Победителей не судят

В оформлении обложки использована фотография сделанная во время ввода советских войск в Чехословакию весной 1968 года и так как с момента этого события прошло больше 50-ти лет, являющаяся общественным достоянием.

10 августа 1941 года. Ранее Утро. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют лично:

Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник Генерального штаба маршал Борис Михайлович Шапошников;

Нарком внутренних дел генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Нарком иностранных дел и председатель Совнаркома Вячеслав Михайлович Молотов;

Нарком экономического развития Алексей Николаевич Косыгин.

– Должен доложить всем присутствующим, – прокашлявшись, произнес Шапошников, – что в течение вчерашнего дня наши войска продолжали продвижение к Атлантическому океану. На сегодняшнее утро 1-я ударная армия ОСНАЗ находилась в тридцати километрах от Амстердама, передовые танковые части 2-й ударной армии ОСНАЗ вышли к побережью пролива Ла-Манш в районе Дюнкерка и повернули на юг, 3-я ударная армия ОСНАЗ, продвигаясь на юг по долине Соны, без боя взяла Дижон. Германские части сдаются в плен, не оказывая сопротивления. Французское, голландское и бельгийское гражданское население встречает наши войска цветами, как освободителей. Англичане пока ведут себя вполне корректно, провокаций в воздушном пространстве Франции не отмечено.

– Из всего этого следует, – сказал «лучший друг советских физкультурников» и Верховный Главнокомандующий, окинув взглядом своих верных соратников из ближнего круга, – что войну с германским фашизмом мы выиграли, Европа лежит перед нами, что называется, на блюдечке, и теперь нам надо выиграть мир.

Молотов хмыкнул.

– Англичане передали в наше посольство в Лондоне уже три ноты, протестующие против действий наших войск в Европе и на Балканах, – ухмыльнулся он, – но посол Майский, следуя нашим указаниям, просто складывает их в папку, поскольку мы не собираемся оправдываться или отчитываться за наши действия перед британским Кабинетом. Сидящее в Виши коллаборационистское правительство Петена через нашу дипмиссию в Швейцарии уже несколько раз обращалось к советскому руководству с предложением «урегулировать отношения».

– Пусть приезжают к нам на Лубянку, – сказал Берия, – тогда мы все и урегулируем. Кстати, товарищ Молотов, в наш наркомат поступила информация, что в Кенигсберге уже дней десять сидят специальные посланники американского президента Рузвельта и британского премьера Черчилля, с которыми наши якобы союзники из будущего ведут какие-то закулисные переговоры.

– Мы знаем об этих переговорах, – ответил Молотов, – и с санкции товарища Сталина тоже принимаем в них негласное участие. Эти англосаксы такие смешные – верят, что все продается и покупается; но торгуют при этом исключительно друг другом. Англичане пытаются продать американцев, а те в свою очередь торгуют английскими интересами. Ничего интересного в этом нет, потому что ни те, ни другие просто не имеют того, что интересовало бы товарища Путина.

– Зато это есть у нас, товарищи, – сказал Сталин, – но об этом мы поговорим чуть позже. А теперь давайте коснемся экономики, ибо без нее у нас не может быть ни военных побед над врагами мировой социалистической системы, ни счастливой и достойной жизни для всех трудящихся нашей необъятной страны. Товарищ Косыгин, ваше слово.

– В настоящий момент, – сказал Косыгин, – мы уже получили под свой контроль почти весь европейский промышленный потенциал, и с учетом отсутствия разрушений в нашей собственной экономике контролируем чуть более половины мирового промышленного производства. А это, товарищи, много, очень много. Кроме того, в течение зимы тысяча девятьсот сорок первого – сорок второго годов начнут действовать промышленные предприятия, оборудование для которых было закуплено в Российской Федерации за золото. Это означает дополнительный прирост промышленного производства, в том числе и в тех областях, которые ранее в СССР полностью отсутствовали.

– Очень хорошо, товарищ Косыгин, – кивнул вождь, – а теперь скажите – с вашей точки зрения, мы должны продолжать такие закупки промышленного оборудования? Или, с учетом контроля над промышленным потенциалом Европы, мы можем свернуть эту программу?

– Товарищ Сталин, – подумав, ответил Косыгин, – с моей точки зрения, конечно, было бы лучше продолжать такие закупки, как и программу по обучению наших специалистов. Но если этому есть какие-нибудь идеологические препятствия, то мы, конечно, постараемся обойтись без помощи товарищей из будущего.

– Нет, товарищ Косыгин, – сказал Верховный, – никакой идеологии в этом нет, только голый расчет. Товарищи из будущего принимают в оплату только золото, а золотой запас Страны Советов не бесконечен. Разумеется, особым командам, выдвинувшимся в Европу вместе с передовыми отрядами наших войск, удалось захватить значительную часть золотого запаса Третьего Рейха, в который входило и золото покоренных им стран. Но большую часть своих ценностей нацистам удалось укрыть в хранилищах швейцарских банков. Там же хранится и выморочное золото богатейших еврейских семейств Германии, Голландии, Бельгии и Франции – тех, кого нацисты уже успели уничтожить. Поэтому, Вячеслав, готовь для швейцарцев ноту, в которой мы требуем от них по праву победителя Германии выдачи нам этих денег и доступа наших людей к банковским хранилищам и приходно-расходным книгам для контроля. Включи туда пункт, что в случае отказа швейцарское правительство будет признано пособником и союзником германского нацизма, желающим его возрождения. Со всеми вытекающими, как говорится, последствиями. Еще следует добавить в этот ультиматум пункт о выдаче всех укрывающихся на территории Швейцарии немецких граждан. Короче, я хочу получить абсолютно легальный и законный повод спустить на эту Швейцарию всех собак. Стране Советов нужно как можно больше золота, и она его непременно получит.

– Хорошо, товарищ Сталин, будет сделано, – кивнул Молотов.

– А ваша задача, Борис Михайлович, – Сталин повернулся к Шапошникову, – сделать так, чтобы к моменту, когда истечет срок действия этого ультиматума, у границ Швейцарии уже находилось достаточное количество горнострелковых и горнокавалерийских частей, готовых войти на территорию альпийской республики и установить там революционный порядок. Сроки операции согласуете с Вячеславом. Как только у вас все будет готово, он предъявит ноту швейцарцам. Мне бы не хотелось, чтобы напуганные швейцарцы начали топить золото в своих горных озерах.

– Будет исполнено, товарищ Сталин, – ответил Шапошников, – в настоящий момент почти все участвовавшие в этой войне горные части сосредоточены как раз в непосредственной близости к Швейцарии – в бывшей Австрии, в районе города Линц и к западу от Вены, а также в Альпах на юге Баварии. Потребуется всего несколько дней, чтобы перегруппировать их для выполнения новой задачи.

– Очень хорошо, – сказал Верховный, – теперь ответь мне, Лаврентий – что у нас с подготовкой трибунала, который будет судить нацистских преступников и поджигателей войны? Есть мнение, что местом, где будет работать этот трибунал, должен стать Мюнхен, в котором Европа предала сама себя Гитлеру. Какие у вас с товарищами из будущего есть соображения по составу обвиняемых?

– Товарищи из будущего, – Берия поправил пенсне, – настаивают на том, чтобы привлечь к ответственности всех, кто привел нацистский режим к власти, тех, кто вкладывал миллионы долларов, фунтов, франков и марок в немецкую военную промышленность, и тех, кто поощрял людоедские выступления бесноватого фюрера.

– Очень правильный и взвешенный подход, Лаврентий, – кивнул Сталин, – у меня для тебя будет еще одна задача. Из тех двух с лишним миллионов немецких пленных, которые сейчас находятся в наших лагерях, нужно для начала отобрать тысяч десять солдат и офицеров, лучше всего раненых. Это должны быть люди, которые ни в коем случае не примут советскую власть. Никаких военных преступников – ни у нас, ни на западе. В этом смысле эти немецкие солдаты должны быть чисты как слеза младенца. Думаю, что они согласятся обменять десять лет в наших сибирских лагерях на поездку с билетом в один конец к своим родственникам в будущее. С нашей стороны гарантируется их доставка, теплая одежда и сухой паек на три дня. Для буржуев из XXI века мы объясним, что передаем этих людей из соображений гуманности, чтобы передовая европейская медицина поставила их на ноги.

Берия с интересом посмотрел на Верховного, блеснув стеклами своего пенсне в ожидании дальнейших разъяснений. Впрочем, остальные участники этого совещания были удивлены ничуть не меньше.

– Дело в том, – пояснил Сталин, – что товарищ Путин хочет подложить своим европейским партнерам, с которыми он ведет так называемую «холодную войну», симпатичную розовую свинку. По его плану, это не должны быть нацистские преступники и садисты, а просто люди, воевавшие за Германию, вне зависимости от того, кто был в тот момент во главе ее. Пусть эти люди посмотрят на то, что сотворили с их страной оккупировавшие ее американские империалисты, и скажут свое веское слово. И вообще, есть предложение сделать эту операцию составной частью плана «Весна», общие контуры которого мы обсуждали с тобой два дня назад. Итак, товарищи, цели определены, задачи поставлены – за работу.

15 августа 1941 года. Полдень. Париж, Авеню дю Клонель Боннэ, дом 11-бис

Квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус

Раннее августовское утро в жизни Мережковского и Гиппиус началось кошмаром и закончилось истерикой. В Париж сразу с нескольких направлений ворвались неисчислимые танковые орды красных. Огромные машины с торчащими из башен длинными и толстыми пушками непрерывным потоком растеклись по парижским улицам. Некоторые из них останавливались на стоянку в самом городе, другие двигались дальше, но все они были усыпаны букетами цветов, которые радостные парижане совали танкистам в руки, клали на броню или просто бросали под гусеницы. Парижские улицы заполнили толпы празднично одетого народа, который с восторгом встречал своих освободителей и кричал: «Вива Руссия! Вива Советико! Вива ле Роте Армее! Вива Сталин!»

Эти несчастные, ничего не понимающие люди, радующиеся приходу Красной Армии, никак не могли понять, что никакое это не освобождение, а просто новая оккупация, сменившая немецкую. Эти танки означали власть хамов и быдла, грязи, вылезшей в князи, прорвавшихся к образованию кухаркиных и крестьянских детей, которых Мережковский и Гиппиус ненавидели до желудочных колик. По их просвещенному мнению, народ должен был покорно принимать все, что ниспошлют ему судьба и барин, благодарить барина за доброту и в экстазе целовать руки высшим существам, в роли которых Мережковский и Гиппиус видели только себя, любимых, и таких же, как они, «интеллигентов», не способных и гвоздя забить в стену, но размышляющих о судьбах Вселенной.

А тут того и гляди тоже появится «Чека», и люди в кожанках будут ходить по улицам, как в Петрограде в приснопамятном восемнадцатом году, арестовывая всех неугодных новой власти. Еще вчера в городе была немецкая власть, но рано утром к немецкой комендатуре подъехало несколько быстроходных броневиков на больших, в рост человека, колесах, и комендант Парижа капитулировал перед простым большевистским лейтенантом, после чего красный флаг со свастикой над комендатурой сменился красным, с серпом и молотом. Вместе с комендантом сложили оружие двенадцать тысяч немецких солдат гарнизона и несколько тысяч полицейских-коллаборационистов.

Знакомые говорили, что уже видели на улицах вооруженных немецкими винтовками и одетых в рабочие спецовки и черные береты людей, на рукавах которых были красные повязки с надписью «народная гвардия». Эти «народные гвардейцы», среди которых оказалось много совсем еще юных девушек, задорно отдавали честь красным командирам и следили за порядком. Они вытаскивали из толпы девушек и женщин, которые подозревались в связях с немецкими солдатами и офицерами, сажали их в большой грузовик и увозили в неизвестном направлении.

Слухи по этому поводу ходили самые разные. Одни знакомые Мережковского и Гиппиус, в основном русские эмигранты, говорили, что этих женщин теперь расстреляют без суда и следствия где-нибудь за городом, как это в России делали большевики в восемнадцатом году. Другие возражали первым, заявляя, что, поскольку времена изменились и Франция с Германией стали частями единой советской республики, то их немецких кавалеров просто заставят жениться на своих французских подружках и забрать их с собой в Германию. Третьи, соглашаясь со вторыми и немного с первыми, сообщали, что, может, этих француженок и выдадут замуж за немцев, с которыми они гуляли, но повезут их не в Германию, а в ужасную Сибирь, в которую Сталин теперь поголовно загонит всех проклятых бошей.

И вообще, многие и многие из знакомых Мережковского и Гиппиус вышли на улицы, чтобы, если не поприветствовать «советских», то хотя бы посмотреть на них одним глазком. Увиденное кого-то воодушевило, кого-то напугало, но никого не оставило равнодушным. Сытые, в хорошей форме, прекрасно оснащенные и поголовно вооруженные автоматическим оружием красноармейцы и командиры ничуть не походили ни на своих предшественников времен Гражданской войны, ни на солдат и офицеров старой царской армии. Это были победители, сокрушившие в сражениях сильнейшую военную машину Европы, и на броне танков принесшие сюда, в Париж, власть своего большевистского диктатора.

Кто же знал, что все так обернется. В начале войны с большевистской Россией приятель и сожитель Мережковского и Гиппиус Владимир Злобин и одна его немецкая знакомая, якобы для того, чтобы поправить их бедственное материальное положение, втайне от Гиппиус отвели Мережковского на немецкое радио, где Мережковский произнес речь «Большевизм и человечество»,1 в которой прославлял Гитлера, называл его защитником Европы от большевизма и сравнивал с новой Жанной д`Арк. А ведь в этот момент Берлин уже лежал в развалинах после первого советского авианалета, а сотни тысяч немецких солдат и офицеров, пытаясь выполнить невыполнимые приказы, сгорали в огне приграничных сражений.

Узнав об этой речи, Гиппиус была не только возмущена обманом, но и изрядно напугана. Первой ее реакцией на известие об этой речи стали пророческие слова: «Это конец». И в самом деле, их семейство за сотрудничество с Гитлером, заключавшееся лишь в одной этой речи, тут же подверглось всеобщему остракизму – как со стороны французских знакомых, так и со стороны большей части белой эмиграции. Русские люди, пусть даже вынужденно покинувшие Россию, отнюдь не разделяли людоедских идей Мережковского о том, что в России «настало царство Антихриста», и что он «предпочел бы, чтобы Россия не существовала вовсе», если бы знал, что «Россия и свобода – несовместимы».

Узнав о полном разгроме Третьего Рейха, о Красной Армии, движущейся через просторы Европы подобно степному пожару, Мережковский и Гиппиус хотели было уехать из Парижа. Но они не знали, куда и на какие деньги, потому что с сорокового года семейство окончательно издержалось. Не помог даже гонорар за то роковое выступление с прославлением Гитлера. Кроме того, была надежда на то, что Европу, или хотя бы ее часть, прикроет собой Англия и лично Черчилль, выпятивший вперед свое необъятное брюхо. Была надежда, что вмешается Америка, что большевиков остановят хотя бы на Рейне и не пропустят в Париж, в котором обитают такие ценные для западной цивилизации люди, как Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Но все эти надежды не оправдались, и девятый вал большевистского нашествия докатился и до тихой улицы в парижском буржуазном предместье Пасси, на которой и располагалась парижская квартира Мережковского и Гиппиус.

И вот теперь, когда большевики вошли в Париж, а Франция вместе со всей Европой, обессиленная, распростершись навзничь, лежит перед ними, раскинув руки и ноги, для Мережковского и Гиппиус должен был наступить конец. Ведь, по свидетельству своих знакомых, бежавших из советской России в тридцатые годы, следом за танками и броневиками с пехотой неотвратимо следуют неприметные черные машины, битком набитые людьми в фуражках с малиновым околышем и синим верхом, которые тут же примутся арестовывать всех неблагонадежных. А уж Гиппиус с Мережковским обязательно окажутся в числе первых в списке идейных и непримиримых врагов большевизма.

Но надежды их были тщетны – на самом деле никто арестовывать Мережковского и Гиппиус не собирался, о них было велено просто забыть, и лишь следить за тем, чтобы ни он, ни она не могли зарабатывать на литературном поприще. Мелкие самодовольные людишки, которых любой психиатр сразу же, с первого взгляда, признает оторвавшимися от реальности душевнобольными. И за это их сажать в тюрьму, и тем паче расстреливать? Да ни в жизнь! Пусть живут и служат живым примером того, во что может превратиться оторвавшийся от своих народных корней интеллигент-манкурт, забывший о том, что Дух не существует отдельно от материального мира, а находится с ним в нерасторжимом диалектическом единстве.

7 марта 2018 года (17 августа 1941 года) Федеративная Республика Германия, федеральная земля Бранденбург, город Фюрстенвальде, железнодорожный вокзал

Рано утром, примерно в четыре часа, когда даже самые полоумные вороны не начали еще орать, в помещение дежурного по станции зашли три весьма колоритные личности, от вида которых у пожилого дежурного, помнившего еще темные времена Хоннекера, глаза полезли на лоб. И было от чего. Центральной фигурой в этой троице был здоровенный, слегка небритый «стопроцентный ариец» в поношенной полевой форме вермахта, помятой шинели, сапогах с короткими голенищами на широко расставленных ногах, и с погонами оберартца (обер-лейтенанта медицинской службы). Единственной деталью, выбивавшейся из образа, был нашитый над правым карманом орел, у которого был отрезан круг со свастикой.

Те двое, что стояли сбоку от военного врача вермахта, были ничуть не менее колоритны, чем оберартц – они были обряжены в форму сотрудников НКВД: синие бриджи, начищенные хромовые сапоги, фуражки с красной звездочкой, с малиновым околышем и синим верхом; а также кожаные куртки, из-под воротников которых торчали малиновые петлицы – у одного с капитанской шпалой, а у другого – с тремя сержантскими треугольниками. Единственное, что у энкавэдэшников выбивалось из стиля, это переброшенные через плечо «калашниковы» вместо аутентичных ППШ или ППД. Впрочем, за ряженых шутников принять их тоже было нельзя. Уж слишком серьезные и жесткие лица были у всех троих, особенно у оберартца. Дежурному на мгновение показалось, что этот человек побывал недавно в аду и вернулся обратно.

Мазнув взглядом по табличке с именем и фамилией, стоявшей на рабочем столе дежурного, оберартц коротко рыкнул:

– Герр Краузе, немедленно освободите первый путь. Сейчас на него прибудет особый санитарный поезд.

– Какой такой поезд? – тонким дребезжащим голоском переспросил дежурный, попеременно косясь то на сопровождавших оберартца энкавэдэшников, то на стоящий на столе телефон внутренней связи, одновременно нащупывая в кармане мобильник и лихорадочно решая, вызвать полицию или обождать.

Пока он колебался, неожиданно заговорил капитан НКВД.

– Герр Краузе, – вкрадчиво сказал он, нагнувшись к самому уху дежурного, – я не советую вам торопиться с принятием решения. Лучше выгляните в окно…

Дежурный по станции встал со стула и на дрожащих ногах подошел к оконному проему. Отдернув штору, он увидел, что на перроне, залитом ядовитым мертвенным светом светодиодных светильников, под мелким и противным дождем в цепь выстроились вооруженные люди в смутно знакомой по историческим фильмам форме бойцов НКВД образца 1937 года.2

– Только не пугайтесь, – участливо произнес капитан госбезопасности. – Сразу хочу вас предупредить, что мы не ряженые шутники и не террористы. Дело в том, что правительство СССР в 1941 году, исходя из принципов гуманности, решило направить в Германию 2018 года для лечения и реабилитации несколько тысяч тяжелораненых германских военнопленных. Мы не дали умереть этим немецким солдатам и офицерам, а остальное должно стать делом ваших врачей. Наши собственные раненые на тех же самых условиях проходят сейчас лечение на территории нынешней России. Впрочем, если вы откажетесь, мы справимся и без вашей помощи, поскольку имеем полное представление о том, что для этого необходимо сделать…

– Нет-нет… – пробормотал дежурный, возвращаясь на свое место, – просто нам говорили, что вся эта история с сорок первым годом – грандиозная мистификация господина Путина, а все якобы репортажи с поля боя русские снимали у себя на Мосфильме… Впрочем, я ничего не утверждаю,и считаю, что телевидение и газеты ежедневно нам врут, и мы уже не знаем, что и думать.

– Вот видите, Карл, – сказал капитан НКВД, – во что превратились немцы в XXI веке. Вы для них теперь просто миф, сцена, снятая для кино. И хоть в той войне с вашей стороны гордиться, честно говоря, нечем (в обоих ее вариантах), но хоть какие-то родственные чувства у нынешних немцев к вам должны быть.

– Вы были совершенно правы, Вольдемар, а я вам не верил, – вздохнул оберартц, – измельчали потомки нибелунгов и запаршивели. Там, где мы выдержали под вашим огнем целых восемь суток, они, наверное, начали бы разбегаться через пару часов.

– Нет-нет, – снова испугался дежурный, – я ничего такого не говорил… Просто я не понимаю, как это может быть – ведь та война была очень давно, и именно на ней погибли оба моих деда – один под Сталинградом, другой уже в самом ее конце, когда русские штурмовали Берлин.

– Краузе, – рявкнул оберартц, – у русских есть прибор, который делает дыры во времени – от вас к нам. Через эти дыры они нагнали своим предкам столько оружия, что его хватило на вооружение нескольких армий. Они и сами встали рядом с ними с этим оружием в руках, как это и должны делать истинные арийцы. Это была бойня, Краузе – ты понимаешь? Нас уничтожали всеми способами, какие только придумал за последние годы изощренный человеческий ум, а мы, повинуясь приказам безумного ефрейтора, рвались вперед, поливая своей кровью каждый клочок русской земли. А что я вижу здесь, Краузе? Вы даже не хотите принять своих раненых предков на лечение…

– Никак нет, господин оберартц, – тихо сказал дежурный по станции, – первый путь семафором я уже перекрыл, так что русские могут включать ту самую штуку, которая у них делает дыру во времени…

– Хорошо, герр Краузе, – устало произнес оберартц, – извините меня за то, что я на вас накричал. Нервы, знаете ли.

– Ничего страшного, господин оберартц, – кивнул дежурный, – я вас понимаю. Это все русские, да?

Оберартц только пожал плечами, показывая, что на идиотские вопросы не отвечает.

– Пойдем, Вальдемар, встретим наших героев, – военный врач повернулся к капитану НКВД.

– Пойдем, Карл, – ответил тот, делая знак напарнику, – действительно пора.

Они вышли, а дежурный по станции подошел к окну и, раздернув штору, стал в щелочку наблюдать за происходящим. А там, на перроне, творилось нечто удивительное. Со стороны входной стрелки, где-то за краем платформы, вдруг вспыхнуло зеленоватое, размытое дождем свечение, и из него на первый путь въехал пышущий дымом и паром допотопный паровоз, тянувший за собой темно-зеленые пассажирские вагоны с красными крестами санитарного поезда. Выпустив клубы пара и лязгнув сцепками, паровоз остановился, открылась дверь первого вагона и на перрон спустился человек в офицерской форме вермахта со знаками различия оберстартца, то есть полковника медицинской службы. Судя по всему, это была важная птица. Вслед за ним из вагонных дверей, выглянули еще несколько человек, правда, так и не решившихся спуститься на перрон.

Те трое, что заходили к дежурному по станции, подошли к оберстартцу, чтобы передать ему ключи от оружейной комнаты, в которой до момента пересечения межвременной границы хранилось личное оружие медперсонала. Процесс переброски раненых на немецкую территорию подходил к концу. Откозыряв немецким военным медикам, энкавэдэшники собрали своих людей и через минуту скрылись в межвременном проеме. Зеленоватое сияние погасло, и только санитарный поезд вермахта из сорок первого года напоминал, что случившееся не было ужасным наваждением. Вытащив из кармана сотовый телефон, дежурный по станции лихорадочно набрал номер «112» и срывающимся голосом произнес:

– Алло, алло, это говорит Вернер Краузе, дежурный по станции Банхоф-Фюрстенвальде. У меня тут санитарный эшелон с ранеными немецкими солдатами из сорок первого года. Не отключайтесь, пожалуйста, я не шучу. Люди нуждаются в срочной помощи.