Необходимо и достаточно

Однако мысли об этом не мешали Крутикову. Важно было сейчас удачно вписаться в непрерывный поток машин, занять в нем свое место. А места не хватало. В городе сужали тротуары, людей прижимали к домам, загоняли под землю в переходы, но это мало помогало.

Крутиков во всем винил частников и от всей души желал им побыстрее угробить свои автомобили. Терпеливо выбираясь из центра в новостройки, туда, где и квартиры лучше, и воздух чище, он по привычке ругался:

– Ну куда ты лезешь?! Тунеядец! Купил игрушку, так теперь мешаешь людям работать? Моя бы воля, я каждого второго жигулятника душил бы на месте. Так бы и сказал: на первый-второй рассчитайсь! И каждого второго – душить! А всех первых – в Сибирь. Там дороги широкие, правила таежные, деньги бешеные…

– Я тоже не люблю машины, – тихо сказала Нина.

Крутиков скосил на нее глаза и строго спросил:

– Мужа-то нет?

– Нет…

– Теперь многие так рожают, без отцов.

– У меня есть папа! – воскликнула Аленка. – Только он далеко!

– Понятно. А дитя страдает. Я бы таких, которые далеко, каждого второго стрелял. А то нарожают – и гулять, бензобак отращивать! Не сошлись характером?

Нина покраснела.

– Да ты не смущайся! Я тебя не виню. Мать и дитя – это святое!

– Я не святое, – сказала Аленка. – Мне пять лет!

Крутиков вздохнул:

– Еще ничего не понимает. Дитя, оно и есть дитя. Может, у тебя и по-другому вышло, но часто бывает – напокупает такой, с позволения сказать, отец «жигулей», а про дитя и не помнит. Нет! Я бы таких давил! Чтобы честным людям жить не мешали! Вот я кручу баранку с семнадцати годов. Восемь бригадиров пересидел. И сразу понял: тот, кто личную машину себе покупает, – худой человек. У меня таких трое было – всех, между прочим, посадили. Говорят, по глупости, а какая может быть глупость, если честному человеку в наше время машины не купить. Конечно, есть там всякие шахтеры, полярники… Но сколько их? А частников-то миллионы! Вот ты сколько получаешь?

– Сто тридцать два рубля, – ответила Нина. – Еще бывает премия.

– О! Сто тридцать два рубля! Это если вам не пить, не есть, не одеваться, то купишь ты себе машину аж через пять-шесть лет. Но ведь это же надо на пять лет в мумию превратиться! В летаргический сон впасть!

– Кто же мне за сон будет платить? – улыбнулась Нина.

– Вот именно. Или меня возьми – получаю прилично, не жалуюсь, но ведь сынов надо было вырастить? Надо! Бабе какую-никакую одежонку надо? Надо. Да и самому без денег плохо. Теперь вот еще внук пошел, короед. Опять батя помогай! Нет, я бы тех, кто машины покупает, спросил бы все до копеечки – откуда? И где заработано? Честно ли? – Крутиков откашлялся, сплюнул в открытое окно и продолжал: – Теперь «Вечерку» люблю читать. С интересом, между прочим, читаю. Там теперь стали писать, кого за рулем в нетрезвом состоянии нашли. Все в подробностях пишут: имя, фамилия, даже где работает. Так вот почитаешь, кого из частников арестовали, и выходит, что он либо из техобслуживания, либо нигде не работает, либо из торговли. Ты только подумай! Если человек скопил свои кровные, превратился в мумию – поверим в чудо, купил машину… Станет он за рулем пить? Вот где хохма! Вот где вопрос! Значит, денежки – дармовые! Вон… Вон поехал… На мумию похож? А? На борова он похож! Еле дышит от жира!

– Зачем вы так? – робко сказала Нина. – И в торговле есть честные люди…

– Ага… Которые уже в тюрьме сидят. Исправляются! Вот и выходит, милая моя, что честному человеку машины не видать! Нет! Не видать!

– Он что? Слепой? – спросила Аленка.

– Дитя еще. Ничего не понимает, – вздохнул шофер и прибавил газу, обгоняя очередного частника.

Но только машина набрала скорость, последовал поворот, за ним другой. Дальше шла вроде бы прямая улица, но висел знак, запрещающий ехать прямо. Крутиков уже много лет колесил на фургоне по этому городу, но ни разу не проехал по прямой дольше пяти минут. В молодости у него была мечта вырваться из этих узких улиц и рвануть по шоссе прямо. Ему даже приснилось, будто едет он один по уходящей за горизонт дороге, а над дорогой висит круглое вечернее солнце. Но тут неожиданно на середине шоссе появился большой красивый красный шкаф и загородил путь. Сначала Крутиков решил сбить его и ехать дальше, но тут вспомнил, что за это можно лишиться премии, и аккуратно свернул в сторону. Больше такого сна Крутиков не видел.

Направо – налево, налево – направо… Странно, но из такого зигзагообразного маршрута у Крутикова получилась довольно прямая трудовая дорога. Работал он аккуратно, на работе не пил, отлично знал город и при случае мог привезти на любое историческое место, хотя сам часто не знал, почему оно историческое. Фотография Крутикова два раза висела на Доске почета, и шофер за это себя уважал.

Прокушев, напротив, ездить по прямой не любил. Ему нравились повороты. Это ожидание поворота помогало бригадиру и в жизни. Прокушев считал, что в трансагентстве он работает временно. Казалось, что настоящая жизнь еще впереди, надо только поднакопить денег, дождаться своего поворота и красиво вписаться в него.

А Сорокин и Круминьш не видят и того, что шофер с бригадиром. Они ведь полдня сидят в фургоне. Разговоры все переговорены, да и не больно разболтаешься под шум двигателя. Им-то уж наверняка хотелось прямой дороги вперед. Но не из-за каких-то там душевных устремлений, а потому, что повороты они ощущали своими боками.

Направо – налево, налево – направо… Успевай держись! Но ничего, хорошо заработаем – хорошо отдохнем!

* * *

В черно-серой городской гамме появился зеленый цвет. Выехали в новые районы города. Город ширился, вгрызался прямо в лес, отвоевывал все больше места для своих разноцветных домов. Время, когда все дома строились одинаковыми, прошло. Теперь все дома строят похожими. Если раньше они были как братья-близнецы, то теперь смотрятся как просто братья.

– Ну, где твоя коробка, барышня? – спросил Крутиков, выезжая на улицу физиков.

– Какая коробка? – спросила Нина.

– Ну, ящик твой где?

– Какой ящик?

– Ну, дом где тут твой? Куда ехать-то?

– Ой! Это сейчас прямо, потом налево, потом наискосок, там башня будет такая высокая, еще раз направо и прямо, если только там можно проехать.

– Понятно, – проворчал Крутиков.

Новый дом был похож на остров посреди моря строительного мусора и вывороченной земли. По штормовой колее Крутикову все-таки удалось причалить к нему машину. Он вылез из кабины, покряхтел, щурясь на яркое горячее солнце, почесал грудь и пошел открывать фургон…

Лифт в доме был отключен. Прокушев порылся в кармане, достал три рубля, отдал Сорокину. Тот, ни слова ни говоря, куда-то ушел.

– Сейчас лифт будет, – объяснил Прокушев.

– А деньги зачем? – спросила Нина.

– Чтобы лучше поднималось…

Нина некоторое время смотрела на бригадира с удивлением, пока Аленка не сказала:

– Не подмажешь – не поедешь.

Мужики дружно рассмеялись, даже Крутиков улыбнулся и проворчал:

– Дитя еще… всему верит.

– Ой! Что же это я! – спохватилась Нина. – Это же я должна заплатить. Неудобно-то как!

Нина полезла в сумочку, но Прокушев остановил ее:

– Не надо пока.

Сорокин вернулся с парнем довольно заспанного вида. Шею парень зачем-то обмотал красным шарфом, который мало подходил к его грязной спецовке.

– Отец, выручай, – бодро начал Прокушев. – Видишь, женщина с грудным ребенком и мебелью подняться не может.

Парень посмотрел на Аленку и мрачно спросил, держась за горло:

– Какой этаж?

– Пятый.

– Пять рублей.

– Ты что, отец? Побойся бога. Не за себя прошу, за людей!

– Этажей много, а я один, – парень перешел на шепот, – а потом, не положено еще лифты включать.

– Я же тебе дал треху. Сорокин, ты дал ему треху?

Сорокин кивнул.

– Пятый этаж – пять рублей, – снова прошептал парень, держась за горло.

– Слушай, у тебя другие слова есть?

– Другие слова – за другие деньги.

Парень поднял глаза и стал смотреть в небо, словно хотел, чтобы кто-нибудь сверху увидел, как он здесь мучается.

– Значит, за другие? – нетерпеливо спросил Прокушев.

– Значит, за другие.

– Не надо! – сказала Нина. – Я заплачу, сколько следует.

Но Прокушев отодвинул ее в сторону и проговорил:

– Вова!

Прокушев и Круминьш решительно взяли электрика под руки и повели в подъезд.

– Куда это они его? – спросил Павлов.

– Многие еще нарушают трудовую дисциплину, – объяснил Сорокин. – Полностью не отдаются работе.

Когда электрик вышел из подъезда, шарф он держал в руках. Глаза его стали гораздо веселей, да и голос немножко прорезался.

– Все отлично, мужики! – сказал электрик. – Делов-то оказалось на пару минут, а я вам тут заливал! Вот ведь как бывает! Думаешь, не поедет, а оно едет. Не знаем мы еще как следует технику, не умеем!

Павлов повернулся к Сорокину и тихо спросил:

– Уломали словом?

– И делом.

Электрик так хотел угодить грузчикам, что казалось, лифт бегает быстрее обычного. Павлов только успевал забрасывать в кабину мелочи. Старый шкаф снова взяли на себя профессионалы. В лифт он не влез, и его пришлось тащить вверх на руках. Снова напряглись жилы на бицепсах Круминьша, стало красным лицо Сорокина, тяжело запыхтел бригадир. Сзади с кактусом в руках шла Нина. Ей было стыдно за эту рухлядь и очень хотелось помочь ребятам.

– Вы несите и не обращайте на него внимания, – говорила она. – Бог с ним, что обдерется, не полировка, закрасим.

– А мы и не обращаем, – отрывисто отвечал Вова Круминьш.

Лестница была узкой. Особенно тяжело давались повороты на площадках. Пока двое держали, Прокушев перелезал через перила на следующий пролет и уже оттуда принимал шкаф. Нина с болью смотрела на бригадира и на каждой площадке предлагала отдохнуть, но Круминьш отвечал за всех:

– Дотащим!

Когда дотащили до четвертого этажа, у шкафа не выдержала ножка, за которую зацепился ремнем Сорокин. Ножка, похожая на добрый чурбак, с грохотом упала и покатилась по ступенькам. Нина попыталась задержать ее, но уколола палец о кактус. Горшок с кактусом выпал и с глухим стуком разбился. А ножка продолжала катиться вниз, словно камень, сорвавшийся в глубокую пропасть.

Ремень Сорокина сорвался, и шкаф повалился на Вову. Вова некоторое время подпирал мебель, пока не предупредил:

– Падаю.

Прокушев быстро перемахнул через перила назад, и вдвоем они прислонили шкаф к стене.

– Не убились? – испуганно спросила Нина. – Я так испугалась!

– Работа такая, – ответил Прокушев, закуривая.

Руки его дрожали. Сорокин сходил вниз за ножкой, помахал ею и сказал:

– На манер дубины будет.

– Ненавижу эту мамину мебель! – воскликнула Нина.

– Прошлый век, – вздохнул Прокушев. – Раньше люди по сто лет жили и все делали, соответственно, надолго. А теперь кто из нас собирается жить сто лет? Вот и вещи наши тоже не собираются жить сто лет. Вот ты, Вова, собираешься жить сто лет?

– Зачем? Мне и так хорошо.

– Я бы хотел, – сказал Сорокин. – Только чтобы быть все время таким здоровым, как этот шкаф.

Шкаф-инвалид поставили в большой комнате, и она сразу стала маленькой. Сорокин подставил под него отломанную ножку и сказал, что ее нужно приколотить.

– Я сама, – сказала Нина.

– Нет, – ответил Сорокин. – Здесь нужен мужчина.

Но ножку приколачивать не стал. Пошел таскать мебель. Квартира постепенно заполнялась. Здесь еще пахло стружкой и краской, но постепенно все вытеснял запах жилья, перевезенный со старыми вещами. В каждой квартире есть свой запах. По нему, еще не видя знакомых вещей, человек чувствует, что он дома. И часто нам, когда подолгу бываем в разъездах, снится не квартира, а ее запах, запах родного гнезда.

Аленка, обежав всю квартиру, заперлась в туалете и кричала:

– Я буду здесь жить!

Прокушев позвал Вову. Вдвоем они положили шкаф на бок, и бригадир стал приколачивать ножку, а счастливая Нина стояла рядом, держала гвозди и говорила:

– Мы так ждали этой квартиры. Теперь у мамы будет своя комната и у нас с Аленкой. И потом, не будет этих ужасных соседей!

На Нину было приятно смотреть. Глаза ее блестели, лицо разрумянилось. Ей нравилось видеть в своей женской семье этих четырех дружно работающих мужчин.

Приколотив ножку, Прокушев поднялся, постоял рядом с Ниной и подумал, что если еще немного так постоит, то обязательно чмокнет ее в розовую щеку.

– Приглашайте на новоселье, – сказал бригадир.

– Обязательно, – ответила Нина. – Вы сами заходите еще.

Работа кончилась. Последние узлы были свалены у окна, мебель составлена в комнаты, и квартира напоминала в ту минуту корабль перед отплытием. Куда он поплывет? Какие бури преодолеет? Бог знает…

Грузчики тактично вышли в коридор, Аленка побежала прощаться с дяденькой шофером. В квартире остались Прокушев и Нина. Чувствовалось, что хозяйка волнуется. Она подергивала плечами, часто вопросительно смотрела на бригадира, словно хотела сказать что-то. Наконец набралась смелости, подошла к Прокушеву, да так близко, что тот почувствовал ее дыхание, и сказала:

– Вы только не обижайтесь, пожалуйста… вот!

И Нина протянула Прокушеву маленький конвертик. Настолько маленький, что он поместился у хозяйки на ладошке. Прокушев взял осторожно, двумя пальцами, конвертик, спрятал его в нагрудный карман куртки и понимающе покачал головой. Потом внимательно посмотрел Нине в глаза и сказал:

– Мне бы очень хотелось зайти к вам еще раз. Честное слово…

Уже в кабине на пути к другому адресату Прокушев достал конвертик, повертел в руках, понюхал. От конвертика пахло духами. Открыв его, Прокушев пошелестел бумажками, удовлетворенно хмыкнул и сказал в задумчивости:

– А что? Действительно, возьму и зайду.

* * *

Когда при нем начинали говорить о любви, Прокушев улыбался. Бригадиру нравилось слушать, что люди думают об этом. Особенно нравилось слушать женщин. Женщины всегда говорили о любви с жаром, независимо от хода собственной мысли.

Для себя Прокушев давно решил, что любовь – это тяжелая, унизительная болезнь, которой он уже переболел…

Ирина жила этажом выше и училась с Прокушевым в одном классе. Лет до четырнадцати Валере было с ней интересно. Потом – мучительно. Он вдруг увидел, что у соседки и одноклассницы кроме веселого характера и умения хорошо играть в шашки, есть еще глубокие синие глаза, красивые черные волосы и длинные стройные ноги. Прокушеву нравилось подолгу смотреть в эти глаза, любоваться черными волосами и думать о длинных стройных ногах.

Особенно тяжело становилось летом. Грело солнце, в воздухе невыносимо пахло сиренью, а Ирина надевала голубое платье, становилась воздушной, недоступной для него и в то же время очень плотской и близкой для других.

Прокушев ревновал ее ко всем. К ребятам во дворе, в классе, к мужчинам, взгляды которых он ловил на Ирине, даже к шестидесятилетнему учителю биологии, который любил взять ее руку с указкой в свою и так объяснять строение скелета. А когда Ирина призналась, что очень любит Лермонтова, то Прокушев возненавидел и поэта.

Страшное было время. Прокушев ходил будто с высокой температурой. Аппетит, правда, был хороший, и спал он крепко, но вот уроки давались с трудом. Прокушев садился за свой письменный стол, раскрывал алгебру и долго сидел, глядя в окно, думая об Ирине. Сидеть так он мог часами. Родители были довольны. Мама счастливо улыбалась, а отец говорил, что Валера наконец-то взялся за ум.

От ревности Прокушев даже не мог разговаривать с Ириной и, когда они гуляли вместе по городу, лишь водил черными глазами и обиженно мычал.

– Прокушев, что с тобой? – спрашивала Ирина.

– Ничего, – отвечал Валера и чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

Со временем у Ирины появились те, кого так опасался Прокушев, – поклонники. Поклонники совсем не походили на влюбленного Валеру, да и на других сверстников тоже. Это были веселые мужчины. Они много говорили и не краснели по всякому поводу. С ними было необычно. Самый настойчивый из них – выпускник морского училища, будущий штурман – сказал, что Ирина – его путеводная звезда, и предложил ей светить на его жизненном пути постоянно. Рассказывала Ирина Прокушеву об этом с восторгом. Она вообще многое ему рассказывала. Ей нравилось, как Валера слушает и мрачнеет. Штурману Ирина отказала, потому что решила ехать в Москву поступать в Институт иностранных языков. Последнее немного Прокушева утешало. Отъезд Ирины избавлял от мучительных встреч с ее поклонниками во дворе и у школы.

Прокушев и будущий штурман провожали Ирину вместе.

– Будьте счастливы, – говорила она им на прощание. – Не испортитесь тут без меня.

Ирина поцеловала Прокушева неприятно поразившим его женским поцелуем, потом поцеловала будущего штурмана и поднялась в вагон. Поезд тронулся, и вскоре мимо прогрохотал весь состав с мелькающими из окон белыми лицами. На буфере последнего вагона развевалась красная тряпочка. Вскоре ее не стало видно, поезд ушел.

Прокушев огляделся вокруг, поежился, хотя день был летний, теплый, и почувствовал, как нелепо выглядит он сейчас на этом пустеющем перроне. Горе, как показалось Прокушеву, объединило его с будущим штурманом. Захотелось сказать что-то хорошее, и, грустно вздохнув, Прокушев проговорил:

– Ну… вот и проводили мы нашего товарища.

Будущий штурман вдруг повернулся к нему лицом и сквозь слезы процедил:

– Ну и дурак же ты, батенька!

Потом Валера долго бродил по летнему городу, и город в этот душный июльский день казался ему холодным. Дома отец усадил его за стол, заставил выпить горячего молока и сказал:

– Сынок, потеря любимой – еще не самое страшное в жизни.

Через три дня был отборочный матч на всесоюзные соревнования, и Прокушев играл в нем лучше всех…

В Институт иностранных языков Ирина в тот год не поступила, но и домой не вернулась. От своего отца Прокушев знал, что она устроилась секретаршей в какой-то столичный трест, вышла замуж и заочно окончила в Москве технический вуз.

Года два назад, тоже летом, Прокушев зашел с девушкой Аллой в ресторан «Восход» отметить ее день рождения. Здесь Прокушева знали, поэтому он уверенно повел спутницу к своему любимому столику в углу у окна, подальше от оркестра, выглядывая в большом зале знакомого официанта.

– Валера, там занято, – услышал он голос Аллы.

Прокушев посмотрел в угол и увидел за своим любимым столиком Ирину. Лицо у него вытянулось, Валера часто заморгал и остановился.

– Ты бываешь в ресторанах? – спросила Ирина каким-то грудным незнакомым голосом.

– Ты же в Москве, – ответил Прокушев.

Ирина была не одна. Молодой бородатый мужчина представился:

– Виктор Николаевич, конструктор.

– Валерий Васильевич, – ответил Прокушев и, подумав, добавил: – Инженер-технолог.

– Невероятно! – воскликнула Ирина. – Виктор, ты только представь! Мы с Валерой учились в одном классе! Сколько же мы не виделись?

– Сто, – ответил Прокушев.

– Очаровательно! А ты, Валера, стал другим. Настоящий мужчина! Как летят годы!

Ирина старалась говорить без пауз, и Прокушев почувствовал: она тоже волнуется. Сам Валера держался уверенно, удивляясь своему умению сдерживать эмоции.

– У нас в институте, – говорил конструктор, изучая меню, – два брата работали на разных этажах и ничего друг о друге не знали. Встретились случайно – пришли к директору получать по выговору… Шампанского будем?

Официант принес заказ, и все поздравили Аллу с днем рождения. А когда оркестр объявил веселую песню, конструктор утащил ее танцевать. Ирина взяла в руки фужер с шампанским и стала смотреть в него. Прокушев налил себе водки. После первого куплета Ирина сказала:

– Ты хочешь спросить, как я живу? Живу хорошо. У меня прекрасный муж…

– Этот, что ли? – Прокушев кивнул на танцующего конструктора.

– Нет. Муж дома, в Москве. Ответственный работник. Звезд с неба, правда, не хватает, но меня любит. Хорошо зарабатывает, прекрасный семьянин. Квартира, машина…

– Дача, туалет с кафелем… – продолжил Прокушев.

– Не очень остроумно.

– Зато правда.

– А ты злишься? – с надеждой спросила Ирина.

– Ты же знаешь, я злиться не умею.

– Очень жаль… Сама я работаю… Впрочем, это неважно. Главное, что есть свободное время. Что еще? Да, у меня ребенок – девочка.

– На тебя похожа?

– А на кого же? Семь лет. Скоро в школу. В общем, счастлива! – уверенно проговорила Ирина.

– Я рад за тебя, – стараясь перекричать оркестр, сказал Прокушев. – Приятно посидеть со счастливым человеком!

Потом они тоже танцевали. Прокушев наклонился к Ирине и сказал:

– А духи все те же.

– А ты помнишь?

Музыка звучала тягучая, плавная, а воздух в зале был бархатный. Прокушев зарылся лицом в ее черные волосы и вдыхал их запах. Казалось, его накрыла теплая волна, из которой не вынырнуть. Вдруг саксофонист сменил ритм. Прокушев помотал головой, словно стряхивал с себя остатки сладкого сна, задвигался быстрее, в такт движениям заговорил:

– Слушай! А как все-таки я тебя любил! Что же такое было? А?

Ирина остановилась, посмотрела внимательно в глаза Прокушеву и спросила:

– А теперь?

Оркестр играл без перерывов. Снова поплыла мягкая мелодия. Прокушев обернулся, посмотрел на Аллу. Конструктор махал вилкой перед ее лицом, что-то говорил, а она смеялась.

– Ты не думай, – снова заговорила Ирина, поворачивая Прокушева к себе. Теперь она вела его в танце. – Витя – это же просто так. Сопровождает меня в командировке… А ты меня будешь сопровождать?

Прокушев снова почувствовал приближение какой-то приятной, теплой волны, но тут почему-то вспомнился вокзал, проводы Ирины в Москву и слова штурмана: «Ну и дурак же ты, батенька!» Ему вдруг стало обидно. Обиделся Прокушев не на Ирину, а на время. Скажи она так лет пятнадцать назад, он, наверное, умер бы от счастья. А теперь… Теперь не умрет. Прокушев снова обернулся к Алле. Та заметила и погрозила ему пальчиком. Он снова посмотрел на Ирину и подумал, что обе женщины нравятся ему одинаково.

– Я ведь не один, – ответил он.

Танец дотанцевали молча. Вернулись к столику. Бородач, желая включить их в разговор, обратился к Прокушеву:

– Правильно?

– Все правильно, – ответил бригадир.

– Вот видите, Аллочка, и ваш друг говорит то же самое!

Бородач окинул всех взглядом победителя и, пользуясь паузой в музыке, налил всем по рюмке. Потом снова спросил Прокушева:

– А вы бывали в Москве?

– Да.

– А мы с вами не могли встречаться в ЦПВПХМ?

– Вряд ли…

– А в ЦПКБУИНП?

– Я там не бывал.

– А он нигде не бывал, – вдруг сказала Ирина зло. – Он ведь у нас грузчиком работает. В местном агентстве по перевозке мебели. Так ведь? Я не ошиблась? Или мой папа врет?

«Хорошо, что я с ней никуда не пошел», – подумал Прокушев и почувствовал, что начинает краснеть. Но бородачу нужно было поговорить.

– Старик, – начал он. – Грузчик – уже не актуально! Скажу тебе честно, времена дворников, кочегаров и грузчиков с высшим образованием давно прошли. И кто этого не понимает – глубоко ошибается!

– А откуда ты знаешь, что я с высшим?

– Так видно! Я тебе советую: бросай это дело. Сейчас очень много будет денежной инженерной работы. Ты кто по профессии?

– Тренер… по баскетболу.

– Отлично! Сейчас как раз очень много денежной спортивной работы. Особенно по баскетболу! Спорт в массы, а тренеры – в кассы! – Бородач конструктор громко засмеялся.

– Почему? Может, мне моя работа нравится, – сказал Прокушев, напряженно улыбаясь.

– Врешь! Как и все мы врем! Работа может быть терпимой или нетерпимой, денежной или неденежной, тяжелой или легкой. Но нравиться она не может. Может нравиться состояние после выполненной работы. Ради этого состояния некоторые и работают. Но сам процесс… Согласись, недаром же его называют работой! А люди привыкли. Пашут, пашут в поте лица…

– Своего, – сказала Алла.

– Да. И не думают об этом. А потом получают много денег, и им кажется – хорошая работа, нравится!

Поставив вилкой в воздухе восклицательный знак, конструктор с удовольствием откинулся в кресле.

– Ты только пойми меня правильно, – продолжал он. – Вы же дорого обходитесь обществу. Я не про потраченные деньги на ваше образование. Я про то, сколько вы могли бы сделать со своими мозгами в науке. Дураки ведь в дворники после института не идут! А если всех вас собрать да посадить в какой-нибудь мозговой центр? А? Это же Японию обогнать можно и весь остальной Запад! И вообще, сейчас в цене мужик, имеющий в руках дело… Мужик с перспективой! Что ты делаешь в своих грузчиках? Стихи пишешь?

– Нет. Работаю.

– Зачем? – энергично спросил конструктор.

– Деньги зарабатываю.

Прокушев понимал, что конструктор говорит правильно, но от этого злился еще больше. Ему надоела лекция, да еще при женщинах.