Город таинственных огней

And you get what you deserve

When revenge is what you serve

(Ты получил, что заслужил

Если мести ты служил)

The Offspring “The future is now”

Глава 1. Преступление и наказание

Девушка была красива даже сейчас. Размытая тушь почти не портила правильные черты лица, а стянутые в хвост мокрые волосы казались покрытыми густым слоем лака. К шее прилип желтый кленовый лист. Я ждал мольбы о пощаде, жалоб и глупых вопросов «за что?» Но девушка только молча сжимала зубы и кривилась от боли.

Она пыталась ползти, несмотря на пулю в животе. Я размеренно, не отставая и не приближаясь, ступал по размытой дождем кровавой дорожке. Глухие стоны не трогали сердце. В такие минуты оно словно замерзало, превращалось в глыбу льда, неспособную к сочувствию или состраданию. Казалось, в него вонзился осколок зеркала Снежной королевы. Но никогда и никому я в этом бы не признался. Даже себе, пусть я и стал машиной, предназначенной для одной-единственной цели: карать!

Я шагал и шагал, изредка поглядывая назад. Брошенная сумка с продуктами, которые моя жертва, видимо, несла домой, осталась далеко позади и превратилась в размытое пятно. Молоко из простреленной бутылки смешивалось с кровью, расплываясь на асфальте причудливыми узорами. Я расчехлил фотоаппарат – старую пленочную «Лейку М3» со светосильным объективом, и повернул гладкий и холодный курок взвода затвора. Прикинул экспозицию, глянул в глазок видоискателя и нажал на спуск. Камера щелкнула. Великолепный кадр для моей коллекции. Такого сочетания цветов у меня еще нет.

В конце концов силы покинули раненую. Она вытянулась, повернула голову и, вздрагивая, посмотрела мне в глаза. Я остановился, убрал камеру и достал пистолет. Палец замер на спусковом крючке.

Вдруг парк залил яркий, ослепительный свет и громогласный, стократно усиленный мегафоном голос проревел:

– Вы окружены! Сдавайтесь! Бросайте оружие и повернитесь лицом ко мне с поднятыми руками! Или я открываю огонь на поражение!

Ледяная волна безразличия и жестокости отхлынула, обнажив беззащитную душу. Я облегченно вздохнул: наконец-то полицейские выполнили свою работу. Долго же они тянули кота за хвост. Что ж, пора и честь знать, как говорится. Я и без того чувствовал себя сошедшим с рельсов поездом. Слишком тяжелой оказалась ноша справедливого мстителя.

– Считаю до трех! – голос эхом прокатился среди деревьев. – Раз! Два! Т…

Больше медлить было нельзя. Я осторожно положил пистолет, поднял руки и обернулся лицом к сияющим прожекторам. Меня сбили с ног, скрутили и потащили в машину. А вдалеке, со стороны городских улиц, послышался вой сирен «Скорой помощи». Что ж. Живи, неверная красотка, сегодня твой день!

Полицейские сели по сторонам от меня. Боятся, что сбегу? Но я не собирался этого делать. Только в кино или в криминальных романах преступник убегает от слуг закона и долго скрывается, пока сыщики вновь не выйдут на его след. Мне же некуда было идти.

Старший наряда – усталый, мрачный мужчина с погонами сержанта ткнул меня пистолетом в бок:

– Счастье твое, что сейчас не Средневековье. Иначе я бы вытянул из тебя жилы! С превеликим удовольствием. Тебе же нравится убивать, да?

Я не стал читать ему лекцию о нравах былых времен. О том, что феодал мог запросто погреть ноги в распоротом животе любой крестьянской девушки, а уж право первой ночи и вовсе не обсуждалось. Я просто ответил:

– Нет.

– Что ты сказал? – вытаращился полисмен.

– Убийство не доставляет мне удовольствия. Где вы видели могильщика, которому нравится ковырять мерзлую землю?

Сержант убрал пистолет, откашлялся и коротко приказал:

– В управление!

Машина покатила по улицам города. Огни домов прощально проплывали за стеклом, забранным стальной решеткой. Для меня начиналась длинная череда допросов, следственных экспериментов и судебных заседаний.

***

Адвоката я запомнил хорошо. Его звали Солли Левин и этот грузный мужчина, вопреки принятому у коллег дресс-коду, носил нелепую красную рубашку и джинсы. Правда, на слушания он всегда приходил в дорогом костюме.

Каверзные вопросы адвоката ставили меня в тупик. Однажды, наедине, он спросил, почему я убивал свои жертвы только из пистолета и никогда не использовал нож или дубинку.

– Не знаю, – честно ответил я. – Просто пистолет мне попался на войне. Случайность?

Солли пронзил меня острым, как стилет, взглядом светлых лучистых глаз:

– Это ложь. Твоя душа закрыта. Распахни ее и ты найдешь ответы, о которых и сам не подозревал.

Я честно попробовал покопаться в себе, потом неуверенно произнес:

– Может быть, потому что для ножа нужен близкий, личный, если можно так выразиться, контакт? Пистолет же… это как бы и не я вовсе. Достаточно всего лишь нажать на спусковой крючок, остальное сделает пуля. Когда я на войне отложил камеру и взялся за пулемет, меня не мучила совесть. Но смог бы я пронзить врага кинжалом? Сомневаюсь.

– Именно этого ответа я и ждал. Значит, ты не так безнадежен, как думают о тебе другие. Даже несмотря на то, что ты убил двенадцать девушек.

– Двенадцать с половиной, – поправил я. – Тринадцатую не добил. Двенадцать грязных потаскух, которые развлекались на стороне, в то время как их мужья или парни отдали на войне свои жизни. Такие твари, паразиты не имеют права на существование. Они заслужили смерть. Мне нужно было восстановить справедливость.

– Значит, двенадцать с половиной девушек, – теперь Солли не смотрел в мою сторону. Стало немного легче. – То, что ты взял на себя обязанности палача – это не так плохо, как кажется. К сожалению, ты взял на себя обязанности судьи – а это куда страшнее. Именно судья в ответе за приговор. Впрочем, моральные оправдания – вопрос философский. Психиатрия сейчас меня интересует куда больше. Ты в курсе, что экспертиза признала тебя вменяемым и дееспособным?

– Да, слышал краем уха. Мне некогда думать о себе. Я же от книг не отрываюсь – в тюрьме неплохой библиотечный фонд. Никогда столько не читал, если честно. Я ведь журналист, вернее, фотограф. Был. До того, как…

Я умолк. Перед глазами вновь пронеслись призраки далекой войны: изуродованное взрывом тело друга, его последнее письмо девушке, танковая атака, переламывающиеся пополам фигурки под огнем пулемета. Я снова ощутил пальцами холодную, рубчатую гашетку и вдавил ее до упора. Враги повалились на землю, точно сбитые кегли… Солли выждал минуту, а когда меня отпустило, невозмутимо сказал:

– Почему вы до сих пор снимаете на пленку? Цифровая техника гораздо удобнее. Где вы ее обрабатываете? Все пункты проявки давно закрыты.

– Сам. Все сам. Реактивы пока еще продают. Понимаете, цифра – это мертвая картинка, а изображение с пленки получается живое, воздушное. Эти цвета, зерно не получится имитировать… впрочем, вы все равно не поймете. К тому же пленка – это как охота с однозарядным ружьем. Один выстрел – один кадр. Наконец пленочная камера будет работать всегда, а у цифровой в самый ответственный момент может разрядиться батарейка.

Адвокат зачем-то заглянул под стол, покосился на охранника и вдруг спросил:

– Прокурор настаивает на смертном приговоре. Не страшно?

– Страшно, – подтвердил я и тут же, не без доли пафоса, добавил: – Немного. Десятки парней, намного лучше и достойнее меня, сложили в пустыне головы. Почему я должен жить?

Солли раскрыл папку и покопался в бумагах:

– Чувство вины, агрессия, аффективная уплощенность – проявления посттравматического стрессового расстройства. Попробуем сыграть на этом.

Мы говорили долго. Мне показалось, что адвокат остался довольным нашей беседой – во всяком случае, он сказал, чтобы я надеялся.

План Солли не сработал. Ему так и не удалось смягчить приговор. На последнем заседании я все испортил.

После того, как прокурор и адвокат умолкли, и оставили меня в покое, судья, мрачный старик в черной мантии, ударил молотком по столу:

– Подсудимый Питер Блейк, встаньте! Вам предоставляется последнее слово!

Я подскочил, словно скамью облили кислотой:

– Да мне, собственно, нечего сказать.

– Вы отказываетесь от последнего слова?

Я обвел взглядом зал суда. Присяжные, зал, даже художник, который рисовал наброски для прессы, все пристально смотрели на меня. Кто с интересом, кто снисходительно, а кто и с неприкрытой злобой. Таких разных взглядов мне никогда не доводилось видеть.

– Да… Э… Нет. Знаете, я считаю, что сделал все правильно, – в зале послышался возмущенный ропот. Кто-то негромко ахнул. – Нельзя развлекаться с другим, когда тот, кто тебя любит, в любую минуту может поймать пулю. Так что…

Я поперхнулся словами. Солли, не отрываясь, смотрел прямо на меня и только не скрежетал зубами. Его обычно добродушное лицо казалось маской злого духа. Да, с такой речью трудно завоевать расположение судьи и присяжных.

Тогда я просто сказал:

– И все же мне очень жаль. Мне действительно жаль. Прошу прощения у всех, кому вольно или невольно причинил боль. Боюсь, вы меня никогда не поймете. У меня все… нет, подождите! Солли, спасибо вам за камеру-одиночку. Не знаю, как бы я поладил с другими заключенными.

Присяжные удалились на совещание. Когда они вернулись, старшина зачитал вердикт. Подсудимого, то есть, меня, признали виновным по всем пунктам. Наконец судья ударил молотком по столу и задал последний вопрос:

– Господа присяжные! Прошу вас ответить, заслуживает ли подсудимый снисхождения?

Несколько минут старшина колебался. Видимо, этот вопрос вызвал серьезные споры среди коллегии. Потом главный присяжный вытер лоб платком и произнес:

– Нет, не заслуживает!

– Ваше право! – важно сказал судья. – Подсудимый, встаньте! Оглашается приговор: виновен, к смерти! Как только решение суда вступит в силу, вы будете подвешены за шею, пока не умрете! И да смилостивится Господь над вашей душой!

Я был готов к такому исходу дела. И все же ноги у меня подкосились – трудно принять то, что в ближайшем времени тебя не станет. Но от способа казни у меня по телу словно пробежал электрический разряд. Я поднял руку. Вопреки регламенту, судья разрешил мне говорить.

– Можно мне… новый способ… Смертельный укол? Или хотя бы газовую камеру? – пролепетал я.

Судья ударил молотком по столу:

– Из милосердия суд удовлетворяет просьбу осужденного! Вам будет введен яд. Заседание закрыто!

Глава 2. Эксперимент

Они явились в переговорную за день до того, как меня из следственного изолятора должны были отправить по этапу в тюрьму строгого режима – на казнь. Признаюсь честно, никогда не думал, что настолько странные люди могут существовать в реальности.

Мужчина был суров. Крепко сбитый, коренастый, с выдающейся вперед волевой челюстью, он походил на полковника с тридцатилетней выслугой. Незнакомец то и дело приглаживал подернутые ранней сединой волосы и морщился, когда находил непокорную прядь. Наверное, у него и в жизни все разложено по полочкам и расставлено по своим, строго определенным местам.

Женщина, в отличие от своего спутника, казалась верхом разгильдяйства. Серая клетчатая юбка до колен и бирюзовая блузка с аляповатыми блестками совершенно не сочетались друг с другом. Лицо, обрамленное фиолетовым каре, казалось неправильным и некрасивым. Лишь когда я мысленно стер густые тени, румяна и яркую помаду с губ, понял, что на самом деле оно довольно миловидное. Вот что значит привычка фотографа видеть истинную картину. И вдруг я понял, осознал, что когда-то уже видел эту неординарную даму, вернее, девушку, но память дала сбой. Да и мои собеседники не оставили времени подумать.

– Леонард Граф. Технический директор, – четко и уверенно представился мужчина.

– Нелли Смит, ведущий инженер-программист, – женщина произнесла свое и должность имя приятным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. – Вы – Питер Блейк?

Зачем она это спросила? Можно подумать, в переговорную могли привести кого-то еще.

– Привет, Леонард, – ответил я. – Очень хотелось бы, чтобы я сейчас был бы кем-то другим. Например, тем, кто на сон грядущий решил глянуть криминальный сериал. Но, к сожалению, я – Питер Блад… то есть, Блейк. Собственной персоной.

– Со мной вы не поздороваетесь? – притворно вздохнула Нелли.

– Мне не жалко. Здравствуйте. Вы так говорите, словно вас должен знать каждый гражданин страны.

– Должен, – важно подтвердил Леонард. – О нашем проекте часто говорят по телевидению.

– Неужели вы не смотрите ящик? – Нелли, кажется, удивилась.

– У меня и глаз-то нет.

– Простите? – воскликнули оба.

Жаль, я не курю. Здесь стоило бы сделать эффектную, даже театральную паузу на пару-тройку затяжек.

– Шутка. Может, перейдем к делу? Скоро обед, между прочим. Так что вам от меня нужно? Вряд ли вы явились в это почтенное заведение, чтобы обсудить мои проблемы со зрением.

– В том числе и для этого, если что-то не выявил медосмотр, – совершенно серьезно сказал Леонард. – Мы хотим предложить вам, Блейк, принять участие в эксперименте. В случае успеха вам полагается амнистия.

– Будете испытывать новое снадобье от чумы? Или ставить опыты по выживанию в ледяной воде? Может, проверять болевой порог?

– Ничего подобного. Вы всего лишь испытаете компьютерную игру. Реалистичную, неотличимую от жизни.

– Как в «Матрице»? – вспомнил я знаменитый фильм.

Нелли засмеялась. В переговорной словно зазвенел колокольчик.

– Простите, – сказала она. – Вы не понимаете… «Матрица» – прошлый век. Даже позапрошлый. В самой ее идее множество крупных косяков, не говоря о мелких недочетах. А у нас – полная симуляция.

– Вам придется забыть о том, что вы – в игре. Просто жить обычной жизнью, – подхватил Леонард. – Но две условности все же будут.

Вечер переставал быть томным.

– Какие же? – я подался вперед, стараясь уловить каждое слово моих собеседников.

Леонард, напротив, откинулся на спинку стула:

– Любые конфликты вам придется решать, избегая по возможности насилия. За каждое проявление агрессии, угрозы, силы, вам будут начисляться штрафные баллы. За решение конфликта мирным путем баллы будут списываться. Правда, вам их не покажут.

– И в чем тогда смысл?

– Это есть терапия. Вам придется постоянно осаживать себя, искать альтернативные варианты. К примеру, вы идете по улице и видите, что преступник насилует девушку. Самый худший вариант – вступить с ним в схватку. Лучший вариант – вежливо уговорить его оставить жертву в покое.

– А если он не согласится?

– Это зависит от вас. Как сумеете. Но, конечно, таких примитивных задач система не будет вам задавать.

Разговор начал меня утомлять. Я почесал нос, чихнул и спросил:

– А просто уйти и не вмешиваться можно?

– Вполне. Если совесть позволит. Никто не мешает вам жить обычной жизнью обывателя и потихоньку исправляться. Но давайте я расскажу вам о второй условности. У вас всегда будет с собой пистолет. Потерять его вы не можете ни при каких обстоятельствах, разве что попадете в местную тюрьму. Это ваше искушение. Придется вам, Блейк, искать способ добиваться поставленной цели одним лишь добрым словом.

Все сказанное инженером казалось на редкость странным. При других обстоятельствах я бы всеми силами постарался не влезать в развлечения вроде тех, что предлагал мне Леонард. Но какой выбор у меня был сейчас? Риторический вопрос. И все же меня мучили сомнения.

– А что будет с моим настоящим, физическим телом? – выпалил я.

Нелли положила на стол ярко-красную папку и щелкнула застежкой:

– Останется в целости и сохранности. Не переживайте за него. Мы несем за него полную ответственность.

– Материальную? – шутка вышла плоской.

– Если с вашим телом что-то случится до окончания игры, нас будут судить за убийство или причинение вреда здоровью. Таковы условия контракта, – без улыбки ответила Нелли.

– Но меня могут убить прямо там… Что тогда?

– Отрицательная концовка? Тогда ваше тело умрет – мозг прикажет ему умереть. Это оговаривается отдельным пунктом. Если вы согласны, просто подпишите договор. Прочтите внимательно, мы не торопим. Хотите, оставим копию. Завтра продолжим.

Я не стал тянуть время. Но и торопиться тоже. Сначала бегло пролистал бумаги, потом внимательно изучил все пункты. Все прозрачно и понятно. Правда, никаких деталей в документе я не нашел – только общие, если можно так выразиться, постулаты. Впрочем, подробное описание того, что меня ожидало, заняло бы несколько томов. В конце концов я решил, что ничего не теряю и поставил закорючки под отпечатанными листами.

– Готово! Что теперь? Меня поместят в капсулу, просверлят череп и опутают проводами?

– О, нет! Сейчас нет необходимости в таком варварстве. Все происходит дистанционно, бесконтактно, – Нелли закрыла папку. – Вы и не заметите, как окажетесь в игре. Во всех смыслах. Пока, мой новый друг!

Леонард поднялся, давая понять, что разговор окончен:

– До свидания, Блейк. Мы увидимся, когда вы пройдете весь путь. Надеюсь, что пройдете. Повторю еще раз: забудьте о том, что вы в компьютере. Относитесь ко всему, как если бы оно происходило на самом деле.

Охранники отвели меня в камеру – к ужину я безнадежно опоздал. Лязгнул засов на стальной двери, и я вновь очутился в своем жилище – выбеленной «одиночке» двенадцать на шесть футов. Потом открылось окошко и вертухай с выражением ненависти и отвращения на бульдожьем лице почти вбросил внутрь поднос с галетами и кружкой дымящегося кофе. Я наслаждался едой несколько минут – кто знает, может, это последняя трапеза здесь, в реальности?

Как только я поставил на поднос пустую кружку, лампа под потолком моргнула и погасла. Остался лишь синий ночной свет. Сон навалился сразу, словно я выпил десять таблеток димедрола. Меня сморила тяжелая, полная кошмаров дрема. А под утро, когда из окошка в стене забрезжил слабый серый свет, я подскочил в холодном поту. Я же забыл спросить, сколько будет длиться игра!

Глава 3. Пустая тюрьма

Завтрак так и не принесли. В гостинице или кемпинге меня бы это не насторожило – мало ли что произошло у поваров. Но в следственном изоляторе, где даже чихают по расписанию, подобный казус – повод серьезно задуматься о ближайшем будущем. У меня же был повод и вовсе наложить в штаны.

Обычно из-за двери, несмотря на ее толщину, слышались переговоры и шаги охранников, лязг ключей и отрывистые команды, когда очередного узника уводили на допрос или свидание. Но сейчас из коридора не доносилось ни звука: словно все человечество спустилось в бомбоубежище, а обо мне в суматохе забыли.

Я поднялся с постели. Голова кружилась, и я тут же упал обратно на койку. Снова я провалился в сон. Что же мне подмешали в кофе?

Когда я проснулся во второй раз, в окошко ярко светило солнце. Наверное, пора обедать. Но никто так и не появился. Мертвая тишина оставалась моим спутником. Меня что, решили уморить голодом?

Кое-как я доплелся до двери и с силой врезал кулаком. К моему искреннему изумлению, она скрипнула и отворилась.

– Эй! Есть кто живой?

Мой собственный голос эхом прокатился по коридору. Но в ответ не раздалось ни единого звука. Тогда я на прощание обвел взглядом камеру, которая целый год служила мне пусть и не очень уютным, но все же домом и осторожно поплелся вперед.

На всякий случай я заглянул в соседние камеры – они оказались не заперты. Но внутри было совершенно пусто. Не хватало лишь толстого слоя пыли на полу и койках.

Решетка у выхода из тюремного блока открылась так же легко, как и камеры. Зато выход в хозблок оказался забаррикадирован досками, прибитыми крест-накрест. Голыми руками даже не стоило с ними сражаться. Все равно они победят. Вот против лома, как известно, приема нет.

Тогда я поднялся по лестнице на второй этаж – первая дверь вела в уборную для охранников. Здесь, вместо светодиодных ламп, почему-то горели газоразрядные трубки дневного света. Басовито гудел дроссель.

Я заглянул в зеркало, но в мутном стекле увидел только размытый силуэт и белое пятно вместо лица. Зато при виде капелек воды на стене рот наполнился сухой горечью, а язык превратился в шершавый кусок наждачной бумаги. Я с опаской повернул кран. Он захрипел, а через секунду в раковину с шумом ударила струя воды. С минуту я жадно хлебал, прищелкивая языком. Никогда еще самое вкусное пиво не доставляло мне столько удовольствия! Но все же лучше никогда не испытывать наслаждения от обычной воды, зато всегда вдоволь ее иметь.

Потом я набрел на кабинет с позолоченной вывеской «Начальник тюрьмы «Оуэн А. Н.» Полированный стол из красного дерева, несгораемый сейф, кожаный диван да шкаф для одежды – пристанище человека, от которого зависели судьбы и заключенных, и охраны, на первый взгляд выглядело вполне обыденно. Если, конечно, не считать роскошного ковра на полу. Вот только на столе место компьютера занимала пишущая машинка «Ундервуд», а на специальной подставке покоились селектор и черный эбонитовый телефон с диском для набора номера. Такие аппараты перестали производить больше полувека назад.

В шкафу нашлись старомодные брюки, пиджак, куртка, шляпа и темно-оливковый плащ. В обувнице валялись армейские ботинки. Этакий стиль детектива из фильмов жанра нуар. Воровать, конечно, нехорошо, но не разгуливать же по улицам в желтой тюремной робе? Я торопливо переоделся. Все это богатство оказалось чуть великовато для такого задохлика, как я, но дареному, вернее, краденому коню в зубы не смотрят.

Когда я открыл ящик стола, меня ждал сюрприз. Внутри лежал пистолет в кожаной кобуре. Только не тот армейский монстр, которым я убивал неверных жен и невест, а компактный, плоский. Таким пользуются сыщики, частные детективы и правительственные агенты. На затворе был выгравирован рыцарь с копьем наперевес. На рукоятке читалась надпись «Баярд». С минуту я колебался, но все же страсть к оружию победила. Пистолет занял почетное место под мышкой.

Оглушительная трель звонка прокатилась по кабинету. Я инстинктивно поднял трубку:

– Да?

– Кто это? – медленно спросил низкий мужской голос, от которого по спине побежали мурашки. – Блейк? Поищите в нагрудном кармане. И загляните в хозблок.

– Но там заперто!

– Я свяжусь с вами позже, – раздался щелчок и короткие гудки.

Я остался стоять неподвижно, словно парализованный. Потом положил трубку на рычаг, осторожно, точно боясь обжечься, сунул руку в карман и достал запаянную в пластик карточку – удостоверение личности. Мое удостоверение личности. Все, как положено: с фотографией, идентификационным номером и печатью полицейского управления. Интересно, кто это такой заботливый?

Но этот вопрос я, естественно, отложил на потом. В кабинете начальника ничего полезного не оказалось, а вот в раздевалке охраны я отыскал небольшую монтировку с надетой на рукоятку красной трубкой. Почтенные квартирные воры именуют этот полезный прибор фомкой.

Теперь я был вооружен! Мне были не страшны ни железные скобы, ни вбитые в дверной косяк гвозди. Да что там гвозди! Я легко мог вынести и всю дверь!

Я спустился на первый этаж и ломом сорвал доски. Они с грохотом упали к моим ногам. Дверь не открылась. Я подергал за ручку, но она так и не подалась. Наверное, заржавели петли. Тогда я просунул монтировку между створкой и косяком и надавил. Медленно, со скрежетом, дверь отворилась дюймов на пятнадцать. Достаточно, чтобы проскользнуть внутрь. В лицо пахнуло плесенью и сыростью.

Осторожно, чтобы не порвать и не запачкать одежду, я протиснулся внутрь. Тусклый свет просачивался сквозь зарешеченные окошки под потолком. Очертания котлов высотой в рост человека угадывалось в полумраке. В углу белели раковины для мытья продуктов. Вдоль стен были расставлены столы для разделки мяса и резки овощей. Вот только ножи кто-то предусмотрительно прикарманил: я тщательно осмотрел подставки, но не нашел даже обломков лезвий. Впрочем, на случай разных неожиданностей мне хватит монтировки и пистолета.

Понемногу я добрался до склада провизии, но на полках холодильных камер, кроме давно забытого кем-то фонарика, ничего не было. Жаль: у меня уже ощутимо сосало под ложечкой. Я же со вчерашнего дня ничего не ел. Фонарь же, к моему удивлению, работал, старые батарейки давали ток: когда я нажал кнопку, желтый луч рассеял сумрак.

В стене зиял темный провал – грузовой подъемник. Защитные створки были сорваны. Я нажал на кнопку. Взвыл электромотор и клеть пошла вниз.

Я заглянул в черное устье шахты, и мне показалось, будто я слышу далекий плеск волн.

Глава 4. Перевозчик

Разумеется, я не полез в лифт: не хватало еще свернуть шею в самом начале увлекательного путешествия. К счастью, за очередной дверью я отыскал изъеденную ржавчиной винтовую лестницу – очевидно, служебную. Когда-то ей пользовались механики, которые обслуживали подъемник.