К морю. Обнажение

– У тебя интересная тату.

– А? – она на секунду напрягается, потом кивает: – А, да. Старая история. Подружка набила мне… в приюте. Типа символ, что всё по кругу. Ну, ты понимаешь. Иногда делаю ещё – у меня их несколько.

– У каждого свой круг, – говорю я, обрывая её.

– Угу, – отвечает. – Но некоторые круги замыкаются на чужом кошельке.

Она усмехается, будто пошутила, но во мне что-то на миг замирает. Я делаю вид, что не услышала, но фразу заношу внутрь – в тот отдел, где собираю странности. Пока она играет в лёгкость, но я вижу, как внимательно смотрит по сторонам, как каждый мой жест ей интересен. Будто примеряет меня. Будто ещё не решила – я ей спутница или цель.

А я – просто в дороге, наивная дурочка. Просто качусь на юг.

Катя потягивается, зевает нарочито театрально, и как бы между делом говорит:

– А давай ты меня с собой до самого моря возьмёшь? Я не помеха, честно. Спать могу хоть на коврике, хоть в ногах! Ну правда, с тобой же не скучно. Мы как… две ведьмы. Только ты – белая, а я – перчинка.

Она хихикает и косится на меня – проверяет, как сработает. В голосе – весёлость, за которой слышится голод: она явно умеет выживать, выкручиваться, прикидываться и соблазнять, чтобы пройти дальше. Я улыбаюсь, но не даю однозначного ответа. Просто позволяю пространству между нами остаться гибким.

– Ты серьёзно хочешь всю дорогу ехать со мной? – спрашиваю. – Это не отпуск. Это скорее путь в неизвестность.

– А что такого? Я могу подстроится, я умею быть тихой, – пожимает плечами. – Ну… почти.

– Почти – это «не умеешь».

– Ой, да ладно, – фыркает Катя. – Я ж вижу, ты тоже не по уставу. А мне, честно, надоело одной по трассе топать… А с тобой – и безопаснее, и… ну, ты классная, короче. Я бы с тобой хоть на край света.

Говорит легко, но в голосе что-то проскальзывает – будто ищет не просто попутчицу.

И у меня внутри зреет двойственное. С одной стороны – её раскованность мне близка. Я узнаю в ней ту самую девчонку, которой могла бы быть, если бы когда-то свернула в другую сторону. А с другой – что-то в ней не складывается в честность.

Но мне и правда не помешает немного компании. Пусть до первого шторма. И, в конце концов, приятно – когда рядом есть кто-то, кто смотрит с восхищением. Кто называет меня смелой. Настоящей.

– Ладно, – говорю наконец. – Пока держим курс вместе. Только предупреждаю – если что-то пойдёт не так, уговаривать не стану.

– Не бойся, я не отстану, – подмигивает она. – И не влюблюсь. Обещаю.

Мы обе смеёмся, и всё на миг кажется простым. Как будто я еду не с незнакомкой, а со старой подругой, сбежавшей со мной на каникулы. В боковом зеркале тянется дорога, греющаяся под солнцем.

Мы едем уже больше часа. Ровный ход укачивает. Катя, устроившись поудобнее, вдруг оживляется:

– Слушай, я что-то жутко проголодалась. А ты?

Она заглядывает мне в лицо, руки держит на коленях, будто готовится к прыжку.

Я чуть пожимаю плечами, не отрывая взгляда от трассы:

– Пока держусь.

– Там, кажется, через пару километров будет кафе. Я видела знак. Если хочешь, я могу сама сбегать, – она будто репетирует поход. – Тебе же, ну, не очень удобно выходить. Ну, ты понимаешь…

Она косится вниз – туда, где руль касается моего бедра. В её глазах на миг отражается что-то между сочувствием и тонкой, почти незаметной усмешкой.

Я молчу, чуть замедляю ход.

– Думаешь, я стесняюсь? – спрашиваю, не поворачивая головы.

– Нет-нет! – спохватывается она. – Просто… тебе может быть неудобно. А я – сбегаю. Быстро. Без очереди.

Она старается выглядеть заботливой, услужливой. Но я чувствую – в этой заботе что-то тянутое, как паутина. Она хочет стать нужной, обязательной. Протиснуться ближе.

Я улыбаюсь – ровно настолько, чтобы она не испугалась. Но достаточно, чтобы дать понять: я вижу больше, чем она думает.

– У меня есть печенье. – Я протягиваю ей пачку. – А вода – вот, рядом.

– А если шашлыка захочется? – не сдаётся она.

– Если очень захочется, – говорю, – я сама выйду и куплю. Не переживай. Я умею. Даже голая.

– Ты железная, – тихо смеётся она, как будто сдаётся. Но глаза её чуть сузились. И в них промелькнула искра. Не голода. Чего-то другого. Я чувствую её взгляд. Он уже не просто любопытный. Он – изучающий, оценивающий, примеряющий ходы. Будто в шахматной партии. Но я тоже умею играть. И знаю: такие взгляды не возникают просто так.

А пока дорога впереди всё такая же ровная. Асфальт колышется в жарком мареве, но в душе – будто повеяло прохладой. Незаметное предчувствие. Еле уловимое.

Мы молчим. Долгое, плотное молчание. Каждая – в своей тишине. Но обе, я чувствую, тяготимся ею. Хочется снова вернуть лёгкость. Сбросить напряжение. Солнце уже стоит высоко. Воздух в кабине – густой, тёплый, пахнет дорогой, пылью, кожей сидений. И немного – нами самими.

Вдруг впереди – река. Широкая пойма, серебристая, манящая. Дорога делает изгиб, мост будто приглашает к переходу. А чуть ниже, под ним, с левой стороны, я замечаю развалины – старый деревянный причал, наполовину вросший в землю, и кусочек песчаного пляжа, утопающий в зарослях.

– А знаешь что? – говорю я, не отрывая взгляда от дороги, будто между делом. – Хочу остановиться.

– Устала? – Катя реагирует сразу, чуть слишком быстро. Словно ждала этого момента.

– Нет. Просто жарко. Хочется искупаться. Ты не против?

Она поворачивает голову, изучает мой профиль.

– Идёт, – улыбается. – Мне тоже. Только… мне тоже голой нужно? Или как?

– Как хочешь. Выбор за тобой. – Я бросаю на неё короткий взгляд, не теряя улыбки.

– Голой, так голой. Тут же никого, – отзывается она, уже смеясь. – А вдруг мне понравится?

– А разве бывает по-другому? – смеюсь я в ответ.

Она подхватывает мой смех, но в нём – лёгкая неровность. Что-то в ней дрогнуло, граница, которую она раньше держала крепко, начинает размываться, терять очертания.

Я пропускаю встречную машину, сбрасываю скорость и съезжаю на грунтовку. Дорога петляет между деревьями, спускаясь к самой воде. Мы медленно скользим вниз, скрываясь от глаз тех, кто проезжает по мосту. Место – будто из сна: старый, серый, чуть перекошенный причал, залитый полуденным солнцем; вода колышется лениво; луг распахивается в обе стороны. Ни души. Лишь тишина и простор.

Я паркую фургон у самой кромки травы.

– Давай, выходи, – говорю я, распахивая дверь. Тёплый воздух, пахнущий лугом и солнцем, окутывает нас мягкой волной. Я прищуриваюсь от света. В этом полдне мы – две капли света. Только разного оттенка.

Катя чуть замешкалась. На лице – едва уловимая тень сомнения. Может, жара. А может – страх. Как будто боится, что я уеду, оставив её здесь, одну, без машины, без рюкзака.

Краем глаза я замечаю, как она оглядывается на салон, потом быстро берёт рюкзак и бросает его в траву. Без драм. Просто – на всякий случай.

Я медленно совсем не торопясь, перекладываю важные предметы по недоступным для чужих рук местам.

– Здесь отлично, – говорю я, выходя из кабины.

Катя кивает:

– Будто кто-то заранее всё подготовил. Только нас и не хватало.

– Я подумала, – продолжаю я, открывая боковую дверцу фургона, – может, перекусим? У меня есть сыр, ягоды, лаваш, пара оливок, лимонад… Могу даже разогреть что-то – плитка с собой. Ты любишь готовить?

– Не-а. Я люблю, чтобы для меня. Или за деньги.

– Тогда угощайся. У меня кухня вполне надёжная.

Я иду босиком по траве, чувствуя, как она щекочет ступни. Пахнет водой, деревом и солнцем.

– У тебя тут как-то… по-другому, – говорит Катя, глядя вдаль. – Будто ты сама всё это придумала.

– Может, так и есть. А может, я просто наконец нашла свой мир.

Она жмурится. Солнце прыгает бликами по её коже. Она красива. Но всё ещё – не совсем настоящая. Что-то в ней подстроено, гибкое, будто готовое к роли.

Я обхожу фургон, приоткрываю задние двери, впуская воздух. Машина тихо поскрипывает – будто тоже благодарна за передышку. Я чувствую, как тёплый воздух обнимает кожу, а прохладный ветерок из-под деревьев пробирается между лопатками.

Катя выходит на солнце. Смотрит на реку. Прислушивается. Тишина. Только шелест воды и гудение насекомых.

– Ну, что, вначале искупаемся? – спрашиваю я, не оглядываясь.

Она сбрасывает топ, потом шорты. Быстро, уверенно – как будто репетировала. Нижнего белья на ней нет. В этом нет смущения. Она привычна к подобному, видно. Её нагота – не смущение, а инструмент. Оружие. Только здесь оно не требуется. Здесь мы с ней просто тела в пространстве. И она, как я, равная мне.

– Вот и я, как ты, – усмехается она, вытягиваясь в струну. Кожа поблёскивает от жары.

Я не отвечаю – просто бегу к воде. Она рядом. Мы смеёмся. Брызги, свет, тела мелькают, как рыбы. Мы – две искры в этом простом счастье. Просто две женщины. Просто свободные.

Вода удивительно тёплая. Обволакивающая. Чуть прохладнее в глубине. Мы смеёмся, ныряем, подныриваем друг под друга. Соревнуемся – кто дальше, кто смешнее.

Вдруг Катя хватает меня за руку:

– Давай! – кричит, смеясь. – До тех кустов и обратно!

Мы плывём вдоль берега, почти касаясь дна. Вода струится между пальцами, наполняет нас лёгкостью. Волны подталкивают.

– Смотри, течение! – я воскликнула, когда нас слегка снесло в сторону. Мы ухватились за прибрежную лозу, выползли, хохоча, на песок, испачкались в тине и грязноватой иле.

Катя перевернулась на спину и рассмеялась – звонко, искренне, без следа маски. Мне показалось, что на её лице впервые не было никакого «запаса» – только веселье и восторг, как у ребёнка, поймавшего лягушку.

Я тоже рассмеялась и, не раздумывая, прыгнула обратно в воду, окатив её брызгами. Она завизжала, подскочила и бросилась за мной.

Мы плескались, как две голые дурочки. Две, позабывшие кто они, зачем, куда едут. Было только солнце, вода, и эта внезапная лёгкость – неосознанная, почти болезненно прекрасная.

Я закрыла глаза на мгновение, позволив себе вспомнить: как впервые окунулась в озеро, ту давнюю баню, купание под краном… как впервые почувствовала, что моя голая кожа – не вызов, а правда, которую я себе открыла. И в этом моменте я снова была той – первой, свободной.

Когда я открыла глаза, Катя смотрела на меня. Без игры, без настороженности. Почти с изумлением. Она вынырнула рядом, чуть касаясь плечом моего. – У тебя глаза сияют, – сказала она тихо. – Будто ты летаешь. – А может, я и летаю, – ответила я, и нас снова окатило волной.

На берегу не было никого. Только наши следы на песке. И солнце. И свобода.

Мы лежали на тёплом прибрежном песке, раскинув руки и ноги, словно две выброшенные волнами русалки – уставшие, счастливые, бесстыдные в своей наготе. Катя повернула голову, разглядывая меня. Я уловила её взгляд – долгий, внимательный, без всякой игры, почти детский по чистоте. – Ты знаешь, ты… – начала она и чуть смутилась. – У тебя тело как из учебника анатомии. Ну, не скучного, а красивого. Прямо вот как надо: линия бёдер, талия – на ней можно рисовать, грудь – как две половинки яблок, не слишком большая, но точная, гордая… и шея! Боже, какая у тебя шея… Длинная, гладкая, как у балерины. Хочется погладить – и слушать, как ты поёшь.

Я улыбнулась, не отводя взгляда. Мне было тепло – не от солнца, от её слов. В них не было зависти. Только восхищение. – Спасибо, – тихо ответила я. – Я не всегда любила своё тело. Но теперь – да. Оно моё. Оно свободное.

Катя хмыкнула и резко перекатилась на бок. – А моё тело, – сказала она и ткнула себя в ребро, – не из учебников. Я – как… как бы это сказать… контрабанда природы. Всё чуть-чуть не по стандарту.

Я посмотрела на неё: ниже ростом, худая, с немного выступающими ключицами, грудь едва обозначена – аккуратные холмики с тёмными, маленькими сосками. Живот плоский, животик чуть втянут. Пупок украшен крошечным кольцом с камушком. – Но ты прекрасна, – сказала я. – Ты другая – и в этом твоя сила. Ты не притворяешься, что ты кто-то ещё. У тебя всё по-настоящему.

Катя усмехнулась и приподняла руку: – Ну да, настоящая. Даже почти волосы не сбриваю, немного подправляю – подмышки, лобок… пусть будет. Природа ведь не дура. – Я знаю, – кивнула я. – У каждого свой выбор.

Я смотрела на неё. Её татуировка на бедре – змея, обвивающая нож, – блестела от капель воды. Она не стеснялась её, как и себя. Это было странно привлекательно: её хрупкость, её резкость, её чуть колючая грация. Мы были разные. Совершенно. И всё же, лёжа вот так на берегу, мы не были ни враждебны, ни отчуждённы. Мы были как две стороны одной монеты: светлая и теневая. Гладкая и шершавая. Чистая и дикая. Мы просто лежали и дышали. Две голые девчонки. Две свободы, столкнувшиеся на этой дороге.

Катя протянула руку, коснулась моей кисти. Не как женщина к женщине, не как любовница – а как человек к человеку. В этом касании было: я вижу тебя. Я принимаю. И я сжала её пальцы.

Катя лежала на боку, подперев голову рукой, а её глаза, блестящие от солнца и воды, были устремлены прямо на меня. Я чувствовала, как она смотрит – будто изучает, сопоставляет, примеряет меня к себе, как вещь, которую хочет понять… и, возможно, присвоить. – А ты, – вдруг сказала она, – не боишься ничего? Вообще? Я повернула голову, глядя ей в лицо. – Я боюсь потерять себя. Всё остальное – терпимо. Она усмехнулась и кивнула, будто в ответ: – Я тоже… но не сразу это поняла. Мне пришлось привыкнуть к боли. – К боли?

Я заметила, как она чуть приподнялась, провела рукой по животу – по плоскому, с еле уловимой линией пресса – и указала на свой пупок с кольцом. – Пирсинг. Не больнее, чем уши. Я тогда думала, что это про бунт. А оказалось – просто про то, как выносить боль красиво. Мир ведь жесток, знаешь? – Она чуть вздохнула. – И у меня пирсинг не только здесь.

Я молчала. Она посмотрела на меня как-то иначе, будто проверяя мою реакцию. Потом, не дожидаясь разрешения, чуть приподнялась на локте, откинула бедро и направила указательный палец себе на лобок. – Вот ещё один. Хочешь посмотреть? – спросила она с оттенком вызова и одновременно игривости. – Там маленькое колечко. Очень аккуратное.

Она дотянулась пальчиками до своих кудрявых волосиков и немного раздвинула их. Я, конечно, его увидела. Различила всё довольно ясно. В этот момент всё внутри меня неожиданно встрепенулось и отпрянуло. Не от самой Кати, не от её дерзкой наготы или смелости – а от того, что это было… слишком. Слишком рано. Слишком навязчиво. Слишком похоже на то, что ещё не пережито самой мной. С чем я ещё не согласилась.

Она не была плохой. Просто – другая. Со своим пониманием мира, тела, власти, близости. Но я не была её зеркалом.

Я мягко повернулась на бок, встала, отряхивая с кожи песок. – Пойду, пожалуй, завтрак приготовлю, – тихо сказала я, не глядя на неё.

Катя застыла на месте. Я не чувствовала злости с её стороны – скорее, удивление и неловкость. Она ничего не сказала, только отвернулась на спину и уставилась в небо.

А я пошла. Медленно, по мягкой траве, босая, теплая, по-прежнему голая, но уже с другим ощущением. Не уязвимая – цельная. Я услышала за спиной, как она глубоко вздохнула, как будто смахнула с себя нечто, что прилипло.

И в голове у меня родилась одна простая, ясная мысль: Свобода – это не про отказ. Свобода – это про выбор.

Мы ели сначала молча. Я разогрела тушёную фасоль, поджарила ломтики хлеба с сыром. Простая еда. Вкусная. Достаточная. Мы сидели прямо на траве, голые, покрытые лёгкой дорожной пылью и каплями воды, что всё ещё стекали с волос.

Катя ела быстро, будто спешила. Я – медленно. Я всё ещё переваривала не завтрак, а утро.

– У тебя когда-нибудь был кто-то, – вдруг заговорила она, – ну, знаешь, не такой… обычный?

Я подняла взгляд. Она не ждала ответа, продолжала сама:

– У меня был. Да и есть. Толя. Только он сейчас где-то в бегах. Тип… мутный, конечно. Деньги через какие-то схемы. Но весело с ним. Не скучно. Он как будто из фильма – красивый, злой, щедрый и исчезающий. С ним я чувствовала себя как в не себе, в игре. Только ставки там настоящие, понимаешь?

Я кивнула. Для неё это, видимо, было важно – говорить. А мне было важно – молчать. Слушать. Понимать.

– Но он не звонил уже неделю. Может, снова сел. Или просто нашёл себе какую-нибудь потаскушку, – она хмыкнула. – Ну и ладно. Я вообще не люблю, когда к себе привязываются.

Я доела. Вытерла пальцы влажной салфеткой. Катя бросила пластиковую вилку в мусорный пакет и развалилась на траве, закинув руки за голову. Я медленно поднялась, пошла к фургону, открыла дверцу, вытащила бутылку с водой. Вернулась, отпила. Села рядом, но не слишком близко.

– Я не знаю, почему я здесь?

– Потому что ты стояла на обочине. Потому что была жара. Потому что ты человек.

Катя приоткрыла один глаз.

– И всё?

– А что ещё нужно?

Она не ответила. Снова закрыла глаза. И снова я чувствовала, что она проигрывает партию, не зная даже, что на кону. Я смотрела на неё и понимала: эта девочка – не злая. Но она из другого мира. И если я увлекусь её игрой – она уведёт меня туда, где мне не место.

Катя потянулась, зевнула, подошла к фургону, всё так же свободно, нагло, естественно. И снова я подумала, как легко нам может быть друг с другом – если бы не её тонкая привычка проверять на прочность всё, к чему прикасается.

Катя говорила о Толике. Я слушала – не потому что мне было интересно, а потому что она хотела говорить. Иногда человеку нужно просто, чтобы его слышали.

Потом мы вдвоём, не торопясь, пошли к реке. Я взяла с собой миску, кружки, ложки – сполоснуть, вымыть, пусть без моющих средств, но чисто. Вода была прохладной, лениво обтекающей пальцы, шуршащей по гальке. Мы окунулись обе. Катя молчала. Наверное, чувствовала, как я отдаляюсь. Может, и нет. Ей не привыкать – таких, как я, она уже встречала. Просто не таких сильных.

Когда возвращались к фургону, мы услышали рев мотора. Сначала один, потом второй. Я обернулась – по дороге от моста подкатывали две машины, недорогие иномарки, но с приоткрытыми окнами, гремящими басами и дымком сигарет.

– Вот и веселье приехало, – буркнула Катя. Она хотела выругаться, но сдержалась. – Сейчас начнут приставать!

Я кивнула.

Они остановились почти рядом почти у воды. Из машин высыпали ребята – человек семь- восемь может больше, парни и девушки. Молодые, шумные, в трениках, в коротких шортах, кто-то босиком, кто-то в сланцах, у девчонок лишь тонкие бретельки между ягодицами, а на верху вообще ничего. Полуголые, свободные, откровенные. Улыбались, кричали друг другу, открывали багажники – явно приехали купаться и жарить мясо.

– Привет, красавицы! Хорошо устроились! – крикнул кто-то из парней, проходя мимо.

– Пошли с нами! – добавила одна из девушек в почти прозрачных трусиках, смеясь. – Тут у нас сегодня пати до утра! Музыка и танцы!

Катя тут же натянула шорты, быстро, почти испуганно. Я осталась как была – обнажённая, с мокрыми волосами и солнцем на плечах.

– Ты чего не одеваешься? – прошипела Катя, будто в ней проснулась та самая старенькая учительница морали.

– А ты зачем? – я не то спросила, не то констатировала.

– Они… смотрят.

– Пусть. У них глаза есть.

Она помялась.

– Схожу, гляну, кто там.

– Иди. Только не теряйся. Скоро поедем, здесь точно не останемся.

Катя поправила волосы, усмехнулась, будто надела маску, и пошла. Уверенно, с выпрямленной спиной. Её пирсинг на пупке блестел на солнце. Девочка-оружие. Она знала, как входить в любые компании – без спроса, с улыбкой, будто её там уже ждали.

Я села обратно в кресло. Солнце было щедрым, ветер – ровным. Я взяла кружку с остывшим кофе и отпила. Смотрела, как Катя вливается в круг, как смеётся, как её разглядывают, как будто оценивают – можно ли пригласить дальше. Я не волновалась. Я знала – свобода не там, где много людей. Свобода – где ты с собой честна. Я чувствовала: эта девочка с пирсингом и маской обаятельности сейчас выберет. Или останется со мной – или пойдёт за своими. И это будет её выбор. Я не собиралась за ней тянуться.

Катя исчезла в кругу. Я издали наблюдала, как она смеётся, как вжимается плечом в высокого парня в красной футболке, как подхватывает пластиковый стакан, протянутый ей. Сидит, поправляя шорты, скрестив ноги. Она – как влитая. Не новенькая – своя. В ней не осталось ни следа от той, что смущённо заглядывала в мой фургон. Она снова стала той, кем, наверное, была всегда – героиней другой истории.

Я надела очки, поставила камеру в машине на запись так на всякий случай, и через полчаса спустилась к ним. Да, я пошла к ним голой, как была. Мне не нужно было маскироваться. Я знала, кто я. И не собиралась ничего изображать.

Песок был тёплым, ветер – вольным. Они заметили меня сразу. Замерли на мгновение. Один из парней прыснул от смеха, кто-то присвистнул. Девчонки – те, у кого грудь едва прикрыта топами – улыбнулись, как к зеркалу. Я видела в их взгляде не осуждение, нет… интерес. Взгляд, которым смотрят на нечто иное – что-то, что они бы, возможно, хотели себе позволить, но не решаются.

Катя обернулась. Губы её дрогнули. Она была чуть пьяна, румяна, волос растрёпан. В её руке – всё тот же стакан. Она прикусила губу, как будто забыла, где находится.

Я подошла и, не повышая голоса, сказала:

– Мы едем.

Она посмотрела на меня, потом на того парня в красной футболке, на шашлык на мангале, на колонку, из которой орал какой-то русский рэп, на девчонку, что курила с видом уставшей богини. Снова на меня.

– Можем остаться… – протянула она, неуверенно. – На чуть-чуть.

– Катя.

– Ну что? Я ж не в рабстве у тебя, – бросила с бравадой. – Или как?

– Конечно, нет. Ты можешь остаться. Но я поеду без тебя, это моя дорога и мои правила.

Она отвела взгляд. Секунда. Две. И… встала.

– Ща, только кеды возьму, – пробормотала, будто ей самой стало стыдно.

Я повернулась, и мы пошли к фургону. Сзади кто-то хлопнул по бедру: – Э, Катюха, ты чё? – Потом, – отмахнулась она. – У меня путь.

Но я слышала голос того, в красной футболке: – Странные вы, девчонки. Ладно, езжайте.

Мы шли молча, я впереди, она сзади. Я не злилась. Я знала: ей было трудно. Там – её привычный мир. Там – где всё ясно, знакомо, предсказуемо. А рядом со мной – неизведанное. И пугающее. И правдивое.

У фургона она села на сиденье, хлопнула дверью. Демонстративно сняла свои шорты. – Зачем ты голая туда пошла? – спросила, с усмешкой. – Наверно нужно было нарядиться, как на бал?

Мы обе нервно рассмеялись. Но между нами повисла тонкая трещина. Незаметная. Но предвещающая многое. Катя молчала уже почти четверть часа. За это время мы проехали километров двадцать. Я чувствовала, как она постепенно закрывается, прячет себя, уходит в свои мысли. Сначала – в телефон, потом просто уставилась в окно, скрестив руки на груди. Я не спрашивала. Я это чувствовала наверняка. Она выбрала не меня, не свободу, не путь – а страх, привычку, шаблон. Она выбрала свой вчерашний день.

– Послушай… – вдруг сказала она, не глядя на меня. – Там… было неудобно… можно остановиться? Мне… в туалет надо.

Я кивнула и включила поворотник. Дорога была пустынна. Ровная полоска асфальта между холмами и небом. Ни машин, ни деревьев, только степь и ветер.

Я свернула на обочину. Заглушила двигатель. Катя выбежала первой. Я увидела, как она на секунду оглянулась, будто проверяя, далеко ли мы от цивилизации. Потом тут же присела, за небольшую кочку.

Я вышла тоже. Просто – чтобы вдохнуть воздух, размять ноги. Нужно было тоже воспользоваться остановкой – я присела у края дороги. Расслабилась и решила, что самое время пописать.

Но в этот момент я услышала: щёлк и тонкий писк стартера. Я сразу поняла – Катя пытается завести машину. Она почти всё рассчитала. Почти. Но даже с ключами, оставленными в замке зажигания, она не смогла бы уехать: без знания одной детали, моего маленького секрета, а не зная его, фургон не тронется с места.

Нужно было бы, конечно, забрать ключи с собой. Кто бы мог подумать, что я подвергну её такому искушению – бросить меня здесь, голую, среди степи. Хорошо, что она не знала моих тайн. Их я никому не рассказываю.

Я медленно поднялась. Последние капельки свободно стекали по бедру и падали на горячий асфальт. Фургон немного покачивался. Катя сидела за рулём. Всё ещё пыталась завестись.

Я подошла к двери. Открыла её.

Катя сидела, вцепившись в руль. Лицо побелело. В глазах – смесь страха и злости. Я взяла бутылку минералки, открыла, сделала глоток… Потом плеснула немного себе на ладонь – и сполоснула свою писульку, и бедра между ног.

– Я… – она открыла рот, но слова будто не шли. – Я просто… я не хотела…

– Хотела, – сказала я. – Очень даже хотела.

Она опустила голову.

– Ты готова была меня тут голой бросить, – добавила я с усмешкой. – Это было бы элегантно. Голая девушка на трассе.