К морю. Обнажение

Машенька, или утреннее приключение на реке

Семья Машеньки снимала дачу по Московско-Курской железной дороге, в верстах сорока от Москвы. Глушь, конечно, зато воздух – чистый, питание – здоровое. Так всегда говорила маменька, особенно когда кто-нибудь из гостей, приехавших на выходные, начинал жаловаться на тяжесть дороги к бывшему имению графа Варенникова. Его предприимчивые потомки удачно разбили родовое гнездо на дачные участки и ныне с довольной выгодой сдавали их москвичам, изнывающим от жары и духоты Первопрестольной.

Гостей, тем не менее, меньше не становилось. Они досаждали изрядно, требуя хлопот и развлечений. Машенька, конечно, понимала, что под всей этой мишурой скрывается матримониальный замысел – ей подыскивают партию. Но она старалась об этом не думать и ни с кем не делилась мыслями насчёт замужества.

Папенька служил в почтовом ведомстве, по телеграфному хозяйству и имел хороший чин. Мог бы позволить себе дачу и получше, но, будучи заядлым рыбаком, выбрал здешние места с извилистой, полноводной рекой и хорошим клёвом. Он радовал домашних свежими окуньками и щучками, из которых маменька с ворчанием варила уху.

Машеньке эта рыба не нравилась – не столько по вкусу, сколько по виду. Жабры, плавники… Всё это вызывало в ней странное чувство: не то жалости, не то зависти. Ей хотелось так же уметь плавать под водой, дышать, как они. Она осваивала уроки модного плавания по брошюре, купленной на Кузнецком мосту. Французская школа, между прочим. Маменька же следила, чтобы дочь не застудилась, и укрывала её по возвращении тёплым пледом. Купальные костюмы, заказанные в столице, казались ей вызывающе открытыми, а подчас и безнравственными.

– Цветочек надо беречь от алчных поползновений, – говорила она с нажимом. – Эта ваша мода делает женщин совсем беззащитными!

Машеньке было почти двадцать, и маменька представлялась ей невыносимой занудой. Вместо обещанного путешествия по Европе сидеть всё лето на даче и слушать наставления о женском предназначении – сущая мука.

Но Машенька нашла себе отдушину. Когда на даче оставались только они с маменькой, а папенька возвращался в Москву и гости не мешали, она рано утром – пока маменька спала – сбегала из дому. Это был её тихий, почти невинный протест против домашней тирании. Мир меняется! Уже мчат автомобили и поднимаются в небо аэропланы – а женщина всё так же должна быть тихой, смирной и согласной во всем с этим миром, придуманным для радости мужчин.

Но что может быть лучше, чем в одиночестве, как настоящий Африканский путешественник, изучать окрестности? Гулять по просёлкам, забредать в лес, лазить по развалинам бывшего дворца графа, а порой – и к реке убежать, побродить по щиколотку в воде.

Последний гость, которого привёз папенька, смутил её. Конечно, он не был ей партией – просто приятель по рыбалке. Но его рассуждения за вечерним чаем о женской «сущности» и неспособности женщин наловить рыбы, а также врожденной излишней скромности и сдержанности у всех представительниц слабого пола, вызвали у Машеньки тихое бешенство. Внешне она оставалась невозмутимой, но внутри решила: начать поход против укоренившегося мужского деспотизма. Докажу на своем примере, решила она.

Раздобыв удочку и накопав червей, Машенька готова была отправится на свою рыбалку. Погода стояла чудесная, воздух пьянел свободой. Маменька легла спать поздно – после проводов папеньки на станцию. Всё складывалось как нельзя лучше.

Перед выходом Машенька подумала: «Надо бы надеть купальный костюм, а на него платье и нижнюю юбку или просто взять его с собой там переодеться, но это же морока, брать, снимать, переодеваться, и все ради чего?» Ещё покопавшись в шкафу, костюма для купания из модного дома из Пассажа на Петровке она не нашла. И тогда нечто дерзкое, почти бунтарское, охватило её. Она глянула на часы – времени достаточно и хватит, чтобы вернуться до пробуждения маменьки. А к чему тогда все эти церемонии с костюмами, да ради чего? Да, скромность и сдержанность, но только не сейчас.

Скинув ночную рубашку, Машенька тихонько, словно вор, отомкнула щеколду и вышла. Да-да, именно так – совершенно голенькой – она пошла прямо на реку лишь с удочкой в руках и банкой червей в ведерке.

Привередливый читатель, конечно, усомнится. До чего, мол, дошла молодёжь! Суфражистки и вся эта новая мораль… Но что делать – именно так всё и было. Машенька ни капельки не стеснялась – ни себя, ни, тем более, окружающих (коих попросту не было в столь раннем времени суток). Дойдя до места, где водились караси и плотвички, голенькая Машенька закинула удочку – и наловила полведёрка рыбы.

Машенька была чуткой девушкой и тонко чувствовала запахи и ароматы, принюхавшись к себе, потрогав себя повсюду. Она поняла, что запах рыбы немного пристал к ней, и Машенька вдруг представила, как превращается в одну из этих рыбок: серебристая чешуя покрывает кожу, вырастают плавники и жабры… Она не испугалась и решила, что можно и освежить себя хотя б немного. Она вошла в воду и поплыла свободно и естественно, как самая обыкновенная рыбка, вовсе не так, как в модной французской брошюре, и совсем не так, как раньше. Она слилась с водой, растворилась в стихии. Каждая клеточка её чувствовала касание жизни. Впервые Машенька ощутила себя цельной – и в то же время маленькой частичкой чего-то огромного, бесконечного, прекрасного. Свобода и естество завладели её в полной мере радостного опьянения.

А где же мораль, спросите вы? Коли есть данное преступление, то где же наказание? Как же так возможно? За наготу и за своеволие, следует послать на Машеньку все кары небесные! Где встречный батюшка с крестным ходом, предающий её анафеме? Где толпа ребятишек, гогочущих и дразнящих её обидными прозвищами, бросающие в нее комья грязи? Где торжество вселенского благообразия и невинной целомудренной скромности? Неужто так возможно выставлять всякие дамские прелести, ни капли не скрывая их, демонстрировать нежное волнительное естество пусть и невинное, но столь трепещущие и искушающее мужские умы. Как же так, куда подевались мораль и стыдливость, ведь этак каждая захочет. Покажет себя и думай потом и переживай, что с ней, куда её заведет такая скользкая дорожка безумного разврата.

Но нет, мой читатель. Не пошлю я ей ни позора, ни кары. Не встречного, ни поперечного. Ни оберполицмейстера, ни сутяжного поверенного. Пусть вернётся домой, тихо, как ушла. Пусть выспится в своей постели и запомнит этот день как самый восхитительный за всё её неугомонное лето.

А повзрослев – пусть снимет на всё лето дачку подальше в глуши, где не будет нравоучений и ханжеств. Где-нибудь у леса или у моря. Пусть скинет с себя все одежды, кружева, рюшечки и подвязки. Поживёт так – свободная, не отягощённая условностями городской цивилизованной среды обитания. Пусть гуляет по полям, купается в реке или в солёной воде. Пусть полюбит – кого пожелает. Или вовсе не полюбит – тоже ничего. Полюбит лишь себя. Пусть будет счастлива, потому что свобода – это и есть счастье. Простое счастье любого человека, способного выбирать, то что ему по нраву и по сердцу.

02 Новое утро, новая дорога

Сон ушёл легко, будто сама ночь забрала его с собой, оставив мне чистое, свежее утро. Я открыла глаза и сразу почувствовала: этот день будет особенным.

Я лежала в своей маленькой, уютной каюте на колёсах, укрытая лишь утренним воздухом – прохладным, лёгким, с обещанием жаркого дня.

Сквозь приоткрытое окно доносился шорох трав, чириканье птиц, далёкий рокот шоссе.

Мне не хотелось вставать сразу. Я потянулась, раскинулась всем телом, каждой клеточкой впитывая свободу, тепло постели, прохладные складки простыни. Но внутри уже возникло нетерпеливое движение.

Я откинула покрывало, ступила босыми ногами на деревянный настил фургона. За окном солнце карабкалось по небу – уверенно, как будто ради меня. Я улыбнулась – и, конечно, не надевая ничего, бесстрашно толкнула дверь.

И выскочила наружу. В утро. В свободу. В бесконечность. Я бегу. Ступни ловят ритм земли. Лёгкий, упругий – как будто меня несут невидимые крылья. Трава касается ног, ветер гладит кожу, солнце одаривает первыми поцелуями.

Мир просыпается вместе со мной. Где-то вдали урчит трактор. Птицы переговариваются между собой, как соседки на крылечке.

Поле, луг, дорога. Всё – часть меня. Я – часть всего. Я смеюсь. Я не могу не смеяться. И, конечно, начинаю петь.

Я смеюсь. Настоящий, искренний, детский смех. Раскидываю руки и кружусь на месте. Я люблю этот мир.

Я бегу до самого края холма, и передо мной раскрывается великий простор. Луга и поля, расчерченные на квадраты – как шахматная доска. Тёмная лента шоссе. Где-то вдалеке одинокая машина – крошечная, будто игрушка. Я ставлю руки на бёдра, ловлю дыхание, впитываю это солнце, этот воздух, эту землю. Там – моя дорога. Мой путь. Моя свобода.

Вода журчит, наполняя котелок. Я ставлю камеру – снимаю себя и этот мир вокруг. Всё останется со мной.

Разжигаю маленькую плитку, ставлю турку. Кофе – лучший аромат утра. Пока он варится, достаю пару ломтиков хлеба, мажу их маслом, нарезаю сыр, помидоры. Просто. Идеально.

Кофе готов – обжигающий, крепкий, настоящий. Я сажусь в своё раскладное кресло, закидываю ноги на столик, делаю первый глоток. Смотрю на горизонт.

Мне нисколько не стыдно моего счастья. Ни моего вида, ни моей наготы. Я могу быть совершенно любой – и я буду совершенством. Я буду собой. Совершенно откровенной или совершенно закрытой – как захочу.

Сегодня мой путь продолжается. Сегодня я обязательно встречу нечто новое.

Я пока не знаю что. Но мне это не страшно. Я улыбаюсь. Я готова ко всему. Дорога снова моя.

Асфальт блестит под солнцем, тянется лентой вперёд, петляет среди полей, мимо деревень, перелесков, холмов. Машин почти нет. Встречные пролетают редко, будто сны, с которыми не хочется расставаться – но и держать их не за что.

Я одна. И это не одиночество. Это – освобождение.

Я веду одной рукой. Другую держу на бедре, скользя пальцами по коже, ощущая себя так ясно, как только может человек, у которого нечего прятать.

Зеркало заднего вида отражает мой взгляд, плечи, волосы, немного шеи – остальное дорисовывает воображение. Я улыбаюсь себе. Я люблю это отражение. Я – настоящая.

Слева мелькает деревня. Красные крыши, огороды, бельё на верёвках, старики на скамейках. Интересно, счастливы ли они? Позволяет ли им их внутренний мир быть свободными, как я сейчас? Или они срослись с рамками, как яблони с прививкой – дающей не те плоды, что им предназначены?

Я не осуждаю. Я просто думаю. Размышляю – не о них даже. О себе.

На развилке, у обочины, тонкая фигура, рядом с кустами, но картонка в руке видна ещё за сто метров. Я читаю. «Подвези куда сможешь!!!» – нацарапано чёрным маркером.

Я немного замедляюсь. В голове прокручивается: «Зачем? А если?.. Может, проехать мимо?» Но потом сама себе киваю: почему нет? Ничего страшного. Даже если я голая. Это её выбор – ехать автостопом. Мой – жить свободно. Иногда наши выборы пересекаются на одной дороге.

Я съезжаю чуть в сторону от развилки, останавливаюсь. Смотрю в зеркало пассажирской двери – вижу, как она, в джинсовых шортах и коротком топе, резко вскакивает, бросает картонку в траву и почти бежит ко мне. Лёгкие кроссовки, рыжеватая копна волос, рюкзак за спиной болтается. Подскакивает к машине, с силой распахивает дверцу и плюхается на сиденье – как будто мы знакомы сто лет.

– Спасибо, сколько сможете – в этом направлении, – выдыхает она, быстро, будто читает мантру.

И только потом замечает меня. Замирает. Я – тоже. На мне – только очки. И всё. Она вглядывается, прищуривается, будто проверяет, не глючит ли её. Я молча, не торопясь, опускаю очки на нос и смотрю прямо в глаза.

Она краснеет – и сразу прячется за иронию: – Ух ты… Совсем голый формат?

Я чуть улыбаюсь: – Скорее, совершенно свободный формат, да. Только если со мной – подстраивайся под атмосферу.

– Ха! Легко, – выдыхает она. – Я хоть сейчас могу всё с себя снять и быть в атмосфере. Она смотрит на меня, будто проверяет – шутка это или нет. А я не уточняю. Это её право. Её выбор. Просто включаю поворотник, выруливаю обратно на трассу.

– Катя, – говорит она через полминуты. – Просто Катя. Протягивает руку. Я смотрю на её ладонь – тёплая, чуть шершавенькая, не по возрасту, а по уличной привычке. Жму коротко.

– Приятно. – А тебя как?

Я улыбаюсь. Вопрос повисает в воздухе. – А как тебе нравится? Можешь просто – на ты, без имени. Нас тут двое, не перепутаемся.

Мне нравится, как она играет, как примеряет. Интересно, сколько в этом правды, сколько – наигранности. Пока что – пол-литра очарования и щепотка лукавства. Катя устраивается поудобнее, стягивает с плеч рюкзак, поправляет топик. Приспускает стекло, горячий ветер врывается в прохладу салона – у меня работает кондиционер. Дорога делает изгиб, и солнце заливает машину. Мы катим. Юг – впереди.

– Ну ты вообще, конечно, неформал… – качает головой. – Я думала, я без башки, но ты – просто космос.

Я только улыбаюсь. Пусть говорит. Пусть думает, что уже всё про меня поняла. А я немного подожду, когда из под неё начнёт прорываться не просто простота, а – намерение.

Машина катит вперёд, шоссе гудит ритмично, солнце стелется по коже. Я расслабляюсь, прищуриваюсь, ловлю на себе это утреннее тепло и лёгкий ветер, просачивающийся сквозь приоткрытое окно. Катя тянется, оглядывается по салону. – Слушай, у тебя тут правда уютно. Прям как в настоящем доме на колёсах. Мечта. – Косится на меня: – Хотя… я бы не догадалась, что можно так просто ехать… вообще без всего.

Я улыбаюсь, не глядя. – Сначала было страшновато. Потом – удивительно приятно. А потом просто… по-настоящему. Понимаешь?

– Да уж, понимаю, – фыркает Катя. – Только мне бы не дали. Меня бы через пять минут остановили и оформили.

– Никто ничего просто так не даёт, – говорю я. – Надо взять. Но не у кого-то – у себя. Свобода – она не из дозволенного. Она из дозволенного себе.

Она молчит. Вроде бы соглашается. Но я чувствую – в ней начинается движение. Лёгкая зависть, желание подражать. И, может быть, что-то ещё. Может – ревность.

– А ты давно такая? – спрашивает она спустя пару минут. – Ну, в смысле… «в стиле Евы»?

– С середины лета. Недавно. Это… изменило всё. И мою голову, и тело. Всё ощущение себя. Была на даче у подруги.

Я замолкаю, а потом, будто продолжая внутренний монолог вслух:

– Но теперь мне хочется к Морю. Туда, где ничто не мешает быть. Где я могу просто лежать на камнях, купаться и не прятаться.

– С подругой? – уточняет Катя.

– Нет одна. С Олей мы были на даче вместе. Но она осталась там.

– А что, она тоже вот такая, как ты?

– Ну иногда такая. Но по-разному. Она ждёт ребёнка, так что больше осторожничает. Но она всё понимает и даёт мне быть такой – собой.

– Крутая. – Катя кивает. Потом, чуть скосив губы в усмешке, добавляет:

– А я бы с такой, как ты, не только на юг. Я бы вообще на край света укатила.

Я бросила взгляд на её плечо – и замечаю татуировку. Лёгкая, едва затушёванная змейка с развевающейся лентой. Что-то почти выцветшее. Совсем не новая. И точно не ради красоты.