- -
- 100%
- +
МОРОЗКО
Таёжная сказка
ПЕРВАЯ ПОЗЁМКА
Тайга зимой – это вам не шутки. Она и летом-то не каждого привечает, а зимой обычному человеку тем более нечего сюда соваться. Особенно тому, кто хил, слаб духом и совершенно не готов утонуть в бездонном сугробе посреди хвойной чащобы.
Зима в Тайге начинается рано, примерно с октября. Иногда даже раньше - это уж какой год выдастся. Но каждый раз егерь Алёша готовился к ней заранее и основательно. Хотя слово «егерь» резало ему слух. Лесник – куда ближе и на язык ложится проще.
Алёша готовил множество запасов на долгую зимовку: ягоды, грибы, солонина. Даже для него одного в обычный погреб столько еды да всяких нужных мелочей не вместится, потому часть провианта складировалась на дальней заимке. Всё одно – владения обходить надо, а покуда дойдёшь в одну сторону – устанешь, по рыхлому снежку-то! Вот и есть где отдохнуть, почаёвничать, отогреться.
Тайга-матушка большая да холодная, бравировать здесь не надо. Лишний раз переведи дух, отхлебни горяченького напитка – с тебя не убудет. А то знавали здесь таких героев, которые якобы могли на морозе сутками дичь стеречь. Где-то они теперь? Вместе с каким сугробом растаяли по весне?
Уже в ноябре, когда снег надолго окрасил леса в единый белый цвет, Алёша кожей почувствовал, что наступают не обычные холода, а прямо небывалые. Он и сам не мог объяснить, откуда взялось это тревожное ощущение в груди: Тайга замерзает… Даже странно как-то! Нет, за себя он не переживал, ибо с самого детства отличался необычайной морозоустойчивостью. Ему и варежки шерстяные не нужны были, чтобы играть в снежки. Да и несподручно в них белые снаряды лепить – возня одна.
В самые холодные дни, когда прочих детей родители заботливо кутали в три шерстяных слоя одежды, молодой лесник мог спокойно щеголять в лёгком полушубке да ботинках на один носок. Он первым выходил во двор со своими салазками на верёвочке, первым заканчивал строительство снежной крепости, а в битве снежками был просто непобедим. Неповоротливых – в такой-то «капусте» из одёжи! – сверстников Алёша одолевал так скоро, что даже скучно становилось. На салазках с горки он съезжал настолько быстро и ловко, будто они оживали и подчинялись одной только мысли. Но это лишь казалось. «Просто парень от природы закалён и ловок, – рассуждали меж собой взрослые. – Крепким мужиком растёт!».
На самом деле, егерь всегда с особым нетерпением ждал первых холодов и первого снега. Конечно, как и любой ребёнок, он хотел лета, каникул и моря, но стоило свежим октябрьским заморозкам защекотать ему нос, как сердце тут же начинало бешено трепетать. В ожидании первых хлопьев он мог проводить ночи напролёт. Сидел на подоконнике и смотрел в окно. Вот сейчас, сейчас... Градусник уже давно «ушёл в минус», снег должен пойти с минуты на минуту... Точно внимая мальчишеским ожиданиям, низко-серые зимние тучи отпускали на землю медленный снежный вальс. Воистину, волшебный танец!
Да, любил Алёша зиму, и страсть как ждал её! И холода ему всегда были нипочём. Так что не за себя он сейчас тревожился. Обитатели Тайги – вот о ком стоило крепко подумать. Но каждое деревце не укроешь, каждого зайца не укутаешь в ещё одну шубку потеплее. Что делать? Ждать…
Стоя с деревянной лопатой в руках, лесник вдохнул полной грудью морозный воздух и продолжил расчищать снег вокруг своей избушки. Тайга затаилась под белым тёплым пледом.
МОРОЗ КРЕПЧАЕТ
Слаще всего Алёше спалось под колыбельные песни метели. Пока она сметала в сугробы мириады снежинок, он мог спокойно смотреть свои сны. Метель сторожит покой Тайги. Если она властвует меж деревьев, полян и рек, то ничего плохого произойти не может. В такую погоду даже злые силы не решаются показывать носа из своих тёмных нор.
Впрочем, в подобную ерунду – леших, водяных и прочих барабашек – Алёша не верил. Потому и спал крепко. Когда он был маленьким, бабушка часто ему повторяла, что бояться нужно живых людей – от них куда больше неожиданностей, нежели от вымышленных персонажей. «А если до ближайшего человека километры да километры, – рассуждал сейчас Алёша, – то, выходит, и бояться некого, можно спокойно посапывать в такт мелодии пурги».
Пубф!..
БУФ! Пуф! ПУБФ!
Сперва Алёша не поверил своим ощущениям. «Стучат в дверь, что ли?». Спросонок не ясно, почудилось ему или нет. Если вправду стучат, то кого могло занести в таёжную глушь ночью? «Нет, – решил он, подсовывая под подушку ладонь, – это просто избушка «танцует» вместе с метелью. Завтра надо поглядеть, не разбилось ли чего, упав с полки», – подумал лесник. А пока что спать, спать…
Пуф! Пубф!
Кто-то явно стоял за дверью и настойчиво пытался разбудить хозяина.
С одной стороны - быть такого не может! С другой – а вдруг кто-то из очень смелых и глупых охотников приблудился? Мало ли… В любом случае надо проверить, помочь. Алёша откинул в сторону лёгкое одеяло. Как есть, в трусах-боксерах да майке на голое тело, пошёл отворять.
Взявшись за обледенелую щеколду, он подумал вот о чём: метель уже двое суток властвует в Тайге, а значит, его избушку должно было замести едва ли не по самую крышу. В северном краю все двери потому и делают отворяющимися внутрь домов, чтобы после снежной бури можно было откопаться. Так как же может стучаться в дверь ночной гость? Или некто сумел всё быстренько там расчистить? Да и кто сказал, что за дверью всего один человек?
И человек ли?
– Кто там? – крикнул он тому, кто стоял за дверью. Возможно, его голос не был услышан, затерялся в вое метели. Быть может, тот бедолага настолько околел от мороза, что не может сейчас говорить?
Долго думать тоже нельзя, ведь промедление может стоить кому-то жизни. Такую ответственность брать на себя он не хотел и потому, прогнав из головы все мрачные мысли, решительно взялся за обледенелую щеколду. Она не поддалась с первого раза – успела здорово примёрзнуть, хоть и деревянная. Досадливо прикусив губу, Алёша стукнул по щеколде кулаком, как следует, дёрнул ещё раз.
Едва замок отъехал в сторону, как дверь с силой распахнулась, и хозяина избушки едва не смело вместе с ней. Благо, он крепко держался за ручку, а потому смог устоять на ногах. Алёшу будто ледяным душем обдало - да так, что аж дыхание перехватило! Он, привыкший к низким температурам, даже пожалел, что не набросил поверх исподнего свой тёплый тулуп.
Трудно дышать морозным воздухом – он сковывает горло и лёгкие, берёт в ежовые рукавицы каждый орган, замедляя движение и саму жизнь вокруг. Лесник понимал, что сейчас лучше вдыхать носом, да только и в ноздри забился снег. Этот же снег так залепил ему ресницы, что сквозь пелену не было видно ни зги.
– Входи, если ты там! Быстрее! – заорал Алёша прямо в снежную бурю. Его крик был попросту сметён снежным вихрем, а в рот будто кто-то снежком попал. Парень остервенело отплёвывался, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой суровой вьюжной пляске. Но тщетно – слишком сильна была метель.
На порог уже намело – будь здоров! Если простоять вот так ещё с минуту, можно попрощаться с жизнью. Потому что тогда дверь уже будет не закрыть, и его избушка не только снаружи, но и изнутри превратится в обычный для здешних краёв сугроб.
– Закрываю! – и снова ор лесника слился с воем метели. – Я закрываю дверь!
Отгородиться от бури оказалось не так просто. Дверь, обитая на зиму толстым слоем войлока, казалась непомерно тяжёлой. Да ещё с той стороны в неё упёрлось снежное плечо бурана. Валенки Алёши пробуксовывали в наметённой белой каше, что не давало ему как следует продвинуться вперёд.
Тогда он повернулся спиной к двери, присел, упёрся ногами в стенку и, скрипя зубами, поднатужившись так, что на шее вздулась вена, прижал-таки дверь к косяку. Одним движением вогнал язык щеколды в паз и шумно выдохнул облачко пара в холодную тьму избы. Теперь надо больше дров подбросить в очаг, чтобы поскорее отогрелось выстуженное жилище.
А сколько снега намело в дом! Вона, целый сугроб у ног. Пока он не растаял, надо бы его по вёдрам да тазикам распределить. Ни к чему здесь сырость разводить – вредна она для дерева. Досадливо крякнув, Алёша встал, чтобы принести нужную ёмкость из дальнего угла комнаты. Уже шагая с ведром к снежному холмику, выросшему в шаге от двери, ему почудилось, что белая кучка будто вздрогнула. «Показалось», – мысленно отмахнулся Алёша и зачерпнул ведром белый пух. Но вместо рыхлой снежной массы ведро ударилось обо что-то твёрдое.
– М-м-м, – жалобно замычал сугроб. Лесник отпрянул от сугроба, перехватив покрепче ведро, как единственное орудие. Белый холмик зашевелился и, осыпаясь на пол, комья снега обнаружили под собой сначала белый полушубок, затем белую шапочку с песцовой опушкой, а под шапочкой – бледное, но удивительно хорошенькое девичье личико. До самых щиколоток падала ослепительная, будто из первого снега точёная, коса.
Алёша дивился происходящему: девушка, ночью, одна… В столь грозную пургу, когда не видно не зги дальше собственного носа, заметила его избушку – это с погашенным светом-то! - и дошла до неё. Чудеса!
Будто очнувшись, хозяин вспомнил правила гостеприимства и, отложив все расспросы до утра, бросился помогать гостье. Подхватив её подмышки, поставил на ноги, отряхнул веничком снег с шубки. Шапочку тоже снял и пару раз хорошенько ударил ею об угол, высекая пучки белых искр-снежинок.
Теперь укутать глупенькую во что-нибудь сухое. Затопить печь, скорее. Снять с неё полушубок, сапожки – их на просушку, а саму гостью посадить ближе к огню. С головы до самых пят спеленать в толстенный плед цвета свежих сосновых иголок и оставить оттаивать закоченевшее создание. А самому пока убрать всё-таки остатки снега с пола и надеть поверх трусов брюки, а то неудобно как-то...
Управившись, он молча сидел на своей постели. Задумчиво разглядывал этот маленький, жалкий холмик, почему-то боязливо отодвинувшийся от очага. В голове слились и непогожая ночь, и это странное событие. Будто сон наяву с ним происходит. Время уже, поди, совсем позднее, глаза пора сомкнуть, но не спится леснику. Подрагивают язычки пламени в очаге, в такт им вздрагивают плечи гостьи под зелёным пледом, в унисон им вздрагивают под натиском метели маленькие, узорчатые стёкла окон.
***
Алёша пробудился от бега мелких мурашек по коже. Холод в избе стоял такой, что аж стены заиндевели. В одну секунду ему вспомнилось маленькое ночное приключение – будто с десяток картинок разом пробежали перед глазами. Выпрямившись на кровати, Алёша обшарил взглядом избу.
Да вот же она – сидит у окна, на табурете, к Алёше спиной, и ему не видно, чем заняты её руки. Будто что-то чинит или мастерит. На ней длинная белая рубаха, такого же цвета плотные лосины, а вот шапочки нет – и теперь хорошо видно плетёное основание крепкой, тяжёлой косы, которая белым ручьём стекала по спине вниз. «Всю жизнь растила, поди, такую красоту», – подумалось Алёше.
– Доброе утро! – сказал он негромко, чтобы не испугать девушку. И всё же она вздрогнула. Видимо, о чём-то думала крепко, не слышала, как он проснулся, как скрипнула под ним кровать. Девушка обернулась, пряча лёгкий испуг под приветливой улыбкой:
– И вам доброе утро, хозяин! – голос её прозвенел робким колокольчиком. А какие глаза голубые! Словно кусочек льда из Енисея в солнечный день. – Простите, что потревожила вас ночью.
– Да уж, было дело ночью! – выдохнул клуб пара Алёша и поёжился. – Но ничего, лучше давайте печь растопим. А то изба совсем остыла.
– Только не слишком жарко топите, пожалуйста, – в глазах девушки диким зверьком прошмыгнула тревога.
Сама едва одета в такой-то морозище, а тепла боится? И этот факт Алёша внёс в свой мысленный список загадок. Ничего, скоро все ответы отыщутся.
Проходя к печи, он краем глаза заприметил, что в руках у девицы и есть её меховая шапочка, и она чинит её прозрачной иглой. Пластиковая игла, что ли? А нить как будто из серебра? Пальцы живёхонько так снуют, штопая дырку. «Надо же, какая искусница, хорошей невестой кому-то будет!»– улыбнулся про себя лесник.
Ожидая, пока печь задышит теплом, Алёша не утерпел и спросил:
– Вы простите мне моё любопытство – может, оно и не ко двору сейчас – но каким же это путём вас сюда занесло? Да ещё ночью! Хотя… Тайга, говорят, и не такое вытворяет, когда разметелится.
– Путей в Тайге много, это вы верно заметили. – Девица ловким движением поддела иголкой серебряную нить, свивая из неё финальный, закрепляющий нехитрое шитьё, узел. – Но главный путь ведёт сюда, в ваш дом, Морозко.
***
– То есть… Чей дом? – Алёша решил, что девушка ошиблась.
– Ваш, ваш, – утвердительно кивнула та. – Вы же Морозко. И это ваш дом.
Она обвела взглядом избу, мол, очевидно же, что это дом некоего Морозко – только внимательней присмотрись. Парень покачал головой:
– Да нет же, это мой дом. А меня Алёшей звать, я здешний егерь... Лесник то есть.
– А вот и нет! – в тон ему разволновалась гостья. – Все знают, кто вы на самом деле. Просто забыли об этом. Знали, да позабыли. Владыка Зимней Тайги, Властелин Сибирских Морозов! Вот подите сюда, я вам покажу.
Она положила свою починенную шапочку на подоконник и поднялась с табурета. Алёша, на лице которого всё ещё блуждала глупая скептическая улыбочка, подошёл. Девчушка решительно взяла его руку и приложила к стеклу, толщина которого, казалось, была гораздо меньше толщи намёрзшего снаружи льда.
Егерь ощутил, как его ладонь чуть обожгло от прикосновения к холодным узорам. Он знал, что оконная наледь от тепла руки должна немного подтаять. Но этого не случилось. Узоры, столь искусно вплетённые в квадрат окна, вдруг ожили, пришли в движение, чётко очерчивая контур его ладони. В страхе Алёша отдёрнул руку, а рисунок застыл на стекле пятернёй. Так дети забавляются, прикладывая к чистому листу бумаги свои пальчики и обводя их карандашом. Но молодому леснику сейчас было не до шуток от того, что контур его ладони словно по волшебству остался узором на стекле.
Девушка, видя его замешательство, вновь, но уже осторожно, чтоб не спугнуть, взяла его руку и с мягкой настойчивостью приложила к наледи.
– А теперь представьте хорошенько какой-нибудь рисунок и задержите его в голове, – тихо подсказала гостья. – Глаз от окна не отрывайте!
Немного помешкав, егерь напряг глаза так сильно, насколько был способен, даже щёки порозовели. Он представил картину, которая чаще всего возникала перед его лесничим взором. Тут же части узора разбежались в стороны от его ладони и послушно сложились в узнаваемую форму разлапистых еловых ветвей. Вышло довольно недурно – иголочка к иголочке.
– Тонкая работа! – похвалила его гостья.
Хозяин избушки молчал. В его голове весь мир со скрипом поворачивался, и Алёша силился понять, передом к нему или задом.
БРЫЗГИ ЗАМЁРЗШЕЙ ВОДЫ
Ток.. Ток… Ток…
Настенные ходики отсчитывали секунды новой жизни лесника Алёши. Теперь он и сам не знал, кем приходится этому миру. Раньше был обычным человеком. А теперь? Человек ли он, раз способен на такие чудеса?
Он долго стоял у окна, на котором тускло поблёскивала только что созданная им ледяная еловая ветвь. Своим тихим голосом гостья приводила парня в чувство. Потихоньку, помаленьку возвращала ему здравый рассудок.
– Принимать новое имя нелегко, я понимаю. Хотя… что я могу понимать? Я всегда была такой, какая есть, и вряд ли что-то круто переменится во мне. А вот вам следует многое вспомнить, многому научиться. Думаю, для начала стоит привыкнуть к имени. Вы – Морозко, Владыка Зимней Тайги!
– Морозко… – облачком пара выдохнул своё имя Владыка Зимней Тайги.
– Имя звучное, привыкнуть не сложно, – голос девушки зазвенел веселее. – Мне столько нужно вам рассказать!
– Начни со своего имени, будь добра, – перебил её хозяин… Хозяин уже не одной избушки и отведённой ему, как леснику, территории, а бескрайних таёжных просторов. Гостья встряхнула ослепительной косой:
– Снегурочка. Так меня зовут.
***
Она рассказала ему, что успела – до того мгновения, когда окно внезапно рассыпалось по полу избушки холодными брызгами.
Морозко был рождён давным-давно, в ту самую ночь, когда Вьюга и Вихрь взяли одну высокую ноту и спели всей Тайге на особенном зимнем языке. Когда дебелый мороз сковал все до единой иголочки на хвойных деревьях, заставив их звенеть-подпевать белому вихрю, в пушистой сердцевине самого большого сугроба появился он, Морозко. Чтобы достать малыша, тот снежный холм своими лапищами раскидали бурые медведь да медведица. Они прервали свою сладкую спячку ради такого славного события.
Мохнатая пара бережно извлекла малыша на трескучий воздух. Новорождённый, казалось, был белее ослепительного снега, а глаза его брызгали свежей сосновой зеленью. Рядышком с ним лежала деревянная палица с искусной резьбой – бесценный подарок свыше.
Медведица надёжно укрыла малыша вместе с палицей в своей густой шерсти на загривке, и бурая парочка понесла таёжное чудо в Великий Устюг. Три дня и три ночи, не зная устали, неслись медведи по снегам бескрайних лесов, по льдам широченных рек, поя на удивление спокойного младенца талым от животного дыхания снегом, кормя кашицей из пережёванных кедровых орешков да лесных ягод.
Наконец широкие лапищи медведя протянули ещё спящего с дороги малютку Деду Морозу. Великий зимний волшебник не смог утаить в своей белой бороде радостной улыбки – наконец-то явился тот, кому можно доверить необъятную Тайгу.
– Этот парень такие морозы наколдует – крепче моего! Да будут звать тебя отныне именем под стать – Морозко! – пробасил Дед Мороз и ударил весело своим резным посохом по полу.
Пир в честь наследника таёжных просторов начался!
За ледяными столами расселось столько волшебников в белых одеждах и простых снеговиков, что у обычного человека, забреди он сюда, от такой белизны заслезились бы глаза. Великий Устюг праздновал рождение нового волшебника три дня. Говорят, именно они стали самыми тёплыми днями убывающей зимы – теми самыми, когда люди впервые за долгие месяцы отваживаются выйти на солнышко без шапок, а перчатки убирают в широкие карманы курток. Некому было нагонять снег, студить воздух да укорачивать красную нитку термометра – хозяева холодов воздавали должное щедрому подарку Тайги.
К исходу третьего дня пиршества Метелица, супруга Дедушки Мороза, велела главной Снеговчихе доставить в Ледяной Зал новоявленного малыша, дабы гости ещё раз полюбовались на его белоснежное тельце, на этот ясный взгляд, впитавший хвою, и произнесли тост во славу его будущего правления Тайгой. Снеговчиха заторопилась, покатилась в главный терем, к искусно вырезанной из цельной глыбы льда кроватке, да только малыша как будто подменили: щёчки порозовели, тельце стало таким тёплым, что округлые ладошки Снеговчихи, подтаяв, увлажнились, едва она взяла его на руки.
Пожалуй, впервые за свою многовековую жизнь волшебники испытали чувства сродни недоумению. Скоро заметили, что из детской пропала палица.
– В этой палице заключена такая мощь, какую даже я не полностью могу понять, – нахмурившись, пророкотал седобородый чародей Зимы, – и без неё наш Морозко теряет свою зимнюю силу. Нужно срочно найти пропажу!
Снеговики спешно рассыпались по всему Устюгу, они заглядывали в каждый уголок, но подарок Тайги словно испарился. Увы, по всему выходило так, что вместе с палицей пропала и наполняющая Морозко сила, которой наделены все, к кому он принадлежал по роду-племени. Малыш больше не был белокожим, а зелёные искорки его глаз погасли.
После тяжёлых раздумий Зимний Совет утвердил следующее: пока не будут найдены крепкие улики, пятно подозрения в краже палицы не должно коснуться ни одного волшебника, живущего в Великом Устюге, либо за его пределами. Только Буран поярился немного, требуя призвать к ответу Весенних чародеек. Мол, это в их интересах сокращать холода, а тепло своё всюду распространять. Но Бурана осадили – гнев лишь мутнит рассудок, затягивает взор красной пеленой. Негоже в таком состоянии выводы делать.
Зимний Совет, скрепя ледяное сердце, принял волевое решение: ежели малыш сам не охолонет как положено, то придётся вверить несостоявшегося Владыку Тайги людскому миру…
***
– Не остыл, стало быть, – вздохнул Морозко. – Зато хорошим людям отдали меня на воспитание. Те мне признались конечно, что не родные, а я их всё равно мамой и папой называл. Они же, как настоящие родители, всё мне отдавали. Случалось, что и себе в ущерб. А своих детей им не довелось родить…
Морозко умолк, вспоминая приёмных родителей, и как горько было провожать их в последний путь, когда сам ещё не окреп. Вспомнил, как после похорон ему захотелось сбежать от несправедливого мира – туда, где можно выть, не пугая людей. По счастью, приятели помогли устроиться в лесхоз. В косматой глуши парню стало спокойней, хоть сердце порой и наливалось тяжёлой горечью.
На несколько секунд Морозко погрузился в свои детские воспоминания. Потом встрепенулся, виновато посмотрел на Снегурочку. Не серчай, мол, что не в ту сторонку мысль повёл.
– Так сейчас-то что от меня требуется? По твоим словам, силу я потерял ещё во младенчестве и вам не особый помощник. Или… – догадливо прищурился парень, – нашлась-таки палица?
– Не нашлась, – успокоила его Снегурка. – Дело куда интересней складывается!
Но рассказывать подробнее не стала. Будто почуяв что-то, заторопила хозяина:
– Вы бы собирались скоренько, Владыка, а то путь не близкий…
ДзиньТРРРАХ!
Внезапный звон стекла не дал ей досказать. Внушительного размера сосулька разнесла оконце избы вдребезги вместе с тем дивным узором, что несколькими минутами ранее Морозко создал волшебным образом. Не успела ошарашенная пара опомниться, как на жилище обрушился град ледяных пик. Кто-то всерьёз намеревался изрешетить дом лесника острыми сосульками.
Часть ледяных снарядов залетала в избу сквозь оконный проём и с грохотом разбивалась о прочную дубовую стену. Лесник со Снегуркой успели лечь на пол, но осколки, разлетаясь далеко, довольно чувствительно царапали кожу. Одна из ледышек, срикошетив от округлого бревна, рассекла бровь Снегурочки. Рана засочилась не алой кровью, как у людей, а голубой водой, однако девушка даже не удостоила её вниманием.
Надо было спасаться, ибо домишко, даже из прочного таёжного дуба, долго не простоит под таким натиском.
– Надо к стене! – крикнула она Морозко, указав на ту стену, в которой зияло выбитое окно. Сейчас это было самое безопасное место в избушке, ведь сосульки влетали внутрь дома только из этого квадратного проёма.
В пару мгновений они прижались спинами к брёвнам, которые содрогались так, будто снаружи по ним молотил ломами целый отряд крепких молодцев. Морозко вспомнил, какой урон может нанести сосулька, отколовшаяся с крыши многоэтажного дома. Железный автомобиль протыкает насквозь, а человека и вовсе… Убийственная мощь, что и говорить!
Жилище затрясло с удвоенной силой. Судя по грохоту, их окружили и лупят со всех сторон. Под ударами сосулек дверь молотило так, что она вот-вот слетит с петель…
Благо, избушка у Морозко была небольшой. Протянул правую руку – снял с вешалки-гвоздя свой тулуп да бобровую шапку. Сделал ещё полшага в сторону, присел – и вот она, ручка дверцы, ведущей прямо в подпол. С силой потянул ручку на себя, открыл тяжёлый люк, и хотел было жестом пригласить Снегурочку спуститься, но она сама всё поняла, в мгновение ока отпорхнула от стены, юркнула во мглу погреба.
Морозко, задержавшись на пару секунд, обвёл прощальным взглядом свой некогда уютный домик: тлеющие угольки в закопчённом зеве печи, крепко сколоченный дубовый столик, деревянная кровать-односпалка, старенькие настенные ходики, в одно мгновение ставшие напольными, когда от тряски сорвались вниз. Их циферблат треснул, но видно, что стрелки встали на половине десятого утра.
«Эх, даже позавтракать не дали! – с досадой подумал Морозко. – Кто бы вы там ни были, придётся вам тоже оставаться несолоно хлебавши». Хозяин сотрясающегося под ударами домишки нырнул в узкий проём подпола, захлопнув за собой массивную дверцу.
***
Внизу Морозко дал привыкнуть глазам к кромешной тьме. Он быстро, но не без опаски спустился по приставной деревянной лестнице и, оказавшись на полу погреба, снёс её в угол. Это должно ненадолго задержать нападавших. Хотя такие могущественные враги, стреляющие сосульками, как из пулемёта, наверное, плевать хотели на какие-то там лесенки.
Снегурка ждала его у высокого стеллажа с соленьями, закатанными в банки. Маслята, боровички, лисички… Перекусить бы сейчас, похрустеть крепкими грибными ножками, да некогда. Уже не так громко, но всё же хорошо слышно, как со всех сторон терзают несчастную избушку огромные сосульки.