнущей потом и немного навозом «шестерки» на Острове. Теперь мне надо пересечь лабиринты из старых бараков, чтобы подобраться к безлюдным пространствам заброшенного огромного прирельсового хозяйства. Когда-то тут копошилось множество человек, работая на продуктовых складах. На старом здании из красного кирпича еще уцелела старая вывеска «Меланж». Значит, когда-то, в прошлом веке, тут складировали яичный порошок, распределяемый затем по разнарядке читинским предприятиям и организациям. Порошок поступал из Америки.

Здесь, среди этих развалин, я нашел целое месторождение металлолома. Это были чугунные гирьки и противовесы – их, очевидно, использовали на весах во времена распределения меланжа. Несколько дней я потратил на то, что бы стаскать найденные сокровища в забетонированную яму, скорее всего – остаток бывших подземных коммуникаций. Сверху я замаскировал ее хламом и даже бросил полуразложившийся и мумифицированный труп собаки. Теперь никто из бомжей и других охотников за бросовым металлом не догадается об этом схроне.

Чугун – самый дешевый металл. Но мой чугун в хорошем состоянии, мало тронутый ржавчиной, так как хранился в деревянных зеленых ящиках, похожих на ящики из-под снарядов. Потому за двадцать килограмм – нести больше уже тяжело, и может не выдержать рюкзак – мне дадут сегодня примерно 1000 рублей. Я извлекаю из тайника гирьки, маскирую яму – тут остается изделий примерно еще на пять ходок, снимаю рабочие рукавицы, и выбираюсь с территории безлюдных пространств. У меня есть еще один тайник – со стальными железнодорожными башмаками. Они стоят дороже. Но носить их неудобно. Это мой НЗ.

На выходе я сталкиваюсь с тремя бомжами – они тащат стальные ржавые арматурины. Бомжи видят мой, явно тяжелый, рюкзак, и смотрят на меня злобно. Но я не похож на бомжа, и потому они помалкивают.

Чугун я сдаю перекупщику, ведущему дела в ограде собственного дома. Это молодой, неторопливый, и даже полусонный мужик в неизменном спортивном костюме и кирзовых сапогах. В ограде у него склад металлолома. Тут же приткнулся прямо к бревенчатой стене маленький грузовичок. По ограде ходят грязно-белые куры. Из сарая слышится похрюкивание свиньи. Сам дом явно остался от предков – он старый, почерневший, но вполне еще крепкий. Перекупщик знает меня давно. Потому он просто на глаз определяет вес чугунных изделий, и выдает мне две с половиной сотни рублей.

– Медь бы искал. Или алюминий. Ну, нержавейку, накрайняк. И тебе хорошо, и мне.

– Ладно. Буду искать.

– Если свинец будет, тоже сразу тащи. Можешь целиком аккумуляторы, – он непроизвольно кивает в сторону навеса. Там, под старым одеялом, у него прячутся явно ворованные аккумуляторы. Они уже сегодня исчезнут в цепочке посредников, ведущей в Китай.

Теперь мне надо торопиться на другой конец Большого Острова. Я иду по совсем деревенским улицам. Тут бродят коровы и телята. В овраге, заваленном мусором, играют в войну дети. Дорога блестит на солнце от битого стекла. Мужик в брезентовых штанах и тельняшке катит алюминиевый бидон на тележке. Из крышки выплескивается вода, и собирается на дороге в выпуклые кляксы, моментально обрастающие шерсткой из серой пыли.

Деревня кончается у магистральной улицы. У обочины, в белом металлическом павильоне, приютилась забегаловка «Лола». Так зовут жену хозяина забегаловки. Я его никогда не видел. В забегаловке работает бывший учитель математики Далер, его жена Овадан и сын Толиб. Однажды, забредя сюда перекусить, я помог Далеру выставить трех, насосавшихся пива подростков, косящих под блатных авторитетов. Так мы и познакомились. Теперь Далер дает мне возможность заработать здесь полноценный обед, и кое-какие припасы с собой. Они справляются и сами, но Далеру понравилось то, что я немного говорю на его родном языке – выучился в армии. И теперь эта харчевня для меня – один из способов выживания.

Когда я пришел, Далер самозабвенно разделывал мясо на обширном столе, крытом листом из нержавейки.

– Салам алейкум, Далер!

– О! Ваалкейкум ассалам!

– Чи хел? ( Как дела?)

– Хамаи хуб аст, ба шарофати Худо. (Все хорошо, благодаря Аллаху). Ое хохий? (Есть будешь?).

– Рахмат (спасибо). Сперва поработаю.

– Ну, тогда собирай коробки, вынеси их и сожги.

Потом я помогаю мыть баки, кастрюли, протираю полы из серого, под мрамор, линолеума в обеденном зале. Народу пока нет. В финале Далер кормит меня лагманом, котлетами с пюре, салатом, и дает с собой теплый сверток с чебуреками. Мы еще немного болтаем о разных пустяках, и я отбываю.

На обратном пути, прежде чем углубиться в лес, я захожу в огромный и несуразный магазин, где товары хранятся прямо в ящиках, как на складе. Здесь самые низкие цены в городе. Я покупаю чай, муку, пару банок тушеной курицы, и три упаковки лапши. Этого набора мне хватит на неделю.

Я добираюсь домой уже не торопясь, и не останавливая попутки. Спешить некуда. Меня никто не ждет, и мой дом нужен мне только для сна. Я прихожу вечером. Разгружаю припасы, переодеваюсь в маскхалат, который служит у меня домашней пижамой, беру полотенце, мыло, и спускаюсь с крутого склона к реке. Всякий раз я иду немного другим путем, чтобы не натоптать тропинку – ничто не должно обращать на себя внимание случайных людей, и выдать мое убежище.

Вода в реке еще холодная. Но муть после ледохода уже прошла. Я раздеваюсь, быстро заныриваю у берега, выскакиваю, намыливаюсь с ног до головы и опять окунаюсь. Потом яростно растираюсь полотенцем. Затем одеваюсь, и стираю белье. Эту процедуру я исполняю каждый день, как фанатик – религиозный ритуал. И потому сохраняю в себе отличие от большинства бездомных существ. К тому же соблюдать гигиену – необходимое средство избежать болезней. Ведь лечится мне, в случае серьезного недуга, будет нечем. По этой же причине я не пью и не курю. Я же говорил вам, что я – другой бомж.

Мой день заканчивается ужином, состоящим из чая и чебурека. Остальные изделия из теста и мяса я прячу под нары. Я выкопал там полуметровую яму, и на ее дно уложил куски льда, затем речную гальку, и сверху – хвою. В таком «холодильнике» еда может храниться три–четыре дня. Ледник я закрываю крышкой из обрезков досок. Когда-то они были забором заброшенного дачного участка.

Жизнь обычного бомжа коротка из-за отсутствия возможности нормального сна. Пресловутый свежий воздух, и пребывание на нем в данном случае играет совсем не на пользу здоровью. Постоянное противоборство со стихиями и невозможность полноценного отдыха – главная опасность для бездомного человека. Все ресурсы тратятся на поддержание нормального температурного баланса. Даже голод не так страшен, как невозможность выспаться. Прибавьте сюда различную отраву, которую бомжи заливают в себя для получения обманчивой возможности расслабиться, и вы получите в итоге формулу близкой мучительной смерти. Но ведь я – другой бомж. При этом я вовсе не стараюсь специально продлить свою жизнь, потому, что считаю ее значимой. Она значима лишь для меня, как цепь связанных событий и мне просто интересно – чем все закончится? Но сам я отношусь к себе, как к случайной биологической единице. Еще в прошлой жизни меня всегда смешили потуги большинства людей, знакомых мне, обозначить свое бытие как важное и необходимое миру. При этом вся значимость определялась стандартным набором ценностей, которые на самом деле нивелировали их до уровня однородной массы. Но я вовсе не собираюсь судить кого-либо из них. Я не имею никаких на то прав. Всякий сам выбирает себе и дорогу, и набор ценностей. И остается прав – в своей системе координат. Для жителей покинутого мной мира я являлся совершенным нулем. Меня просто не было. И вряд ли уже обо мне кто-то вспоминал. Меня просто списали из всех реестров, как пропавшего без вести, и занесли в списки естественных убылей общества. И это было правильно, и честно. Поэтому на душе у меня легко и тихо. Я беру свечу, помещенную в длинную консервную банку с прорезями – это мой переносной светильник. При этом свете чищу зубы, забираюсь в землянку, переодеваюсь еще раз – на сей раз в нательное трикотажное белье, и запаковываюсь в спальный мешок. 878 день закончен.

Но если вы подумаете, что я мгновенно засыпаю после утомительной дороги, то ошибетесь. Для меня такая дорога уже давно не утомительна. Мое тело привыкло к ней, оно приспособилось воспринимать такую нагрузку не более, чем ваши тела воспринимают поход в соседний магазин за пивом. Потому я лежу в своей обустроенной могиле, в совершенной темноте, и почти в полной тишине. И тогда наступает время воспоминаний. Пока я не научился избавляться от них…

Воспоминание первое

В сарайчике очень интересно. Инструменты, приборы, старый мотоцикл, и даже небольшой телескоп. У маленькой циркулярной пилы склонился мой дед. Он точными движениями распускает доску. Мне шесть лет. Я, не отрываясь, слежу, как из доски получаются белые свежие планки. Они пахнут чем-то заманчивым.

– Деда, а если палец попадет в пилу, она его отпилит? – с некоторым опасением спрашиваю я. Диск пилы кажется мне страшным.

– Конечно, отпилит. И палец, и руку, и даже голову может отпилить. Запомни раз и навсегда – инструмент надо уважать. А чтобы его уважать, надо знать, как им пользоваться. Потому запомни и вот еще что – если ты не знаешь, как им пользоваться – никогда не бери инструмент в руки. Обещаешь?

– Обещаю!

Чуть позже свежие планки под руками деда превратились в коробчатую конструкцию. В это время я вырезаю из тонкой гофрированной цветной бумаги большие прямоугольники. Бумага очень капризна, и края получаются волнистыми.

– Не торопись! – говорит дед. – Вот тебе еще одно правило – работая над вещью, представь, что ты сапер, и разминируешь, например, мост. Одно неточное движение – и все, от тебя ничего не осталось.

– Деда, а ты сколько мин сломал? – спрашиваю я, прекратив резать бумагу.

– Надо говорить – обезвредил. А кто ж их считал?

– Ну, больше ста?

– Больше, больше.

В это время со двора раздался голос бабушки:

– Руслан! Отец! Давайте обедать!

Дед распрямился, потер поясницу, отряхнул брюки, и сказал:

– Пойдем. Обед по расписанию.

Обед проглатывается мной мгновенно – мыслями я уже опять в сарайчике. Скоро произойдет то, ради чего мы с дедом работаем с самого утра. Бабушка ворчит, что б я не хватал еду, как собака. Дед обедает вдумчиво, и посмеивается надо мной. Наконец, я выбираюсь из-за стола, и несусь в сарайчик – дорезать бумагу. Приходит дед, и начинается волшебство. На моих глазах бумага и рейки превращаются в легкую трепещущую конструкцию. Сейчас, как обещает дед, она вот-вот преодолеет земное притяжение. И дед не обманул. Мы несем змей на поле. Оно начинается сразу за калиткой. Дует устойчивый весенний ветер. Я держу змея за края. Дед с неожиданной для пожилого человека резвостью бежит по тропинке среди вскопанных картофельных участков. Я отпускаю змея, и он набирает высоту. Но тут же падает.

– Деда! Он сломался? Он не полетит?

– Полетит! Куда он денется? – дед внимательно осматривает змея. – А, все ясно. Центр тяжести не там.

– А что такое центр тяжести?

– Это, сынок, точка, равновесия. Вот когда ты едешь на велосипеде, ты не падаешь. Хотя колеса узкие. А почему?

– Равновесие! – догадываюсь я.

– Точно! Вот и у змея должно быть равновесие, что бы потоки воздуха поднимали его со всех сторон одинаково. А ну, найди камешек небольшой.

Через некоторое время змей уверенно набирает высоту. Вот он уже совсем маленький. Это первое чудо полета, случившееся на моих глазах, и к которому я оказался причастен.

– Держи, но осторожно и крепко. Иначе он улетит, – дед передает мне надетый на круглую гладкую палку моток ниток. Я, не дыша зажимаю ее в ладонях. Руки ощущают живое натяжение, и легкие толчки.

– Деда! Он как будто живой! – радостно кричу я.

– Может, и живой, – улыбается дед.

Сейчас я вспоминаю это, и вижу и деда и себя с высоты, на которую поднялся наш змей. Я вижу, как внизу стоят наши маленькие, запрокинувшие головы, фигурки. А за – нами поля, леса, города – и весь остальной мир. И только теперь ко мне приходит сон. В уже него не помещаются воспоминания о том, как я, много лет спустя, по-настоящему увидел землю с высоты, под своими ногами.

На несколько дней я стал освобожденным от необходимости ходить в город. Что делаю я в такие моменты своего бытия? Иногда записываю в толстую, немного разбухшую от сырости тетрадь, историю моего жизненного пути. Это не законченные произведения, это просто хронология событий, которые или повлияли на траекторию пути, или просто навсегда осели в памяти нерастворимым осадком. Я и сам не знаю, зачем это делаю. Наверное, просто от избытка времени, обусловленного свободой от всего на свете. Но уж точно не из желания затем все это опубликовать в назидание потомкам. Слишком незначительная я величина, для того, что бы считать свой опыт интересным кому-либо еще. Наверное, просто сидит во мне та самая жажда чистого листа, о которой говорил какой-то древний писатель. Тетрадь уже кончается, и надо запланировать в следующий раз покупку новой. Я знаю один магазин, где вся канцелярия стоит невероятно дешево даже в это сумасшедшее время, когда ценники в магазинах изменяются со знаком плюс чуть ли не два раза в день.

Вот еще один плюс моего образа жизни, и моего пути. Я свободен от всенародной массовой истерии по поводу очередного кризиса. Мне ни к чему с выпученными глазами в сотый раз мусолить тему всеобщего окончательного разорения. Да и не с кем ее мусолить, чему я спокойно рад. Труднее всего сейчас приходится тем, кто смог в короткий период призрачного благоденствия обрасти жирком и обзавестись привычками, основанными заданным уровнем благосостояния. Теперь всеми ими правит ледяной ужас перед грядущими лишениями. Рушатся устои, наступает изменение сознания, в нем поселяется понимание собственной ничтожности. Все это приведет к сваливанию в штопор, имя которому депрессия, неврозы, и алкоголизм. Наступает вынужденный великий пост, переживут который далеко не все.

Вы скажете, что меня тоже не минет чаша сия, хотя бы потому, что и я, пусть краями, но завязан на систему распределения материальных ценностей. И ошибетесь. Даже если у меня перестанут покупать добытый металлолом, и ни в одной забегаловке не станут кормить за помощь по хозяйству, я все равно выживу. Как? Рассказывать об этом долго и, наверное, неинтересно для вас. Потому скажу только одно – пока еще существует замкнутая экологическая система под названием «тайга», я буду жить. Потому, что я – другой бомж.

Когда надоедает заполнять тетрадные листки лезущими из меня воспоминаниями, я отправляюсь исследовать дальние территории, с каждым разом увеличивая радиус перемещения. Таким образом, порой мне достаются нетронутые ягодники, грибные места, поляны с полезными растениями, и еще много чего. Однажды я наткнулся на непонятно почему, брошенную стоянку не то туристов, не то браконьеров, не то еще кого-то. Я так и не смог прочитать по следам и приметам, что же тут произошло. На небольшом участке, среди мелкого юного соснячка, уместилась брезентовая палатка, а в ней – рюкзак, до отказа набитый консервами и полуфабрикатами типа лапши и обезвоженной картошки. Два дня я со склона горы наблюдал за этим местом. Но никто так и не пришел за своим имуществом. Принес я к себе отсюда еще и топор, котелок, моток капронового шнура, фонарик и фляжку. И по сей момент не могу я понять – что же там произошло? Может, это было убежище какого-то беглеца, пойманного при вылазке в обитаемые места, или табор черных лесорубов, прихваченных лесниками? Не знаю. Первое впечатление почему-то нарисовало картину внезапного и бесследного исчезновения хозяев всего этого добра. И продукты были, судя по маркировке, свежими, и палатка почти новая, не в полной мере испытавшая разнообразие стихий. И свежего костровища рядом тоже не было. Был выложенный булыжниками очаг, но сверху его занесло хвоей. Так что огонь тут давно не разводили. Сегодня я иду как раз в те места. Быть может, мне опять повезет.