Следы прошлого, или Московские тайны

Глава 6. Следствие по делу…

Наша предыдущая встреча со следователем Артемьевым носила столь мимолетный и сумбурный характер, что не позволила в достаточной мере познакомиться с ним поближе.

Между тем этот персонаж, силою обстоятельств поставленный в положение одной из центральных фигур нашего повествования, заслуживает более пристального к себе внимания. Посему оставим на время адвоката Гранатова и предоставим ему возможность спокойно добираться до Рождественского бульвара. Сами между тем обратимся к следователю, чтобы исправить допущенное в отношении его упущение.

Читатель уже представляет по беглому описанию внешность и некоторые черты характера следователя. Поэтому ему не составит труда довершить с нашей помощью портрет Артемьева и составить о нем свое мнение.

Евгению Лазаревичу Артемьеву было уже за пятьдесят. Точнее, пятьдесят два года. Тридцать из них он добросовестно отдал делу юстиции. Хотя, в отличие от того же Гранатова, карьера его претерпела за годы ряд не слишком радостных метаморфоз, приведших Евгения Лазаревича на высоты куда более скромные.

Он родился и вырос на земле княжества Финляндского. Его отец, морской офицер, служил долгое время в Гельсингфорсе, потом, как водится, вышел в отставку и переехал жить к родственникам жены в Дерпт. Проведя детство свое и отрочество среди военных, на фоне кораблей и вольного морского простора, молодой Артемьев между тем не проникся всей их прелестью и юность свою предпочел отдать книгам, студенческой скамье и стенам Дерптского университета, где несколько лет усердно зубрил юриспруденцию, предпочтя ее морскому артикулу и розе ветров.

Этому его, на первый взгляд, странному выбору имелось самое простое объяснение. Евгений Лазаревич, что называется, с пеленок имел непреодолимую страсть к решению всякого рода головоломок, особенно криминального характера и не раз поражал своих сородичей способностями в этой области. Во время учебы в университете он достаточно проявил себя в этом не только теоретически, но и практически, подрабатывая в качестве помощника участкового пристава. Делал он это отнюдь не из-за денег, но всецело из-за любви к следовательской практике.

По окончании университета Артемьев был определен на должность младшего помощника окружного судьи, однако уже через год положение его изменилось.

Серия реформ, всколыхнувшая Россию по милости Государя Императора Александра II после 1861 года, не обошла и судебное производство. По судебной реформе 1864 года в империи был введен штат судебных следователей. Это решило всю дальнейшую судьбу Евгения Лазаревича. Это было как раз то, что полностью соответствовало его помыслам и стремлениям. На протяжении семнадцати лет он состоял судебным следователем при Дерптской судебной палате.

Случай помог ему сменить ее на более престижную – Санкт-Петербургскую. А случай был самый тривиальный. Он женился. Женился впервые в возрасте тридцати девяти лет. Хотя мог бы и вовсе не жениться, так как совершенно ни во что не ставил эту сторону человеческого бытия. Женился он на молоденькой дочери одного из своих клиентов – купца Пегова, имевшего свое дело в обеих столицах – Санкт-Петербурге и Москве.

Но в Северной столице Артемьеву не повезло. В 1881 году был убит Государь Император Александр II, и Артемьев, попав под горячую руку, в момент сменил свое местопребывание на менее престижное – московское. Да и то, может быть, только благодаря все тому же Пегову, сумевшему договориться с кем надо и избавить своего зятя от путешествия в места куда более отдаленные.

А переводу этому в немалой степени содействовала одна из постоянных слабостей Артемьева – любовь где надо и не надо рассказывать анекдоты или отпускать разного рода шуточки, порой не вполне уместные и деликатные. А анекдотов он знал превеликое множество и собирал их со всей страстью не менее скрупулезно, чем досье на своих подопечных. Евгений Лазаревич был добрый человек, однако иногда невольно доставлял этим массу хлопот и себе, и другим. И вот не вовремя и не к месту рассказанный анекдот про покойного Государя Императора стоил ему весьма дорого, так, что и сам сказитель не ожидал такого от него эффекта.

Однако эта история с переводом никак не подействовала как на его любимую слабость, так и на отношение к службе. Артемьев даже и не обиделся и принял свою опалу с присущей ему невозмутимостью. Он переехал в Москву, поселился в доме своего тестя на Трубной площади и вот уже тринадцать лет между делом рассказывал анекдоты вместо Петербурга теперь в Москве.

Таким был следователь Артемьев. Любитель, кстати, сам распутывать заковыристые случаи и нечасто прибегающий к помощи сыскного управления.

Дело, выпавшее ему в ту ненастную сентябрьскую ночь 1883 года, поначалу не показалось ему трудным, да и не вызвало особого интереса. Само появление трупа в этом районе было делом заурядным. В районах как Хитровки, так и Сухаревки, во множестве населенных трущобным людом – париями, их находили так же часто, как пропадали здесь люди. Как правило, это были обитатели тех же хитровских ночлежек, бродяги без роду и племени, розыск по которым зачастую не объявлялся вовсе. По найденным же трупам дознание проводилось по всей форме, но обыкновенно с этим делом прекрасно справлялось сыскное управление, предоставляя в руки следователя необходимый материал в кратчайшие сроки. Дело в том, что среди местных обывателей полицейские осведомители работали во множестве. Причем занятие это в их среде не считалось чем-то зазорным. Каждый выживал, добывая свой хлеб и место под солнцем посильными средствами. Так что найти виновника преступления обычно не представляло особого труда и не требовало умственного напряжения ни сыщиков, ни судебного следователя. Именно поэтому с самого начала Артемьев был уверен, что не пройдет и несколько дней, как преступник будет сидеть у него в кабинете и давать показания.

Не особо удивило его и то обстоятельство, что убитым оказался не простой сухаревский или хитровский бродяжка, а знакомый ему коллежский советник. Ему было хорошо известно, что не проходило дня, чтобы Скворцов не появлялся в его «пенатах»: бродил часто по базарной площади, улицам и переулкам, выуживая или выслеживая кого-то, вынюхивая что-то одному ему известное. Врагов у сыщика имелось предостаточно и мотивы убийства не вызвали у Евгения Лазаревича сомнений: кто-то «по дружбе» свел с ним счеты.

Артемьев не сомневался, что агенты сыскного всю Москву вверх дном перевернут, но найдут того, кто «постриг» их собрата. Ему же оставалось лишь набраться терпения и ждать результатов.

Некоторый интерес вызвал у него способ убийства. Удушение не так часто встречалось в его практике. Доктор Вельский предположил, что оно совершено бечевкой или тонкой проволокой. Но, в конце концов, и такое случалось. Ему сразу вспомнилось дело из практики петербургского сыщика Путилина о банде душителей, грабивших таким образом столичных извозчиков. Так что ничего такого странного. Встречались у него вещи и похлеще. Всего с полгода тому назад одного из посетителей трактира на Садово-Спасской, точно английского средневекового герцога Кларенса, нашли утопленным в бочке с вином.

Артемьев, основываясь на найденных им коробке спичек и папиросе, а также на не совсем вразумительных, но в общем понятных показаниях дворника Гесина, выдвинул вполне реальное предположение, что Скворцов был убит в тот момент, когда остановился прикурить под навесом ворот. Некто накинул ему на шею удавку и затянул. Найденная рядом гильза наводила на мысль, что сыщик пытался оказать сопротивление и выстрелил в нападавшего, но версия эта, кроме находки самой стрелянной гильзы, ничем не подтверждалась. Во-первых, никто, в том числе и дворник, не слышал выстрела, во-вторых, не было найдено оружие Скворцова. Возможно, его у него с собой не было или оно было похищено неизвестным злоумышленником. Как бы то ни было, вопрос с оружием надо было проверить. Артемьев смог сделать это легко.

В те времена пистолеты с отстреливающимися гильзами только появлялись в России и были редки среди сыщиков и полицейских. Оставалось установить, имелось ли такое оружие у Скворцова. Другим вопросом, необходимым для выяснения, было установление причин нахождения Скворцова в столь поздний час в означенном месте, в Стрелецком переулке. Случайно или сознательно он там оказался?

И в то время, пока сыскная полиция вела поиск среди обитателей московских трущоб, Артемьев побывал, так сказать, в самих ее недрах, в помещении управления сыскной части в Гнездниковском переулке, где работал Скворцов. Он порасспросил чиновников – сослуживцев убитого и легко выяснил первый свой вопрос относительно оружия. Действительно, у Скворцова имелся личный браунинг, которым он очень дорожил и никогда с ним не расставался. Отсюда Артемьев заключил, что поскольку браунинг не был найден ни на его работе, ни дома, то он мог в момент преступления находиться у сыщика. В таком случае Скворцов мог пытаться применить его при обороне, и браунинг впоследствии был похищен убийцей.

Однако в отношении второго вопроса – о причинах пребывания Скворцова в Стрелецком переулке – дело сразу застопорилось. Никто из сослуживцев, как и само начальство, ничего не знали о планах его на этот вечер. Заданий ему никаких не поручалось. Ничего не дало Артемьеву и изучение бумаг покойного в его столе. Бумаг было много. Из всего хлама внимание Артемьева привлекла только записная книжка Скворцова и две папки в верхнем ящике. Однако в записной книжке не было ни слова о чем-либо связанном со Стрелецким переулком, а в папках оказались дела тридцатилетней давности, непонятно зачем оказавшиеся не в полицейском архиве, а в столе сыщика.

Первая папка была совсем тощей и содержала всего несколько листков с описанием хода дознания по делу об убийстве некоего индуса Раджвахани Рао в Златоустинском переулке, вторая папка была не намного толще первой. Это было описание судебного процесса над двумя бродягами, замешанными в убийстве иностранца – тоже индуса. На обложке папки красовалась надпись – «Дело об убийстве иностранного подданного индейского происхождения – Раджама Сундарама». Обвиняемыми по делу проходили некто Абаз Аскеров и Пахро, его подручный, отказавшийся назвать свою фамилию. На последней странице было начертано: «Обвиняемые осуждены в каторжные работы бессрочно».

Артемьев добросовестно потратил день на изучение всех бумаг, но так и не нашел ничего более стоящего. После сыскного он проехал на Пятницкую в полицейский архив и поинтересовался, что еще брал Скворцов для ознакомления, но оказалось, что он побывал тут всего раз, два месяца назад, и взял только те дела, что уже видел Артемьев. С тем следователь и уехал.

Не получив ответа на второй вопрос, Артемьев оставил выяснение его всецело на попечение сыскного управления, надеясь, что в самом скором времени он разрешится сам собой, по обнаружении преступника.

Время, однако, шло, но никаких обнадеживающих результатов не поступало. Сыскные агенты обшарили всю Москву. Сухаревские, хитровские и прочие осведомители в растерянности разводили руками. Московское дно открещивалось от участия в убийстве Скворцова. Розыск перекинулся постепенно на губернию, но результаты оставались прежними.

Артемьев между тем, не получая обнадеживающих сведений, все больше склонялся к мысли, что убийство Скворцова никак не связано со Стрелецким переулком и является делом случая.

Между тем шум в компетентных кругах по поводу убийства стал постепенно стихать и активность разыскных дел по нему также пошла на убыль по мере того, как в сыскное управление перестали поступать запросы, с ним связанные.

С фактическим прекращением розыска Артемьев все чаще стал переключаться на другую работу, в которой у него не было недостатка, и постепенно происшествие в Стрелецком переулке было забыто.

Так незаметно прошел год и события более значимые оттеснили все прочие на второй план.

Болезнь Государя Императора, омрачившая осень для петербургской публики, не могла не затронуть общества московского. Как и в год катастрофы царского поезда под Харьковом, поползли по Москве слухи о покушении на жизнь августейшей особы, ничем, впрочем, не обоснованные. Слухи эти вызвали к жизни воспоминания об убийстве Александра II и покушении на жизнь Его Высочества Цесаревича Николая Александровича в Японии в 1891 году. Тревожная обстановка поставила на ноги всю полицию. Ждали беспорядков. Дела политические заслонили все прочие.

Подошел к концу август. Артемьев уже два месяца не притрагивался к делу Скворцова и провел несколько менее сложных, но более результативных дел.

В тот момент, когда генерал Сырцов собирался в поездку к дочери, и его планы были столь странным образом нарушены появлением нежданного гостя, следователь заканчивал свое очередное дело об ограблении купца Кононова.

Казалось, преступление в Стрелецком переулке навсегда кануло в Лету, но жизнь часто преподносит самые неожиданные сюрпризы…

Глава 7. Убийство на Трубной

Артемьеву такой сюрприз был преподнесен в пятницу 10 сентября 1894 года. Он явился ему в виде нового преступления на территории все того же второго участка Сретенской части. Сведения о нем, не в пример делу Скворцова, очень быстро попали в прессу. Например, в «Современных известиях» появилась заметка следующего содержания:

«Вчера около трех четвертей седьмого утра в Сретенскую полицейскую часть поступило сообщение с Трубной площади от дворника Алексея Скачкова о том, что им во дворе вверенного ему дома отставного надворного советника Стоецкого обнаружено окровавленное тело неизвестного мужчины. Прибывшей на место полицией тело неизвестного было осмотрено и установлено, что он убит прямым выстрелом в сердце примерно за шесть часов до означенного часа. Убитый был найден дворником в десяти саженях от ворот, в тот момент, когда он под утро возвращался к себе в дворницкую из полицейского дома, где провел до этого трое суток под арестом по распоряжению господина московского обер-полицмейстера. Сию немаловажную подробность мы относим всецело тем нашим читателям, что любят строить всевозможные версии, как свидетельство непричастности дворника к убийству.

Личность убитого установлена. Им оказался мещанин Артем Матвеевич Киселев, проживавший в собственном доме по адресу Стрелецкого переулка, что на Сретенке. Опознанию личности потерпевшего немало способствовала оказавшаяся поблизости экономка дома Евсеевой, по тому же адресу – Лукерья Носилова.

К любопытным фактам по этому делу мы можем отнести наличие на шее убитого удавки, присутствие коей свидетельствует о том, что несчастный Киселев был еще дополнительно и удавлен. Ужасный век, ужасные сердца!

Из дополнительных сведений по факту убийства следует отметить, что хозяин дома – надворный советник господин Стоецкий – в момент осмотра трупа был предварительно опрошен полицией и показал, что был вчера весь вечер дома, но ничего похожего на выстрел не слышал, так как лег рано спать. Кроме самого хозяина никаких жильцов в доме не оказалось, по той причине, что последнему из них господин Стоецкий отказал от квартиры за неделю до того.

Полиция ведет опрос соседей на предмет слышания ими выстрела или прочих известных им подробностей.

По факту убийства полицией начато уголовное разбирательство. По мере возможности и с любезного согласия полиции, мы будем стараться держать в курсе наших уважаемых читателей».

Так случилось, что сообщение об убийстве застало Артемьева в непосредственной близости от места происшествия.

Вставать рано он привык с самого детства; еще живя в Гельсингфорсе он вскакивал чуть свет и несся к морю окунуться в холодные воды Балтики. Постепенно это вошло у него в привычку. В Москве моря не было, до Москвы-реки было далековато (проживал Евгений Лазаревич в районе Трубной площади), поэтому привычку к утреннему купанию пришлось оставить, заменив ее обливанием, но вставать рано – он взял за правило. Правда, в последнее время то ли от возраста, то ли от переутомления он стал ему изменять и частенько просыпался, если позволяли обстоятельства, довольно поздно. В последнюю неделю он никогда не вставал ранее семи. По иронии судьбы именно в этот понедельник он встал рано и к половине седьмого уже полностью одетый стоял на пороге дома, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух.

В половине седьмого Москва только просыпается, на улицах ее еще мало праздного люда, однако нет-нет да промелькнет фигура спешащего по своей надобности мастерового или проскрипит телега с товаром, направляясь на рыночную площадь, где уже кипит жизнь. По Трубной сновали уже торговцы, переругивались кухарки. Вверх к Сретенке медленно проползла полупустая конка, запряженная цугом четверкой лошадей. Было холодно, то и дело принимался моросить мелкий противный дождик, но Артемьеву было удивительно хорошо на душе.

Он вышел из дому в том благостном расположении духа, какое охватывало его всякий раз, как он заканчивал очередное дело. Все кругом виделось ему в розовом свете, каким-то легким и воздушным.

В таком великолепном настроении он неспешно шел по Трубной площади, когда совсем рядом услышал крики дворника Скачкова. Так что он одним из первых оказался на месте происшествия, на полчаса опередив полицию. Этого получаса ему хватило на то, чтобы детально изучить все, что ему хотелось изучить, и похоронить большую часть своего прекрасного настроения.

У ворот дома быстро собралась толпа зевак, так как Скачков, не в пример Гесину, перетаскивать труп не стал, и последний можно было видеть через ворота. Он лежал в углу двора, в нескольких шагах от задней стены дома и примерно на таком же расстоянии от забора, отделявшего владения Стоецкого от соседнего дома.

Представившись и выяснив, что за полицией уже послали, Артемьев оставил дворника сдерживать любопытных, а сам прошел во двор.

Потерпевший был крупный мужчина в плисовых штанах, заправленных в дегтярные сапоги, и поддевке поверх серой рубахи. Никакой более одежды на нем не было. Он лежал на спине, откинув в сторону правую руку и подвернув под себя левую. Сразу бросался в глаза черный шелковый шнурок, который опоясывал шею мертвеца, глубоко врезавшись в кожу.

На уровне сердца в поддевке чернело отверстие, материя вокруг заметно обгорела. По тому, что одежда потерпевшего промокла насквозь, а тело успело совершенно окоченеть, Артемьев решил про себя, что убийство произошло по меньшей мере несколько часов назад.

Вокруг дома двор был выложен крупным булыжником, такая же дорожка вела от ворот к дому и за него – к одноэтажному строению с застекленной крышей, примыкающему к забору. Вероятно, это была теплица. В остальной же части немощеный двор совершенно раскис от дождя. Для того чтобы ближе подойти к убитому, Артемьев был вынужден сойти с дорожки. Теперь, чтобы не оставлять лишних следов, он решил на нее вернуться по собственным следам. Следователь широко шагнул, поскользнулся и, едва не упав, оперся рукой о землю. Ругнувшись про себя, он выпрямился, достал платок и, рассеянно отирая грязную ладонь, огляделся.

Вот его следы, там он стоял, наклонившись над убитым. Здесь поскользнулся – след его руки четко отпечатался на мягкой земле… Других следов не было видно!