Большой план

После долгих раздумий автор всё же отнес это произведение к жанру любовного романа. Ибо азарт азартом, деньги деньгами, но… all you need is love. Впрочем, не будем забегать вперед.

– Воздержание – вещь опасная! Знакомая мне учительница французского языка Эрнестина Иосифовна Пуанкаре никогда в жизни не пила вина. И что же! На одной вечеринке ее угостили рюмкой коньяку. Это ей так понравилось, что она выпила целую бутылку и тут же, за ужином, сошла с ума.

Илья Ильф, Евгений Петров

«Золотой теленок»

Глава первая,

в которой главный герой удерживает равновесие

Граненый стакан был полон до самых краев. Олег Лапшин вздохнул и спросил со слабой надеждой на отрицательный ответ:

– Закуска есть?

Арсений Витальевич по прозвищу Шерхан округлил глаза.

– Обижаете…

Неуловимым движением он извлек из кармана джинсов тоненькую пластинку в фирменной обертке.

– Истинно мятный вкус.

Пить было надо, поскольку повод состоялся. Сборник статей ушел в печать сегодня утром – после того, как типография получила предоплату. Попало в него и несколько страничек за подписью Лапшина. Зачесть эту публикацию ему не успевали, но можно было выкупить за свой счет десятка полтора экземпляров и просто раздать на церемонии защиты.

– За будущего кандидата наук! – провозгласил Арсений Витальевич.

– За тебя! – по-свойски провозгласил Юлиан Кошечкин, третий член их узкого кружка.

В отличие от Олега, Юлиан защитился полгода назад, в декабре. Та процедура прошла точь-в-точь по графику. У претендента всё было готово гораздо раньше, но бюрократические проволочки помешали управиться досрочно. Юлиана, вообще, отличала манера выполнять работу быстро или очень быстро. Пока его товарищ кропал свою статью, Кошечкин успел написать и разместить в разных сборниках аж четыре текста.

Олег задержал дыхание и резко, до дна, опрокинул в себя содержимое стакана. Перед заходом на кафедру он купил и съел пирожок с ливером, что оказалось весьма кстати: натощак эффект оказался бы убойным. Тем не менее, от выпитой водки лица его собеседников утратили резкость. Сняв очки, Олег протер их носовым платком. Не помогло. По всему телу растекся жар, шея и затылок враз одеревенели.

– Хороший у вас, ребята, выпуск. Сильный, – рассуждал тем временем Шерхан, жуя мятную пластинку.

Лаборант кафедры отечественной истории был человеком мирным и смирным, абсолютно не склонным к хищничеству. Оба приятеля знали его с первого курса. Арсений Витальевич тоже учился на их факультете и тоже окончил аспирантуру. Но с диссертацией у него не заладилось. Текст не представил в срок из-за идеологических придирок: только что грянул Афганистан, и везде закручивали гайки. Остаться в вузе помог либерально настроенный заведующий. Перестройка не побудила Арсения Витальевича к продолжению научных изысканий. «Перегорел», – пояснял он.

Семьей он не обзавелся и на кафедре обычно просиживал от зари до зари. Знал буквально всё, что происходило в коллективе, всегда по-доброму откликался на просьбы студентов и аспирантов о помощи. Шерханом его за глаза прозвал другой молодой кандидат наук, остряк и балагур Борис Белкин. Как и Юлиан, Белкин выделялся энергичными манерами. Обретя первую ученую степень пятью годами ранее, он приближался к следующей. Нечто тигриное было им найдено, вероятно, во внешности бессменного лаборанта – точнее, в его пышных усах.

– Вы, Юлиан, далеко пойдете, – продолжал Арсений Витальевич.

Он ко всем всегда обращался на «вы», даже к первокурсникам.

– Ну, этого никто знать не может, – возразил Кошечкин, но было видно, что ему приятно слышать такое.

В дверь гулко стукнули. Шерхан, ничуть не утративший координацию движений, моментально убрал пустые стаканы в ящик письменного стола и крикнул:

– Да-да, войдите!

Дверь приоткрылась наполовину.

– Трофимыч тут, в деканате, – не переступая порог, предупредила Аня, лаборантка соседней кафедры археологии.

– Благодарю-с, – галантно ответил Арсений Витальевич.

Его личная система оповещения функционировала исправно. Сухого закона на истфаке не придерживались, но совсем неприкрытое распитие в рабочее время выпирало за рамки допустимого. Трофимычем между собой сотрудники звали профессора Калачева. Иван Трофимович вечно имел строгий вид, а в начале девяностых успел побыть народным депутатом. Его хождение во власть продлилось недолго, но добавило еще одну деталь к имиджу местного светила. Заведование кафедрой стало органичным продолжением для Калачева. Отечественную историю он действительно любил и привечал перспективную молодежь.

Кроме того, Иван Трофимович был научным руководителем Олега. Попадаться ему с ароматом алкоголя определенно не следовало. Вопросов, требующих обсуждения, к счастью, не накопилось, поэтому Олег вскочил с потертого массивного кресла еще, наверное, нэповских времен и живо откланялся. Водка действовала всё сильнее, из-за чего он едва не потерял равновесие. Помог стоявший рядом шкаф, за который удалось ухватиться. Шкаф, набитый всяческой документацией, опасно дрогнул на шатких своих ножках, но устоял.

– Позвоню вечером, – успел бросить вдогонку ему Юлиан. – Я тебе не всё рассказал.

По его лицу нельзя было ничего заподозрить, а жевательную резинку от Шерхана он дополнил своей. Да и позиции Кошечкина, кандидата наук и штатного преподавателя, считались куда более крепкими. В отличие от него, Лапшин пока мог лишь гипотетически надеяться на полставки. Насчет нее всё должно было проясниться после вузовских вступительных экзаменов.

Стараясь шагать максимально твердо и глядя прямо перед собой, Олег покинул тесноватый кабинет. Кафедра уже еле-еле умещалась на немногих квадратных метрах. Они достались ей, когда Лапшина только зачислили в детский сад. Участники общих заседаний ютились почти вплотную друг к другу, и вопрос о расширении поднимался регулярно. Ректор обещал всему факультету переезд в новый корпус на проспекте Победы, но строительство затягивалось.

– Привет! Далеко собрался?

– Привет, – ответил Олег, не снижая темпа.

Инна Седых, недавняя аспирантка, ныне ассистент кафедры истории средних веков, тоже стремилась покалякать с ним. В этом Лапшин был уверен на все сто. Между ними обозначалось подобие интрижки, так что Инне не терпелось расставить все точки над «и».

– Бежать надо. Завтра к вам заскочу, ладно? – добавил он и свернул в сторону боковой лестницы, подальше от деканата.

Голова стала полностью деревянной, а в желудке образовался тугой ком, настойчиво просящийся наружу. Олег едва успел домчаться до туалета, где его капитально вывернуло. «Пожалуй, пирожок с ливером», – решил он, кое-как умывшись холодной водой и вытираясь тем же носовым платком. Как обычно, бумаги ни в одной кабинке не нашлось.

Олег скомкал мокрый платок и засунул в карман пиджака. В туалете противно воняло хлоркой, из распахнутого узкого окошка под потолком неслись звуки улицы. На грубо выкрашенной стене красовалась наискось процарапанная гвоздем надпись: «Fuck физфак». Лирики традиционно не жаловали физиков. С тех пор, как одиннадцать лет назад он поступил в университет, здешние интерьеры остались точно такими же. Только лето восемьдесят шестого было жарче.

Тогда и началась реализация Большого плана. Именно так, с заглавной буквы, Олег именовал его даже в мыслях. Хотя к подготовке он приступил полутора годами ранее, став трижды в неделю заниматься с репетиторами. На семейном совете его выбор восприняли более чем прохладно. Папа с мамой упорно склоняли к поступлению в другой вуз, где была возможность подстраховать сына и на экзаменах, и на протяжении учебы.

Ларчик открывался просто: в этом институте преподавал сам отец. За два десятка лет он заработал себе имя и связи, которых вполне хватило бы для устройства беспроблемной карьеры единственного наследника. Свою кандидатскую Андрей Викторович защитил еще в середине шестидесятых и этим ограничился. Причину он в беседе с Олегом обрисовал уклончиво: были, мол, трения с начальством плюс интриги завистников.

– У тебя все данные есть, чтобы меня превзойти, – сказал он.

Насчет данных отец в принципе не преувеличивал. С малых лет Олег отличался прекрасной памятью. Научившись читать очень рано, он глотал и усваивал огромные объемы информации. В институтской библиотеке, куда его привел папа, Лапшин-младший прослыл вундеркиндом. Школьные предметы тоже давались ему легко, разве что с химией возникли сложности. Но поскольку речь о медали не шла, пересдавать ее на «пять» он не стал. На медаль, как заранее знали в обоих параллельных классах, тянули активиста и секретаря комитета комсомола Илюшу Судакова.

Илюша ныне, после окончания юрфака, был офицером налоговой полиции. Олег, сдав экзамены на «отлично», поступил на исторический. Визиты к репетиторам и собственные усилия оказались не напрасными.

– Всё в твоих руках. Тут мы тебе не помощники, – подвел первые итоги отец.

Следующей целью, согласно Большому плану, был красный диплом, дававший право сразу поступать в аспирантуру. Получилось, как выражался его детский футбольный тренер, на тоненького. Допустимо было иметь три четверки, и третью Олег схлопотал на предпоследней сессии. Его подвела история стран Азии и Африки, по которой он даже шпаргалки заготовил, но не рискнул ими воспользоваться.

– Может, еще раз придете, с другой группой? – спросила Алина Юрьевна Маслова, листая зачетку.

Гуманизмом она обычно не грешила, но почему-то пожалела его.

– Нет, спасибо, – вежливо ответил Олег.

Лапшин не был уверен, что сумеет повторно пропустить через себя подробности восстания сипаев и конституционную реформу султана Абдул-Хамида. После двух лет армии, между первым и вторым курсами, его память сделалась чуть хуже. В той войсковой части, где он отдавал долг Родине, самым увлекательным чтивом был устав гарнизонной и караульной службы.

Удача, впрочем, не отвернулась от него. Заветный диплом открыл дорогу к новому этапу Большого плана. Андрей Викторович похвалил сына сдержанно, зато мама светилась от счастья.

– Ни о чем не думай, только занимайся! – категорично заявила она. – Мы тебя обеспечим.

Под ее словами была практическая основа. Времена настали смутные и трудные. Прилавки магазинов, тотально опустевшие к декабрю девяносто первого, в январе следующего года наполнились товарами, но цены кусались больно. Институт, где преподавал отец, очень пригодился всей семье. На его заочном отделении учились главным образом председатели колхозов и директора совхозов, по определению люди крайне занятые. За помощь при написании курсовых и дипломных работ, сдаче экзаменов и зачетов они охотно благодарили чем Бог послал, то есть продукцией своих хозяйств. Эта практика существовала и во времена социализма, и мама как-то проговорилась, что именно из-за конфликта на почве не афишируемых экономических отношений Андрею Викторовичу не дали хода в доктора наук.

Поэтому призрак голода ни разу не маячил перед Олегом. Условия для научных штудий действительно сложились прекрасные. Но вопреки всему Большой план вступил в зону турбулентности…

Глава вторая,

в которой речь идет о нелегком ремесле писателя

На свежем воздухе Олегу стало получше. Боль в голове утихла, на смену ей пришла общая слабость. Лапшин был равнодушен к спиртному, но волей-неволей ему приходилось пить с коллегами. Шерхан злоупотреблял этим частенько – на взгляд окружающих, даже слишком. Свою слабость он с обезоруживающей улыбкой объяснял так: «Ну никак не могу иначе. Вот булькну чуток, открою книжку и странствую по иным мирам». Арсений Витальевич крепко подсел на переводные произведения в жанре фэнтези, потоком хлынувшие на российский рынок. Олегу казалось, что лаборанту, который в свои сорок пять выглядел заметно старше, больше ничего и не надо от жизни.

«Интересно, чего еще Юлька хочет?» – подумал он, на ватных ногах бредя по бульвару. Энтузиазм приятеля и его лихорадочная активность по составлению всё новых сборников периодически начинали раздражать его. Кошечкин, в сущности, эксплуатировал одну и ту же тему, связанную с опричниной Ивана Грозного. Хотя он проделывал это столь изящно, что до сих пор никому как следует не надоел. Из многочисленных статей должна была вскоре вырасти толстая книга.

– Олег, здравствуйте!

Голос был знакомым, и Лапшин повернул голову.

– Добрый день, Валентина Сергеевна.

– На свидание спешите или просто оттуда удрали?

– Оттуда, – улыбнулся Олег.

Валентина Сергеевна была мамой Юлиана. Отец Юльки умер, когда будущему знатоку опричных дел исполнилось пять. Замуж она больше не вышла и воспитывала сына одна. Кошечкины жили в самом центре, неподалеку от университета, в так называемом обкомовском доме. В действительности дом был местом обитания разных людей: после его сдачи в конце сороковых состав жильцов разбавила вузовская элита, а в начале девяностых несколько квартир приобрели и отремонтировали по своему вкусу известные всему городу коммерсанты – водочные «короли».

– Плохо себя чувствуете? – участливо спросила Валентина Сергеевна.

– Почему?

– Глаза у вас красные. Ночами не спите, защита покоя не дает?

– Да, волнуюсь немножко.

При этих словах Олег чуть отвернулся в сторону, чтобы ненароком не дыхнуть на Юлькину маму.

– Не волнуйтесь, и это пройдет.

Валентина Сергеевна, невысокая худенькая женщина в сером платье, с простой прической и умеренным макияжем, по внешнему виду сошла бы за еще одну лаборантку. Между тем, она была профессором на факультете романо-германской филологии. Юлькин отец считался восходящей звездой биофака, к своим тридцати годам став доктором наук и лауреатом какой-то важной премии (Олег позабыл, какой). «Такие у меня гены», – приговаривал Юлиан, смешно теребя курносый нос. Генами он, впрочем, нисколько не кичился.

– Сейчас, конечно, ничего не пишете?

– Тезисы добиваю, – сказал Олег.

Тезисы предстоящего выступления он выдавливал из себя по капле. Выходило, на его взгляд, криво и косо, а еще до ужаса банально. Когда при участии Трофимыча формулировали тему, казалось, что предусмотрено и вероятное продолжение. Взятый в рамках Большого плана курс производил надежное впечатление. Как гласил плакат, висевший у Лапшина в школе: «Дорога верная у нас: сначала в ПТУ, потом в рабочий класс!» Разумеется, в данном случае речи о пролетариате не было и быть не могло. Имелось в виду последующее написание докторской. Заведующий кафедрой с высоты своего опыта учел восприятие и проходимость еще не написанного труда в академических лабиринтах.

– Я не про тезисы. Литературу забросили? – уточнила Юлькина мама.

– Забросил окончательно, – честно признался Олег.

– Может, напрасно?

– Может.

«Растрепал всё-таки», – подумал Лапшин. Мечта о писательстве была у него с детства. Первый рассказ, насквозь наивный и беспомощный, он сочинил в четыре с небольшим года, в гостях у дедушки с бабушкой. Дед так и объявил, передавая его родителям с рук на руки, вместе с тетрадкой: «Забирайте писателя». Это было нечто, навеянное военными кинофильмами и крайне скупыми дедовскими воспоминаниями. Раненый в зимнем бою под Курском и потерявший два пальца на правой руке, Николай Семенович долго лежал в госпитале и был комиссован подчистую. Тетрадь в линейку, в которой маленький Олег карандашом выводил печатные буквы, увы, не сохранилась.

Более основательный приступ он предпринял в пятнадцать лет. То был коллективный труд, на пару с закадычным другом Сашкой. По примеру Ильфа и Петрова, а то и братьев Стругацких, они сходу взялись за роман в трех частях, с прологом и эпилогом. Идеи подкидывал преимущественно Сашка, валяясь на кушетке (творили у него дома), Олег вносил дополнения, записывал текст от руки, а потом доводил до ума на машинке. Распечатку правили вдвоем, затем Лапшин под копирку выдавал три чистовых экземпляра. Трудились на удивление методично, не давая себе поблажек, и меньше, чем за год, роман был завершен. Исходным материалом для него послужила хорошо знакомая им школьная жизнь.

В выпускном десятом классе обоим стало не до творчества. Потом Сашка поступил в политех, где занятия начинались в первую смену (истфак занимался во вторую). Увидеться лишний раз было проблематично. Олег через товарища из своей группы и его родителей вышел на литературного сотрудника областного издательства. Тот недели две держал его рукопись у себя, а на после, на личной аудиенции, зачем-то расспрашивал о том, откуда взялся Лапшин, кто надоумил его писать. Сашка прийти не смог, и на все вопросы Олег отвечал один.

«Видите ли, занимательность – это далеко не всё, – глубокомысленно изрек сотрудник. – Вы не обижайтесь, но чего-то вам не хватает. Возможно, какого-то нутряного начала». Олегу было любопытно, что это за нутряное начало и есть ли у него нечто общее с нутрией, однако он благоразумно решил не задавать дополнительных вопросов. Человека из издательства с его витиеватыми рассуждениями Лапшин всерьез не воспринял. Других контактов в литературных кругах у него не было, да и повестка из военкомата подоспела.

Позже он узнал, что его собеседник, оказывается, член Союза писателей, автор очерков про деревню. С деревенскими реалиями Олег был знаком в основном по поездкам в колхоз, на прополку сурепки и уборку картошки. Вряд ли велеречивый сотрудник писал об этом. Сашка с юмором отреагировал на рассказ друга о походе за рецензией. Он увлекся игрой в КВН, и доля романиста его больше не прельщала. Кроме того, выяснилось, что у Сашки обнаружена хроническая болезнь, дающая возможность быть призванным только в случае мировой войны.

После возращения Олега из вооруженных сил их дружба шаг за шагом сошла на нет. Лапшин же, по старинному русскому обычаю, сделал третий заход – уселся за повесть об армейских похождениях. Продвигался медленнее, чем в тандеме с Сашкой, правил и шлифовал более тщательно. Много времени отнимала учеба: наверстывал упущенное за годы службы. А процесс, ангажированный генеральным секретарем ЦК, не стоял на месте – гласность хлынула такой волной, что смела все препоны и барьеры. И собственные наблюдения с откровениями вдруг показались ему мелочными, не достойными чьего-либо внимания…

– Я доверяю вкусу Юлиана, – мягко добавила Валентина Сергеевна. – Конечно, это совсем не мое дело – давать непрошеные советы, но подумайте еще. Не горячитесь.

– Я не горячился, – возразил Олег.

– В юности мы порой принимаем поспешные решения. А знаете, что главное?

– Что?

– Не пожалеть о них через много лет.

«Есть в твоих строчках благородное безумие, старик», – так оценил его недописанную повесть Юлиан. Лапшин давал ему почитать и то, что успел перепечатать, и несколько рукописных глав – как было, с зачеркиваниями и исправлениями.

– Вы о чем-нибудь жалели? – бестактно спросил Олег.

Валентина Сергеевна не обиделась.

– Каждый, кто способен думать, о чем-то иногда жалеет, – ответила она дипломатично.

«Тр-р-р!» – раздался вдруг приглушенный звук.

– Простите, – собеседница Олега открыла сумочку, достала оттуда серебристый мобильник Motorola и выдвинула антенну.

«Ого!» – оценил он. Сотовая связь была сказочно дорогой, обладание такой трубкой считалось признаком крутизны.

– Да, Ирина Павловна… Пока нет… Поняла… Хорошо, буду через десять минут.

Голос Юлькиной мамы во время этого краткого разговора изменился на сухой, без малейших эмоций. Что произносила Ирина Павловна, Олег не расслышал. Кажется, он изъяснялась так же отрывисто, но повелительно. «Кто-то из универа? Не похоже. Нет там среди главных начальников Ирины Павловны», – мысль мелькнула и улетела прочь. Какая разница, кто звонил мало знакомой ему женщине за пятьдесят? Они и виделись-то раза два или три, когда он заскакивал к Юльке за монографиями, а еще однажды в день рождения приятеля. Та встреча была самой краткой: Валентина Сергеевна сразу попрощалась и исчезла, оставив их мужскую компанию за накрытым столом.

– Меня торопят, извините. Вечером Юлиан позвонит вам, – с этими словами Юлькина мама ускоренным шагом направилась к проезжей части.

Спустя полминуты она уже садилась в попутную машину, которая затормозила после энергичного размахивания рукой. Олегу почудилось, что Валентина Сергеевна не успела сказать ему что-то еще.

Глава третья,

в которой Олег думает про обеспеченную старость

– Часто выпиваете, – сказала мама за ужином.

Чтобы выветрился предательский запах, Олег долго гулял по центру, минут сорок исследовал содержимое книжного магазина, особенно много времени уделив отделу фантастики, и только после этого поехал на автобусе домой. Но у мамы было потрясающее чутье на подобные прегрешения.

– Пришлось, – лаконично ответил сын.

– Ты не увлекайся, ладно?

Мамин голос звучал встревоженно. Сколько Олег помнил себя, она всегда страшно переживала за него. В зависимости от возраста поводами для беспокойства становились то хождение по лужам, то поедание немытых овощей и фруктов, то отсутствие шапки в холодную погоду. Чем старше он делался, тем более неловко чувствовал себя при таких проявлениях заботы.

– Насчет банкета всё в порядке? – спросил Андрей Викторович.

– Да, со столовой договорились.

– Кто договорился?

– Я вдвоем с Кошечкиным ходил, он у нас хваткий, – сказал Олег.

– Там же без спиртного?

– Без.

– А что решим?

– Юлька брал на свою защиту в какой-то фирме, по знакомству. Вроде надежно там.

– Ох, не отравите народ… Скандал будет!

Отец тоже начинал раздражать своей плотной опекой. Олег вздохнул, косвенно давая понять, что он уже не маленький, поковырял вилкой в котлете и повторил:

– Там надежно.

– У меня знакомые остались в профсоюзе, – вмешалась мама. – Может, лучше через них достать?

В марте ее проводили на пенсию из профсоюза работников торговли, где она отработала последние семнадцать лет. Со времен дефицита у нее осталась глубокая вера в то, что главное – найти нужных людей. Но в России 1997 года на бытовом уровне связи решали мало. Ключевое значение имели деньги. Само понятие «достать» звучало как анахронизм.

– Мама, успокойся. Кошечкин покупал у них и на свой день рождения, и на юбилей шефа. Проверено, – аргументировал Лапшин-младший.

– Ну, не осрамитесь…

Пятидесятилетие заведующего кафедрой отметили в конце апреля. Юлька по такому случаю тоже подсуетился, выступив поставщиком стола уважаемого Ивана Трофимовича. Кроме проверенной водки, он приобрел шампанское для дам.

Остаток общей семейной трапезы проходил в тишине. «Напьюсь до поросячьего визга, – подумал Олег, без аппетита доедая котлету с макаронами. – Сорок пять минут позора и – обеспеченная старость. Так ведь принято говорить? Всех выслушаю, всех поблагодарю и напьюсь. Нажрусь прямо вусмерть, вот. Пусть меня Юлька на себе тащит». В том, что приятель не бросит его посреди улицы, он не сомневался.

– Спасибо, – сказал наконец Олег, вставая с кухонной табуретки.

– Тезисы писать? – спросила мама, выказывая знание всех тонкостей его научной деятельности.

– Буду, – пообещал он.

Закрывшись на шпингалет в своей комнате, бывшей детской, без пяти минут кандидат наук полез в недра дивана и достал пухлую красную папку с завязками. На ней был вытиснен герб города Орла, куда отец ездил в командировки. Ее содержимое не относилось ни к Орлу, ни к аграрному сектору. Внутри папки лежала незавершенная повесть, включая черновики.

Олег принял горизонтальное положение на диване и стал перебирать мелко исписанные листы. То были главы, не переведенные в машинопись. Кое-где на полях стояли знаки вопроса, которые появились при повторных читках и размышлениях.

«Старший лейтенант Горюнов, заступивший на дежурство начальником смены, был комсомольским вожаком седьмого дивизиона. Помимо собирания взносов со скромных солдатских получек, он отвечал за выпуск боевых листков и стенгазеты. Листки выпекались по исстари заведенному шаблону: «Отличились в лучшую сторону… Отличились в худшую сторону…» и, провисев день на специальной доске, прятались навеки в шкаф. Иное дело газета. То был труд на порядок или два более сложный, состоявший из нескольких заметок разных размеров. А еще начальник политотдела бригады, полковник Лукин, требовал от Горюнова какого-то духа гласности, критики и самокритики.

Горюнов плюнул в противопожарный водоем рядом с капониром. И в этот миг его осенила гениальная идея. Управленческое решение пришло как будто само. Спустя четверть часа, получив все необходимые вводные, над стенгазетой уже матерился рядовой Рыжов, до призыва отучившийся год в университете. Лидер же комсомольской организации бережно взял в руки аккордеон, и над притихшим вечерним лесом, камышами и болотцами, над позицией радиотехнической батареи понеслись рвущие душу звуки. Так мог играть только человек, подлинно чувствующий музыку…»