Шатун

Утром, когда снимали лагерь, предстоящий сегодня дневной переход представлялся не слишком изнурительным и затяжным. Неширокое русло замершей и засыпанной снегом реки, прорезая густой лесной массив, плавно поднималось к подножию длинного белоснежного хребта, тянущегося с севера на юг насколько хватало глаз. Вдали, на подходах к хребту лес заметно редел и там, где начинались крутые склоны, резко обрывался. С места предыдущей ночевки все казалось таким близким, что Олег задумался о возможности устроить сегодня полудневку, или, наоборот, засветло пройти перевал и заночевать уже на той стороне. Но подъем, почти незаметный на глаз, зато долгий и непрерывный, быстро выматывал своей тягучей монотонностью; снег оказался неожиданно глубоким, а не стихающий встречный ветер словно упирался в лицо ледяной ладонью, нудно выл в ушах, закручивал и швырял под ноги маленькие снежные смерчи. И сейчас, когда низкое солнце почти коснулось хребта, окрасив снег на склонах в насыщенный розовый цвет, а значит – светового дня оставалось не более полутора часов, и пора было искать место для ночевки, Олег понял, как сильно недооценил утром сложность перехода.

Сегодня весь день он тропил бессменно; при каждом шаге лыжи скрывались под снегом полностью, вместе с загнутыми носками, оставляя за собой две прямые глубокие борозды с мгновенно осыпающимися краями. Татьяна, которая поначалу периодически порывалась подменить мужа, давно оставила эту затею, сейчас тяжело шла в нескольких шагах позади, и ее ритмичное, с легким хрипом дыхание заставляло Олега то и дело окидывать быстрым взглядом окрестности в поисках подходящей поляны.

Они подошли уже так близко к склонам хребта, что пересекли контрастную границу отбрасываемой им тени. Лес по обоим берегам реки заметно поредел, стали чаще попадаться поваленные ветром деревья. Олег остановился, чтобы подождать Татьяну и тут же зябко поежился: влажное от пота термобелье мгновенно прилипло к коже, неприятно холодя разгоряченное ходьбой тело. Догнав мужа, Татьяна молча встала, шумно выдохнула, слегка нагнувшись, оперлась плечами на воткнутые в снег палки.

– Устала?

– Нормально. – Высвободив правую кисть из темляка лыжной палки, она стянула покрытую блестящим инеем варежку, высморкалась в снег, с трудом распрямилась, рывком подтянула стропы плечевых лямок рюкзака. – Коленка левая побаливает чего-то. Терпимо, но неприятно.

– Давно?

Олег почувствовал легкий укол беспокойства: в этих краях, где до ближайшего человеческого жилья мог оказаться не один день пути, любые сложности со здоровьем, тем более влияющие на способность двигаться, грозили обернуться серьезными проблемами.

– Как утром вышли, часа через два началось. Да ерунда это, я же говорю – терпимо.

– Ладно, коленку твою посмотрим в палатке. Все равно пора стоянку искать – стемнеет скоро. Ты побудь здесь пока, – сказал он, скидывая рюкзак, – а я сгоняю налегке вон к той кривой сосне, там, вроде, полянка многообещающая проглядывается.

Поляна оказалась вполне подходящей: толстый рассохшийся ствол почти посередине после удаления оставшихся веток мог быть использован в качестве скамейки, окружение из невысоких, но довольно густых елей создавало хоть какую-то защиту от ветра, и, самое главное, вокруг было много сушняка, что сразу снимало проблему поиска дров. Как обычно, на полное обустройство лагеря ушло около тридцати минут. Обязанности каждого, так же как и последовательность их исполнения были четко распределены, и к наступлению сумерек на обжитой поляне все оказалось готово для неспешного ужина и долгожданного сна: в палатке, поверх ковриков были расстелены два состегнутых друг с другом для дополнительного тепла спальника; распотрошенные полупустые рюкзаки укрывались от возможного снегопада в свободном тамбуре; над ярко пылающим костром висели два небольших котелка, из которых выглядывали горки плотно утрамбованного снега; рядом с поваленным деревом прямо на снегу лежала пластиковая разделочная доска, выполняющая функции стола, и на ней оказались заранее выставлены по паре одинаковых алюминиевых кружек и мисок.

Был конец марта – на Приполярном Урале время, когда весна может лишь робко заявлять о себе короткими дневными оттепелями, но ночами мороз нередко доходит до тридцати градусов. Вот и сейчас с наступлением темноты начало быстро холодать. Ясное, усыпанное звездами небо стали постепенно затягивать выползающие из-за горного хребта тучи. Ветер, мешавший идти весь день и вроде бы стихший к вечеру, вновь погнал мелкую колючую поземку, зашевелил ветки елей, весело заиграл пламенем костра.

– Ночь, похоже, холодной будет. И ветер этот опять… – Татьяна зябко поежилась, плотнее кутаясь в толстый пуховик. – Слушай, давай поедим здесь, а чай пить пойдем в палатку.

– Как скажешь, – ответил Олег, – кстати, посмотри воду, макароны не пора сыпать?

Ужинали молча, – оба слишком устали сегодня, обоим хотелось поскорей покончить с заправленными тушенкой макаронами, выпить в палатке по кружке горячего чая и залезть в широкий двойной спальник.

Одев варежку-прихватку, Олег снял с установленной на двух рогатинах палки котелок с чаем, чтобы отнести его к палатке. На мгновение замер. Аккуратно поставил котелок на землю у костра, неторопливо выпрямился и с видом человека, пытающегося что-то разглядеть или расслышать, стал всматриваться в черноту леса за спиной Татьяны. На ночном морозе деревья время от времени издавали сухие, похожие на удар хлыста щелчки; когда случались порывы ветра, стволы под их воздействием слегка раскачивались с тихим протяжным скрипом, но ритмичный шелест приминаемого снега в сочетании с треском потревоженного кустарника сразу выделился из привычных лесных звуков.

– Ты чего?

Татьяна бросила на мужа удивленный взгляд, потом замерла, прислушиваясь, развернулась в пол оборота и, включив налобный фонарь, тоже посмотрела на высившиеся за ее спиной невысокие ели.

– Идет что ли кто? – спросила она тихо, но без особой тревоги. – Может, зверь какой?

– Ага, зверь, – усмехнулся Олег. – На огонек решил заглянуть. К огню, Танюха, только один зверь идти может. Похоже, гости у нас.

Поток туристов в эти глухие места не иссякал круглый год. Зимой и весной здесь прокладывались многодневные лыжные или снегоходные маршруты; наиболее подготовленные группы осуществляли комбинированные лыжно-альпинистские туры, когда после перехода на лыжах через тайгу проводилось восхождение на одну из невысоких, но технически сложных вершин. Для любителей мрачных тайн и острых ощущений особым шиком считалась ночевка на печально известном перевале Дятлова. Летом каменистые склоны, топкие болота и быстрые реки предоставляли богатые возможности для джиперов. Поэтому, в какую бы, казалось, глушь ты не забрался, вероятность встретить группу туристов, хоть и небольшая, но существовала всегда.

Повода для беспокойства не было, Олег лишь невольно отметил две странности. Судя по звукам шагов, раздающимся уже совсем близко, к ним приближался один человек, что само по себе было необычно: турист-одиночка в этих краях зимой выглядел бы полным экстремалом. И человек этот шел ночью через лес без включенного фонаря, свет которого в не слишком густом лесу они бы заметили еще раньше.

Ветви ближайшей ели дрогнули, сбросив с себя каскад сверкающего инея, и в круге света от костра безмолвно возникла гигантская, как в первый момент показалось обоим, человеческая фигура. Незнакомец замер, опираясь на лыжные палки, и стало понятно, что никакой это не сказочный великан, а просто человек очень высокого роста.

– Вечер добрый туристам. Физкульт-привет, как говорилось в достопамятные времена, и приятного аппетита, – не сказал, а провозгласил он, будто видел перед собой не двух человек, а большую группу давно и с нетерпением ожидающих его людей.

У него был звонкий и неожиданно высокий для такой внушительной комплекции голос.

– К огоньку погреться пускают? Может, и чайком угостят путника?

– Здравствуйте. Да, конечно, присаживайтесь.

Татьяна подвинулась, освобождая около себя место на бревне. Но гость не спеша отстегнул лыжи, степенным шагом обогнул костер, прислонил лыжи к тому же дереву, у которого уже были воткнуты в снег две другие пары, взял из кучки напиленных для костра дров самый крупный чурбак, основательно установил его в снег недалеко от огня, снял с плеч небольшой рюкзак, бережно поставил его у ног и, наконец, уселся на свое импровизированное сидение, широко раскинув полы длинного полушубка. Он оказался прямо напротив Олега и Татьяны, и в свете пламени его теперь можно было хорошо рассмотреть.

Полушубок с овчинным воротником – безусловно, теплый, но, на взгляд Олега сильно сковывающий движения и совершенно не подходящий для лыжных походов; толстая вязаная шапочка низко надвинута на глаза, а нижняя часть лица сплошь покрыта черной, с основательными седыми вкраплениями бородой; плотные, очевидно ватные, штаны почти до колен скрыты под гамашами, из-под которых выглядывают старые, под давно устаревшие крепления лыжные ботинки. Он был очень широк в плечах, и казавшийся необъятным полушубок лишь усиливал это впечатление. Из-за того, что лицо гостя почти полностью скрывалось под бородой и шапкой, определить его возраст хотя бы примерно было затруднительно. Только сеть мелких морщин, разбегавшихся от глаз к вискам, могла свидетельствовать о том, что сидящий у костра человек уже очень не молод.

– Ну, молодежь, и как вас звать-величать? – спросил гость, расстегивая клапан рюкзака и извлекая на свет деревянную, покрытую снаружи какой-то замысловатой резьбой кружку.

Разливая из котелка чай по трем кружкам, Олег представил себя и Татьяну.

– Издалека в наши края?

– Из Москвы.

– Да ну, – вытаращил глаза незнакомец. – Неужто прямо из столицы? Далече ж добирались. А в заповедник-то входили – поди, и не отметились?

– Нет, – смущенно ответила Татьяна.

Она не собиралась объяснять, что на плате за проход по Национальному парку Юдыг-ва они с Олегом просто решили сэкономить, и начала было говорить что-то про тяжелую заброску и нехватку времени, про большой крюк и неудобное расположение администрации, но гость ее прервал:

– Это нехорошо, – осуждающе произнес он, отхлебывая чай из своей необычной кружки. – Разве ж можно не отмечаться? Теперь, случись с вами чего – когда еще хватятся, когда искать начнут?

Наступившая после этих слов тишина словно подчеркнула зловещий смысл последней фразы.

– Ну, и далече путь держите? – после небольшой паузы спросил гость.

Олегу разговор категорически не нравился. Несмотря на участливый и доброжелательный тон собеседника, он не мог избавиться от ощущения пристрастного допроса, ему казалось, что незнакомец сейчас хладнокровно изучает двух повстречавшихся ему туристов, что, прикрывшись показным добродушием, оценивает какие-то одному ему известные плюсы и минусы, чтобы, возможно, принять какое-то решение. Поэтому, дождавшись, когда Татьяна объяснит, в каком примерно месте они планируют закончить маршрут, Олег решил, что пора уже задавать вопросы самому.

– А вас, простите, как зовут?

– Меня-то? – простейший вопрос, казалось, ввел незнакомства в короткое замешательство. – Так, это… Григорием кличут. Ага. Гришей, значит. А вы, ребятки, как я погляжу, опытные путники, – вон, и палатка у вас какая-то новомодная, я и не видал таких. Много ходите, наверно? А в наших краях бывали уже?

Палатка. Олег посмотрел на палатку, перевел взгляд на рюкзак Григория. Рюкзак современный, не китайский «no name», а хорошего бренда. Только слишком маленький – не больше двадцати пяти литров. Рюкзак для прогулки выходного дня, но никак ни для зимнего похода в условиях Приполярного Урала, в него не влезет ни палатка, ни хороший зимний спальник, не говоря уже о массе других не менее необходимых вещей.

– Да, ходим много, – рассеянно сказал Олег с видом человека, думающего о чем-то своем. – На Урале впервые. Скажите, Григорий, а вот вы всегда по лесу ночью без фонаря ходите. Мне кажется, это не совсем удобно.

– Фонарь-то? – удивленно переспросил гость, – так он мне, вроде как, и без надобности. Иду и иду себе, чай не заблужусь.

– А как же кустарник, завалы, ямы, овраги крутые, наконец?

– А, ты об этом? – усмехнулся Григорий. – Так этого, Олежек, те опасаются, кто в Парме чужой. Вот ты, к примеру – аж из самой Москвы приехал к нам, потому что лес любишь, ходил, вон говоришь, много в местах разных, а только, прости меня великодушно, все одно – чужой ты здесь. И Парма тебе чужая. А мне она – родная, мне она худого не сделает. Так-то вот.

– Ну-у, понятно, – с сомнением протянул Олег. – А вы, ведь, я так понимаю, где-то здесь недалеко остановились? – и он выразительно посмотрел на маленький рюкзачок Григория.

– Ага, недалеко, вроде. Здесь везде недалеко. Это ведь, Олежек, как посмотреть – что далеко, а что нет. Я и не думаю об этом, хожу себе и все. Людей иногда хороших встречаю. Сегодня, вот, вас встретил.

Выслушав столь путаный ответ – если это вообще можно назвать ответом, – Олег сосредоточился, восстанавливая в памяти с мельчайшими подробностями карту местности. Перед походом он досконально изучил весь маршрут – по бумажным картам, по картам GPS, по туристским схемам; еще сегодня утром он прокладывал трек дневного перехода на навигаторе, лежащем сейчас в рюкзаке под грудой теплых вещей, чтобы сохранить батарейки. И он решительно не помнил наличия в ближайших окрестностях ни деревень, ни вахтовых поселков, ни кордонов егерей – ничего, кроме пары заброшенных рудников. Даже ближайшее поселение манси находилась километрах в пятидесяти к северу.

И посередине этого глухого края, поздним вечером, в пятнадцатиградусный мороз к ним из лесу выходит человек с маленьких пикниковым рюкзачком, в явно не подходящей для длинных переходов одежде, который задает вопросы, ничего при этом не рассказывая о себе (даже собственное имя смог назвать после небольшой заминки), и вообще, кажется, не совсем адекватным.

Олег отвлекся от своих мыслей и прислушался к неторопливому разговору, который Татьяна вела со странным гостем.

– Человечишко маленький, что твой клоп, слабый, пугливый, а гонору-то, гонору! – вещал Григорий. – Городов понастроил, самолетов-ракет всяких, повелителем всего живого объявил себя. Загадил все, хуже зверя сделался, а в храмы ходит, все спасения себе ищет. А земля-то терпит покуда, только ненадолго терпения того осталось. Придет день – сбросит она с себя все племя гнилое нечистое, как одеяло какое пыльное да плесневелое. Никому, кто землю позабыл, оторвался от нее в гордыне своей неуемной – никому спасения не будет.

– Вы, я полагаю, надеетесь спастись? – с легким сарказмом спросила Татьяна.

– Я – нет, – очень серьезно произнес Григорий. – На мне, девочка, грехи такие – ни в лесу, ни в храме не отмолить. Я спасения не ищу, – торжественно, с пафосом объявил он. – Да и не обо мне речь. Человек по земле ходит, а не видит ее, в потемках духовных мается, гордыней мучается, греха боится, да сам его плодит.

«Дяденька явно не в себе, – подумал Олег. – Однако, время почти десять, давно пора отбиваться, завтра переход длинный. А этот куда денется? Идти ему с его-то снаряжением на ночь глядя точно некуда, хоть и говорит, что без фонаря обходится. Сказать, что мы ложимся, оставить у костра? Неудобно, не делается так. Пригласить в палатку? Вот радость – спать рядом с этим лесным чудом. Да и как он спать будет – ни коврика, ни спальника? А, может, все-таки есть ему куда пойти? Может, место у него какое-нибудь поблизости – палатка или даже хижина? А если бы он нас не встретил? Куда-то же он шел».

– Скажите, Григорий, у вас ведь где-то поблизости, наверно, и место для ночлега есть? – спросил Олег и тут же смутился, сообразив, какой недвусмысленный намек прозвучал в эго вопросе.

– А и то верно, – легко сказал Григорий, – засиделся я чего-то. Пора мне, пойду, пожалуй.

– Погодите, – слегка засуетился Олег, – я не имел в виду… я просто хотел спросить, далеко ли вам добираться. А то, может, останетесь?

Олег, прошедший десятки походов по сложным и труднодоступным местам и, казалось, намертво усвоивший неписаный кодекс туриста, определяющий действия людей в возможных нестандартных ситуациях, даже в мыслях не допускал такой дикости – ночью в зимнем лесу прогонять от костра одинокого путника.

Но Григорий, что-то неразборчиво бормоча себе под нос, убрал кружку, закинул на плечи рюкзак, сноровисто одел лыжи.

– Скажите, вам действительно недалеко? – поддержала мужа Татьяна. – Может, все-таки нет смысла идти ночью?

– Я ведь говорил вам уже, – с хитрым прищуром произнес Григорий. – Мне в лесу везде недалеко.

– А знаете, у нас ведь фонарик налобный есть лишний, мы всегда берем с собой запасной. Может, возьмете?

– Вы, вот что, – сказал Григорий неожиданно строгим голосом – (Олег заметил, как часто он меняет тон своих речей), – посуду и котелки под тент прибрать не забудьте. К утру пурга начнется сильная, заметет – не откопаете. А по поводу фонаря, – он опять ухмыльнулся чему-то, постоял, словно в раздумьях, потом снял рукавицу, расстегнул верхнюю пуговицу полушубка, запустил руку за пазуху и извлек наружу какой-то маленький предмет, висевший у него на шее. – Подите-ка сюда оба, так и быть, дам глянуть.

Олег с Татьяной поднялись, обошли костер, с неожиданной для обоих робостью приблизились к Григорию и, невольно вытянув шеи, посмотрели на протянутую к ним ладонь.

На ладони лежала плоская деревянная дощечка ромбовидной формы, в верхнем углу которой было просверлено отверстие для тонкого кожаного шнурка. Из самого центра дощечки выступала искусно вырезанная медвежья морда. Медведь был изображен в крайне агрессивном состоянии, очевидно, в момент нападения или готовности к схватке: хищный оскал полуоткрытой пасти обнажал ровный ряд очень реалистично выполненных зубов и длинных, чуть изогнутых клыков. В костре стрельнуло полено, выбросив язык пламени и густой рой красных искр. Короткий алый отблеск на одно неуловимое мгновение будто вдохнул в деревянного зверя жизнь: вдруг показалось, что пасть раскрылась чуть шире, а в мертвых глазах мелькнула неподдельная ярость. Олег почувствовал секундный озноб, машинально сделал короткий шаг назад.

– О, видали? – с гордостью сказал Григорий. Сейчас он был похож на школьника, который на перемене хвастается перед сверстниками подаренным родителями сокровищем – новым навороченным мобильником или крутыми часами. – Оберег древних вогулов. У меня их несколько разных, на все, можно сказать, случаи. Этот вот всегда в Парму с собой беру, с таким спутником ничего не страшно – из любой чащи выведет и в обиду никому не даст. А ты говоришь – фонарик, – насмешливо покосился он на Татьяну.

– А-а, ну понятно тогда, – миролюбивым успокаивающим тоном, каким принято говорить с душевнобольными, произнес Олег. – Тогда, оно конечно…

Пока Григорий бережно прятал свой амулет за пазуху, Олег с Татьяной отошли обратно к бревну, но садиться не стали, словно решив стоя проводить важного гостя. А сам гость, натянув варежку и продев кисть руки в темляк лыжной палки, вновь резко поменял образ, превратившись из восторженного хвастунишки в строгого наставника.

– Да, ребятки, вот еще что скажу вам, – сурово проговорил он. – Вы завтра, как с перевала спуститесь, сразу вправо, на север то бишь, круто не забирайте. Болота по той стороне топкие тянутся версты три вдоль хребта. Так вы сперва по прямой пройдите, а как ельник начнется, тогда уж и поворачивайте с Богом. Понятно – крюк выйдет, да спокойней так то.

– Какие болота – зима же? – удивленно спросил Олег. – Да и маршрут на схеме на север ведет сразу за перевалом.

– Зима зимой, а оттепели днем случаются уже, – сказал Григорий. – И говорю вам: болота те нехорошие. Плохие болота-то. Место там плохое. Обойдете, как я говорю – дальше путь вам хороший будет.

Ничего больше не сказав и не попрощавшись, он оттолкнулся палками, нагнулся, пропуская над головой пушистую ветку ели, и, выйдя из круга света, быстро исчез в темноте.

Олег с Татьяной некоторое время стояли молча, слушая быстро удаляющийся скрип снега под лыжами нежданного гостя.

– Странный персонаж, – задумчиво произнес Олег. – Пришел ниоткуда, ушел в никуда. Ладно, – он нагнулся, снимая с затухающего костра котелок. – Давай приберем все тут, слышала – пургу обещали.

– Ты ему веришь?

– Да черт его знает. Скорее нет, чем да. С головой у него, во всяком случае, явно не все в порядке. А может, просто одичал тут, в лесу. Наверно, хижину соорудил где-нибудь поблизости и шастает по окрестностям, с турьем общается. Слушай, – Олег, будто озаренный внезапной догадкой, застыл с котелком в одной руке и двумя мисками в другой. – А может он того… ну, с перевала Дятлова, – Олег сделал круглые глаза, заговорил быстро, будто спеша озвучить оригинальную версию до того, как оппонент начнет возражать. – А чего, тут недалеко. Представляешь, обитает где-нибудь на самом перевале или около, энергией всякой таинственной подпитывается, души свежие себе ищет среди турья легковерного.

Олег любил иногда подшутить над слишком впечатлительной супругой, но на этот раз шутка не прошла.

– Ладно тебе болтать, – устало сказала Татьяна, направляясь к палатке. – Сейчас шмотки распихаю, через пару минут можешь залезать.

Процедура отхода ко сну оказалась как всегда короткой, но довольно неприятной: нужно было раздеваться до термобелья и залезать в ледяной спальник. Ботинки, предварительно очистив их от снега, положили в ногах внутри спальника, иначе к утру так одеревенеют, что их будет не одеть, теплыми куртками укрылись сверху, свитера свернули и засунули под голову в качестве подушек.

Но беспокойная шуршащая возня, наконец, прекратилась, Олег погасил подвешенный к потолку палатки фонарь и затянул под самое горло молнию спальника. Через несколько минут, когда по телу уже растекалось долгожданное тепло, а тихое, с чуть слышным сопением дыхание Татьяны стало медленным и ровным, он вдруг встрепенулся:

– Танюх, слышь? Мы же коленку твою посмотреть собирались. С чудаком этим забыли совсем. Если болит, давай намажем, у нас есть чем. А, Танюх?

В ответ раздалось сонное бормотание, из которого он смог уловить нечто похожее на «поболело чуть… прошло все уже… спи… завтра». Мелькнула короткая мысль, что надо бы настоять – проблемы с ногами в таком походе совсем ни к чему, но, представив себе, как он расстегивает спальник, вылезает из него, лезет в тамбур палатки, копается в рюкзаке и достает аптечку, Олег с готовностью вспомнил народную мудрость про утро, которое мудренее вечера, и спокойно расслабился.

Ему приснился на редкость яркий и красочный сон. Он как будто перенесся во времени и вновь проживал события нескольких последних дней. Шумная духота плацкартного вагона поезда Москва – Воркута; заснеженная, продуваемая ледяным ветром станция Инта с длинной вереницей груженых углем вагонов; мощный Урал-вахтовка, в просторном кунге которого они с Татьяной с хохотом цеплялись за все подряд, чтобы не летать от борта к борту из-за чудовищной болтанке на бездорожье; монументальные панорамы грозных белых хребтов, от которых захватывало дух при первом же взгляде; три предыдущие ночевки – у подножья невысокой горы, на берегу окруженного горами озера и у русла замерзшей реки, – все эти картинки, плавно сменяя друг друга, выглядели удивительно красочными и неправдоподобно контрастными. Потом он увидел их сегодняшнюю стоянку, и из чащи вышел странный и немного страшный лесной человек. Во сне Григорий не задавал вопросов и не произносил речей, а просто встал у огня, не снимая лыж, поглядел на Олега долгим взглядом, укоризненно покачал головой и так же молча ушел в лес. С его уходом все вокруг почему-то быстро скрылось за абсолютной непроницаемой чернотой: Олег больше не видел ни деревьев, ни палатки, ни Татьяны – ничего. Он не испытывал страха, только удивление – отчего так быстро погас костер.

Он понял, что лежит с открытыми глазами и, словно в продолжение сна, таращится в окружающую его сплошную темень. Рядом мирно посапывала Татьяна. Олег нащупал язычок молнии, слега потянул его вниз, осторожно высвободил из спальника левую руку, поднес запястье к лицу. Светящиеся стрелки показывали половину девятого – очень поздно в условиях любого, тем более – зимнего похода, где всегда принято рано ложиться и вставать. Они спят слишком долго, но не это поразило его еще не стряхнувшее сон сознание. В это время уже должно быть светло, даже в пасмурное утро стенки палатки пропускают достаточно света, чтобы без проблем различать окружающие предметы.

Олег рывком расстегнул спальник до конца, резко сел. Потревоженная Татьяна что-то сонно пробормотала, переворачиваясь на другой бок. Напрягая зрение, он таращился в темноту, безуспешно стараясь разглядеть в ней хоть малейший просвет, хоть намек на пробивающийся снаружи свет. Он медленно вытянул вперед руку. Пальцы коснулись холодного и чуть сырого материала. Не в состоянии больше сдерживать подступающую панику, он сжал кулак и сильно ударил в стенку палатки. Послышался протяжный шорох, и он увидел, наконец, узкую полоску сумрачного серого света. Через секунду он уже все понял, но не смог остановится и еще несколько раз резко хлопнул по стенке ладонью, и каждый хлопок сопровождался шорохом съезжающих по внешнему тенту пластов снега, и в палатке становилось все светлее.