Монашка

© Мозохин О.Б., 2023

© Сафонов В.Н., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Глава I

Жизнь инокини Таисии в женском грекокатолическом монастыре святого Василия Великого. Переезд в Москву. О монашке доложено Л.П. Берии

Жизнь инокини Таисии в женском грекокатолическом монастыре Святого Василия Великого. Шло лето 1944 г. советские войска освобождали территорию Западной Украины от немецко-фашистской оккупации. По-разному воспринимали это освобождение монахини монастыря Святого Василия Великого.

– Советы идут. Русские приближаются, – испуганно крестясь, шептались между собой крестьяне села Подмихайловце, прислушиваясь к раскатам недалекой уже артиллерийской канонады. В женском грекокатолическом монастыре монахини который уже день под руководством матушки игуменьи Моники Полянской прятали в подвалы, чуланы, кладовые, чердаки и специально вырытые в саду ямы одежду, съестные припасы, лекарства, обувь, белье, кожу, шерсть – все то, что могло, по их мнению, привлечь внимание красных.

– Вы что как сонные тетери… Не знаете, что в Галицию саранчой движется красная, босая, голодная и бешеная орда русских чертей, которая пожирает все на своем пути, – пугала матушка игуменья двух нерасторопно работающих молодых монахинь. Монашки с испугом крестились, а она, всплеснув от удивления своими полными руками, продолжала: – Они ведь пьют даже бензин и скипидар. И им хоть бы хны. И все оттого, что у красных медные глотки.

Монашки поспешно молились, хватали трясущимися руками монастырское добро и со слезами на глазах бежали его прятать. Вечерами монастырь погружался в многочасовые молитвы, из келий то неслись проклятия в адрес красных безбожников, то призывы к Богу спасти их бедные души, их монастырь и село Подмихайловце от посещения безбожного воинства.

И вдруг на несколько дней воцарилась какая-то зловеще гнетущая тишина. Попрятались даже «герои партии Бандеры», для которых сестры-монахини с утра до позднего вечера стирали, шили, стряпали, пряли, пекли, варили и сушили. Испеченный для них хлеб черствел уже три дня на полках. Националисты куда-то пропали, что было тоже очень странным и волнительным событием для обитателей монастыря.

Однажды глубокой ночью, хотя монахинь никто не будил, проснулись одновременно почти все его обитатели. С испуганными лицами и молитвой на устах они стояли в своих кельях у открытых окон и прислушивались к ржанию лошадей, и тихим голосам солдат Красной армии, доносившимся до них через густые деревья монастырского парка.

В келье матушки игуменьи Моники Полянской находилась инокиня Таисия. Странная и непонятная была эта русская женщина. Среди полуграмотных украинок-монахинь она отличалась светскими манерами, начитанностью, музыкальностью и профессиональными знаниями в медицине. Появилась Таисия у Моники Полянской в монастыре всего два года тому назад. Привезла она ее из Львова, из дворца Святого Юра. Сам митрополит Андрей Шептицкий приказал ей принять Таисию в монастырь.

«Что-то уж больно носится с ней митрополит, – не раз думала игуменья. – Даже постриг ее совершил его преосвященство собственноручно в январе 1944 года в своей домашней дворцовой церкви».

Размышляя о своей таинственной монахине, матушка сделала для себя вывод, что Таисия каких-то особых, благородных кровей. Иначе хитрый и всегда занятый митрополит не возился бы так с ней и не тратил на нее столько своего драгоценного времени.

Конечно, игуменья не раз пыталась выяснить, что связывает митрополита с этой еще довольно приятной и образованной женщиной. Однако на все ее вопросы Таисия лишь загадочно улыбалась, а сам Шептицкий, которому она однажды задала вопрос о ее происхождении, так отчитал Монику за ее любопытство, что у нее надолго пропала охота интересоваться этой особой.

И вот две монахини, одна невысокая, дородная, а другая чуть выше среднего роста, с хорошо сохранившейся почти девичьей фигурой, стояли у открытого окна и шептали молитву, вслушиваясь напряженно в происходящее на улице. Тут вдруг матушка игуменья тяжело вздохнула и промолвила:

– Ну, вот дождались, Таисия. Советы пришли…

Она взяла за руку монахиню, крепко сжала ее и после некоторого молчания спросила:

– Скажи, только откровенно. Ты радуешься?

Инокиня задумалась, затем не губами, а всей своей душой выдохнула:

– Да. Я очень рада. Не только рада, я счастлива. Счастлива за Россию.

Матушка игуменья презрительно пожала плечами и со злобой прошипела:

– Поживешь, узнаешь своих безбожников, тогда по-другому запоешь. Я при них два года в Галиции прожила, всю кровь, проклятые, выпили. Не верь им, не говори с ними. Опозорят, замучают.

Игуменья в отчаянии заломила руки и завыла, словно раненая волчица, а затем с треском захлопнула окно и сухим приказным голосом отрезала:

– Иди спать. Завтра много работы.

Однако заснуть в эту ночь Таисия не смогла. Ранним утром, когда только начал пробиваться рассвет, она вышла в парк и стала прислушиваться, что делается там, в селе, лежащим за монастырскими воротами. Ничего нового она не услышала: как и ночью, стучали копыта лошадей, скрипели колеса телег и временами доносился смех.

И тут совсем рядом, на аллее парка, она увидела большую группу вооруженных бандеровцев, бежавших в сторону монастырского кладбища. Один из них угрожающе показал ей увесистый кулак, молчи, мол, лучше будет… Только они скрылись за высокими кустами, как парк стал заполняться жителями села. Селяне с детьми и небогатыми пожитками бежали к черному крыльцу монастыря, которое вело в подвал. Таисия схватила одну крестьянку за руку и спросила:

– Что случилось? Куда вы все бежите?

– Прятаться идем к вам, в подвалы. Советы пришли. Фронт, говорят, здесь будет проходить, вот мы и сбежали с села, – ответила ей испуганная женщина, увлекаемая двумя малолетними мальчишками.

Таисия приказала привратнику запереть ворота, а сама помчалась к матушке игуменье сообщить о намерении селян расположиться в монастыре. Перекрестившись несколько раз, матушка прошептала молитву, затем тяжело вздохнула и промолвила:

– Пусть все войдут, а то, действительно, их эта русская братия перережет.

Инокиня открыла черный ход, и толпа неудержимой волной ворвалась в здание монастыря, где обезумевшие от страха люди заполнили все нижние коридоры, лестницы и проходы. Женские разноголосые причитания, беспрерывный детский плач слушать было невыносимо тяжело. Набилось народа в помещения монастыря так много, что через некоторое время некоторые из них от страшной духоты стали падать в обморок.

Таисия и доктор Красовский с несколькими послушницами выводить ошалевших от страха и духоты людей в парк. Потом по приказанию игуменьи она стала заниматься раздачей детям хлеба и молока. А затем молитвы, уговоры людей о том, что Всевышний не оставит никого из них в беде, и опять молитвы. Селяне несколько успокоились и уже самостоятельно один за другим потянулись на воздух, в монастырский парк. Тут к инокине подбежала тревожная, вся бледная, с изменившимся лицом, молоденькая монахиня и испуганно произнесла:

– Сестра Таисия, идемте быстрей, вас матушка игуменья зовет, русских идет тьма-тьмущая.

Инокиня вышла в парк, там уже находилась матушка игуменья и несколько сестер-монахинь.

– Пойдем, Таисия, к воротам, там, говорят, русские стоят.

И монахини во главе с матушкой игуменьей гусиной стайкой двинулись по аллее парка и вскоре лицом к лицу столкнулись с молодым советским офицером и солдатом. Монахини испуганно остановились, не зная, что им предпринять, а русские, улыбнувшись, вежливо поклонились, поздоровались и попросили показать им монастырский парк, церковь и другие строения на территории монастыря.

Офицер и солдат на удивление монашек говорили спокойно, как хорошо воспитанные и культурные люди. По знаку игуменьи Таисия повела русских в церковь. При входе офицер снял с головы фуражку, солдат – пилотку, затем они долго вытирали ноги. Инокиня сконфуженно смотрела на посетителей, ей было стыдно за их заброшенную церковь с облупившимися, бездарными рисунками на стенах, пыльным полом и грязными окнами. Офицер удивленно покачал головой и разочарованно произнес:

– Ну, сестра, у вас здесь не очень красиво, да и грязно.

Таисия ничего не ответила. Она была согласна с ним. В последние месяцы матушке игуменье было не до церкви. Монастырь часто посещали немецкие жандармские офицеры, которых здесь обильно угощали. Пьяные немцы веселились, кричали в монастырской приемной здравицы в честь «великого фюрера Германии», пели песни и стреляли под крики «виват», пугая селян. После обильных возлияний немецкие офицеры покидали монастырь, нагруженные всякой провизией и сладостями.

Затем, после посещения фашистов начиналась усердная работа монастыря на «партию Бандеры». Сестры-монахини пекли хлеб, солдатские сухари и стирали уже для этого войска. Швейная мастерская днем шила мундиры для немцев, а ночью – мужское белье для националистов, что шокировало скромных монахинь. Так в этих трудах и проходила их жизнь.

Времени на уборку церкви не оставалось. А матушка игуменья к тому же даже банки с вареньем, медом, сахаром и сушеными грибами хранила там под главным и боковыми алтарями, что привлекало туда целые полчища мышей. Однажды дворовые собаки проспали целую ночь на ковре перед главным алтарем. Когда об этом сообщили игуменье, она, зевнув, спокойно сказала:

– Все это глупости. Пусть будет беспорядок, нам лучше будет, когда безбожники придут.

После осмотра церкви Таисия пригласила офицера и солдата в приемную монастыря, где уже находилась матушка игуменья. Она тут же приказала ей принести завтрак для доблестных спасителей Галиции, так игуменья назвала русских. Не успела инокиня покинуть приемную, как ее догнала матушка и зло прошептала:

– Не вздумай накрывать стол скатертью. Вели дать черный хлеб без масла, водку и стаканы для кофе без блюдечек. Нечего их баловать.

Матушка Моника шмыгнула назад в приемную, а Таисия в точности исполнила ее приказание. Хотя в монастырских кладовых портилось масло, русским освободителям подали сухой черный хлеб и горький кофе без сахара, десятки мешков которого были спрятаны в подвалах.

Офицер с солдатом поблагодарили за хлопоты, от водки на удивление игуменьи отказались, выпив только по чашке кофе. Матушка Моника за столом рассыпалась перед русскими в любезностях, называя их спасителями и предлагая принести себя в жертву на благо новой России. Слушая ее, гости лишь только улыбались. Но вот бравый усатый офицер встал, поблагодарил матушку игуменью за прием и попросил провести их по подвалам, чердакам и отдельным хозяйственным постройкам монастыря. Решительность офицера озадачила матушку.

В потайных местах монастыря скрывалось несколько националистов, и встреча их с русскими ничего хорошего не сулила. Она задумалась, а затем приказала Таисии найти и привести в приемную сестру Эмилию. Та быстро выполнила ее просьбу.

Игуменья и сестра Эмилия вышли в соседнюю комнату, где они пошептались, матушка тут же вернулась в приемную к гостям и со сладкой улыбкой пригласила их следовать за ней на экскурсию по монастырю.

Не торопясь, останавливаясь около каждой кельи, матушка приглашала русских посмотреть, как живут ее монахини. Бесконечно долго вела она их по коридорам, задавая разные каверзные вопросы. Совершенно очевидно, что она тянула время. Как только показалась улыбающаяся сестра Эмилия, видимо это было каким-то условленным сигналом между ними, осмотр монастыря пошел быстрее и вскоре закончился. Ничего не найдя, русские ушли.

Село Подмихайловце, находившееся в долине, оказалось в прифронтовой полосе. Отсюда советские войска готовились к штурму сильно укрепленного немцами соседнего села Григорово, располагающегося на высокой горе. Узнав о предстоящем бое, и остававшиеся в селе жители пришли в монастырь под его защиту. Людей набилось видимо-невидимо.

Кроме того, в монастырском парке расположилось еще и несколько красноармейских кухонь.

Ночью к матушке игуменье явилось несколько солдат и попросили дать им на ужин ведро квашеной капусты и полмешка картошки. Матушка Моника долго охала и ахала о наступивших трудностях с продовольствием, но все-таки смилостивилась и дала команду монастырской кухне отпустить солдатам продукты.

На кухне красноармейцам выдали ведро тухлой капусты и совершенно позеленевший картофель, приготовленный для свиней, который принесли со скотного двора. Таисия пыталась протестовать, но матушка так посмотрела на нее, что она сразу замолчала и ушла молиться в свою келью.

На рассвете начался ожесточенный бой. Взрывы артиллерийских снарядов, вой мин и пулеметно-ружейная стрельба продолжались целый день. Снаряды залетали и на территорию монастыря. В монастырском парке были покалечены деревья, земля его была усеяна осколками снарядов и мин. Все забились в подвалы, там из разных углов слышались молитвы и проклятия, как в адрес Гитлера, так и Советов, надоевшей всем войны.

В монастырскую больницу начали прибывать раненые солдаты, ими стал заниматься доктор Красовский и пять монахинь во главе с инокиней.

Вечером Таисию вызвала матушка игуменья и приказала приготовить одну из лучших комнат для раненного в лесу под Рановцем какого-то важного бандеровца.

Она удивленно посмотрела на игуменью и спросила:

– Куда же нам его поместить? Кругом лежат русские.

Та раздраженно ответила:

– Пусть все твои русские провалятся в ад кромешный. Занимайся только украинцем. Тебе все понятно?

Понурив голову, удрученная заботами инокиня пошла за советом к доктору Красовскому. Тот, готовясь к очередной операции, мыл руки. Она неторопливо рассказала ему о новом задании матушки Моники. Вытирая тщательно большим вафельным полотенцем руки, доктор решительно сказал:

– Таисия, ты знаешь, я человек просоветских убеждений и матушке Монике много раз говорил, что никакой нелегальной работой я заниматься не буду. Этот бандит наверняка ранен русскими. Я дам вам указания, как его лечить, но сам этим заниматься не буду.

Несмотря на продолжающийся ожесточенный бой, бандита под видом советского солдата доставили в монастырь и поместили в одну из лучших комнат. Матушка игуменья приказала Таисии ни на минуту не отлучаться от националиста, который был тяжело ранен осколком снаряда в живот и находился без сознания. Инокиня тут же побежала к доктору Красовскому объяснять ему состояние раненого. Тот что-то недовольно пробурчал, но все-таки дал ей рекомендации по его лечению. К концу ночи ей стало ясно, что минуты его сочтены. Вскоре бедолага, не приходя в сознание, умер от общего заражения крови.

На рассвете бой затих. Немцев погнали дальше на запад. Раненых советских солдат забрал из монастыря подошедший медсанбат. В селе и монастыре установилась тишина. Матушку игуменью и Таисию волновал теперь только умерший бандит, так как покойник мог в любое время заинтересовать советские власти. К тому же при нем находилась винтовка, револьвер и гранаты. День для них прошел в волнениях и тревоге, а к вечеру советские войска снялись и покинули Подмихайловце. Ночью в монастырь прибыла вооруженная группа бандеровцев и забрала с собой труп «великого героя Украины Богдана», как называл его один из прибывших.

Можно было наконец вздохнуть свободно и заняться молитвами. Однако на следующий день к Таисии явился крестьянин Иван из села Вильхово, которого они часто использовали на разных работах в монастыре. Под большим секретом он сообщил ей, что в селе Подмихайловце советские войска оставили шестерых тяжелораненых солдат на попечение учителя сельской школы Гучко. Однако, как только красные ушли из села, учитель перетащил раненых в навозный сарай, где они и находились без пищи и санитарной помощи.

Не раздумывая, Таисия пошла к матушке игуменье и решительно потребовала поместить раненных солдат в монастырскую больницу. Матушка Моника растерянно покачала головой и произнесла:

– Страшно мне, Таисия. Боюсь я бандеровцев. Могу позволить, только чтобы их привозили на перевязку в приемный покой, а поместить в больницу не могу. Боюсь.

Ожидавшему в монастыре Ивану Таисия объяснила ситуацию и попросила везти раненых на перевязку в приемный покой. Вскоре в навозной тачке учитель Гучко привез одного тяжелораненого солдата, другого с простреленной рукой привел Иван. Таисия удивленно посмотрела и спросила:

– Где же остальные?

Гучко с ухмылкой ей ответил:

– Ты не волнуйся о них. Наши уж как-нибудь им помогут…

Инокиня взглянула на понуро стоявшего, пепельно-бледного Ивана и принялась помогать пришедшему доктору Красовскому делать перевязки. Потом она сытно покормила раненых, и они с помощью Ивана вернулись в село.

В этот день до позднего вечера Таисия с двумя монахинями приводила в порядок после тяжелого дня аптеку и приемный покой больницы. Было уже совсем темно, когда в их массивную дверь раздался настойчивый стук. Открыв ее, монахини увидели бледного, трясущегося как в лихорадке монастырского работника Ивана.

– Что с вами? Заболели? – спросила его Таисия, думая, что он нуждается в срочной помощи. Взяв под руку, она повела его в аптеку, а монашки в это время продолжили убирать приемный покой. В аптеке он со слезами в глазах быстро произнес:

– Я скажу вам сейчас такое… Такое… Только никому об этом не говорите. Ни доктору. Ни матушке Монике. Никому. Вы слышите, сестра? Никому.

Она в знак согласия кивнула головой, а он продолжал:

– Только потом русским об этом скажите.

Иван вдруг разрыдался и быстро зашептал:

– Сестрица, этих-то бедных раненых русских солдат всех убили. Всех. Завезли проклятые бандеровцы в лес и там всех порешили. Вот и перевязки делать им не надо…

Таисия тихо вскрикнула и зашептала молитву, а Иван хотел еще что-то сказать, но в это время в приемный покой вошла матушка игуменья, а за ней вооруженный автоматом бандеровец – сотник Зобков, который довольно часто посещал монастырь.

Сотник набросился на Ивана с упреками:

– Где тебя черт носит? Ты нам нужен. От тебя партия никакого толка не имеет, все в монастыре торчишь. Раненых на перевязку таскаешь. Твоя ли это работа? Давай, пошли…

Сотник вышел из приемного покоя, а за ним матушка Моника с Иваном, которая начала договариваться с ним на завтра о каких-то работах в саду. Однако на следующий день Иван в монастырь не явился. Родная его сестра Ханка, постоянная работница монастыря, рано утром прибежала к матушке игуменье и взволнованным голосом передала, что ее брат не ночевал дома и они с матерью обеспокоены этим: обычно он всегда, хотя бы и под утро, обязательно приходил домой.

Матушка игуменья махнула рукой Ханке и, улыбнувшись, игриво произнесла:

– Да не волнуйся ты. У бабы небось какой-нибудь задержался. Столько сейчас вдовушек в округе. А Иван парень видный. Любая такого примет. И громко рассмеялась, а Ханка со слезами на глазах поплелась в птичник, где ухаживала за несметной ордой кур.

К обеду все прояснилось. Шедшая в поле на работу молоденькая монахиня сестра Анна вскоре вернулась в монастырь и взволнованно сообщила матушке игуменье, что в поле увидела убитого Ивана. Матушка тут же снарядила с сестрой Анной, привратником Семеном и Ханкой телегу за телом молодого работника. После похорон все селяне, как бы сговорившись, не промолвили ни одного слова о причинах его убийства. Может быть, всем все было ясно?

Затем у Таисии потянулись тяжелые, монотонные дни, занятые работой с доктором Красовским в приемном покое. Больных было очень много, ехали к ним не только из близлежащих сел, но и из города Ходорова, районного центра Букачевца, откуда работавшие там ранее врачи, бросив дома и имущество, ушли с отступившими немецкими войсками.

Почти каждый день их стали беспокоить бандиты, то привезут раненого, то потребуют одеться и ехать с ними куда-нибудь в лес, в схрон для лечения какого-нибудь важного чина. 2 сентября 1944 года бандеровцы прислали к матушке игуменье гонца с приказом срочно прислать доктора и сестру Таисию в село Явче к тяжело раненному выстрелом из пистолета сотнику. В приемном покое в этот день находилось большое количество больных из дальних сел, доктор Красовский и Таисия работали на пределе физических возможностей. К тому же матушка Моника хорошо знала, что Красовский к националистам относился резко отрицательно, называя их бандитами, поэтому она ответила гонцу отказом. Несмотря на то что хорошо известный монастырю сотник Владимир Зобков прислал за доктором лошадь, ехать Красовский категорически отказался.

Уже смеркалось, когда в приемную монастыря явился разъяренный сотник и объявил матушке игуменье, что если доктор Красовский не поедет с ним, то он его арестует, а затем будет короткий суд и, без сомнения, расстрел. Матушка Моника долго и настойчиво упрашивала доктора поехать с этим «разъяренным быком», от которого можно ждать всего, но Красовский продолжал упорно отказываться. В конце концов она все-таки уговорила доктора, и он в обществе матушки игуменьи и инокини Таисии отправился делать операцию раненому бандиту.

Матушка Моника прекрасно понимала, что если она откажется помогать «партии Бандеры», то монастырь ждет неминуемое разграбление. В то же время она страшно боялась и советской власти, которая за связь с бандитами ее не помилует. Она чувствовала себя иногда канатоходцем над огромной пропастью, один ее неверный шаг мог привести к непредсказуемым последствиям, когда все, все могло полететь в тартарары.

Для нее, как и для крестьян, реальной властью была «партия Бандеры», поэтому монастырь снабжал бандитов всем необходимым для проводимой ими подпольной работы. Раненым и больным оказывалась медицинская помощь, чаще всего в этом направлении использовались знания и опыт инокини Таисии. Иногда ее будили по несколько раз за ночь, а раненых везли к ней даже из таких дальних сел, как Рыдванов, Мартынов, Вышнев, Новосилье.

Однажды ночью большой вооруженный отряд во главе с Зобковым разбудил монастырь непрекращающимися звонками в дверь. Сотник решительным тоном приказал инокине собираться в дорогу для оказания помощи раненому, очень заслуженному «члену партии Бандеры», который находился в селе Вышневе, располагавшемся в 25 километрах от монастыря. Сотник погрозил ей пальцем и отрывисто произнес:

– Таисия, не вздумай сопротивляться приказу. Тут же пристрелим или повесим в монастырском парке.

Инокиня испуганно перекрестилась, но все-таки решила отказаться от поездки с этой вооруженной бандой. Она решила найти защиту у матушки игуменьи. Матушку Монику Таисия нашла в комнате ее брата, отца игумена Павла Теодоровича, который уже почти два месяца проживал в монастыре. Игумен набросился на нее со словами:

– Вы что, еще не уехали. Быстрей собирайтесь и не опаздывайте. Вы монашеский врач, ваша первейшая обязанность прийти на помощь больному.

Таисия тяжело вздохнула, взглянула на него и резко ответила:

– Не вижу никакой обязанности помогать врагам моей родины.

Тут матушка Моника топнула ногой и закричала:

– А я твоя настоятельница, приказываю тебе слушаться и немедленно ехать. Слышишь, немедленно.

Инокиня Таисия выскочила из комнаты отца Павла Теодоровича и вскоре была в приемном покое, где ее ожидал Зобков. Она посмотрела на сотника и спокойно сказала ему:

– Я русская, и вы не имеете права приказывать мне, но я – монахиня, я поеду, так как этого требует матушка игуменья. Однако знайте, что если мы встретимся с русскими войсками – я сделаю все, чтобы они поняли о моем принуждении к работе при ваших раненых.

Сотник лишь усмехнулся и угрожающе произнес:

– Пока вы надумаете что-то сказать – вас в живых уже не будет.

Таисии ничего не оставалось, как собираться. И вот вместе с сестрой Дарьей в сопровождении конного отряда они направились в село Вышнев. Ехали бандиты с большими предосторожностями, в селах их встречали по обусловленным паролям. Во избежание встреч с русскими некоторые населенные пункты они объезжали. На рассвете их отряд, наконец, достиг нужного села.

Раненный пистолетной пулей в живот бандеровец, имевший прозвище «Корнель», был еще совсем молодым человеком. Рана оказалась неопасной и его жизни не угрожала. Таисия перевязала его, дала лекарство против заражения крови и вскоре была свободна. Вместе с сестрой Дарьей в сопровождении предоставленного бандитами крестьянина они днем вернулись в монастырь.

На следующую ночь поле возвращения Таисии монастырь вновь проснулся от стука в дверь. Оказалось, что в селе Вышневе националисты ожидали облавы, поэтому привезли «Корнеля» на лечение в монастырь. Переговоры с ними вела Таисия. Она переговорила с матушкой игуменьей и положила раненого в отдельном домике, который находился рядом с воротами монастыря. Рана «Корнеля» через несколько дней зажила, но бандит решил отдохнуть и пожить еще месяц в монастыре. Матушка игуменья согласилась.