- -
- 100%
- +
I Я пишу этот город…
***
Какой незыблемый покой
На улицах осенних:
Как будто лиственной строкой
Писал погоду гений.
Янтарный свет и неба гжель –
Итоги вдохновенья!
И листьев жёлтых карамель,
И алые каменья
Созревших ягод,
что в листве
Видны подвеской модной …
Но всё – в коротенькой главе
Поэмы ежегодной.
***
Так хочется пройтись по Невскому,
Не торопясь, всё прямо, прямо.
Не подвергать разбору резкому
Огни навязчивой рекламы.
Не натыкаясь на гуляющих
И на спешащих на работу,
Пройти, кивая окрыляющим,
Привычным, в общем-то, красотам.
И озирать дома восторженно,
Любуясь тем, что всем неважно:
Но как же всё прекрасно сложено,
Как велико малоэтажно!
Иду, толпою незамечена
С улыбкой истинного счастья.
Иду по Невскому, по вечному,
Его судьбы живою частью!
Александровский парк
Не заблудишься – слишком знаком
Лабиринт бесконечных дорожек.
Старый пруд под дырявым платком
Бурой ряски. Обширное ложе
Изумрудных подстриженных шкур,
Где в траве поваляться нельзя мне.
Там живёт уникальность скульптур
В приземлённой эстетике камня.
Пара мостиков гнётся дугой
Над замшелым гранитом канала.
В этом парке витает покой
Наряду с суетой карнавала.
Мокнут ветки, баюкая грусть.
Мокнут пони, скамейки, аллеи.
Этот парк я пройду наизусть,
О погоде ничуть не жалея.
* * *
Здесь городское таинство дворов.
Иду бесшумно каждой подворотней,
Вбирая воздух замкнутых миров
Ушедших лет, которых больше сотни.
Там, в тишине глухих дворовых стен,
Гуляет дух исчезнувшей эпохи.
Вокруг него – заброшенность и тлен,
Былых времён оставшиеся крохи.
А для меня есть выцветший мираж,
Который я душою разбираю.
Вот и сейчас старинный экипаж
Покинул свод каретного сарая.
Незримый дух дворовых анфилад
Его выводит бережно и чутко.
Эх, лишь бы там с эпохой невпопад
Не напугала кучера маршрутка.
У Марсова поля
У Марсова автобус тормознёт –
Здесь много лет ютится остановка.
Уже подходит к выходам народ,
И двери раскрываются неловко.
Выходит юность. Сразу станет пуст
Салон-скворечня, выпустив на волю
Грядущий цвет культуры и искусств,
Что год назад ещё учился в школе.
Исчезнут смех, улыбки, суета,
Уйдут в толпе, с гитарой за плечами.
И дух салона, словно цвет холста,
Оттенок сменит в сторону печали.
Подумать если, что произошло?
Мелькнули вдруг забытые страницы.
Припомнилось, как будто бы назло:
Ни вычеркнуть уже, ни возвратиться.
Дача Белосельских-Белозерских
на Крестовском острове
Крестовский остров. Мост. Причал.
Скамья из камня. Парк. Дорожки.
Дворец. Он так красив и мал,
Что весь – как будто понарошку.
Неповторимый дачный стиль.
Итог «трудов и вдохновенья».
Снаружи – сказочная быль.
Внутри – ушедшего виденье.
Два входа. Лестниц полукруг.
Гербы на розовом фронтоне.
И ждёшь, что выйдет кто-то вдруг
И тишину словами тронет.
Из четырёх кариатид
Две повернутся вдруг… спиною.
Мне это вовсе не претит!
Пускай любуются стеною.
Петроград
Петроград. Далёкая война
Городу свалилась прямо в ноги.
Девятьсот пятнадцатый. Весна.
Первые неясные итоги.
На Большой Пушкарской в доме три,
Где чудные сфинги на фасаде,
В комнате нетопленой, внутри,
Стопками – листочки и тетради:
Тронута словесная струна
Лирикой по-женски невоенной.
Анна – несомненно – влюблена.
Анна – неизменно – вдохновенна.
Съёмная нетопленая клеть
Сыростью пронзает. И в болезни
Хочется любить, а не терпеть,
Хоть порой последнее уместней.
Только пару месяцев весны
В доме на Пушкарской задержалась…
В прошлом Петроградской стороны –
Ничего незначащая малость.
На слом
Под туманной луной
Призрак дома живет.
За разбитой стеной
Прячет тёмный пролёт
Маршей лестниц крутых.
Оголён, запылён
И кладбищенски тих.
Был когда-то силён,
А теперь – только скрип,
Только шелест и вздох,
Словно призрачный всхлип
Уходящих эпох.
***
До чего ж достают «киношные»
Петроградскую нашу сторону.
Ладно, сняли бы что хорошее,
С детективною мутью поровну.
Нет, стараются всё – по-быстрому:
Умножаются сериалами.
Цепь машин и прицепов выстроят
От Большого – гуськом – до Малого.
Раскаляют дворы под лампами,
Чтоб снимать эпизоды с драками.
Мой район «заселяют» бандами,
Полицейскими и собаками.
А мечтается, чтоб на улицах
Экипажи рядком с каретами,
Чтоб от сказки могла зажмуриться –
Не от выстрелов пистолетами.
***
Что повторять за теми вслед,
Кто жил и видел лично
Снарядом взорванный рассвет
И снега цвет кирпичный.
Чем младше возрастом поэт,
Тем дальше канонада
Тех четырёх кровавых лет,
И тише звук набата.
В мрак неизведанной войны
Зачем вплетать банальность
Печальных строк, где только сны?
Лишь сны. А не реальность.
Писать стихами о войне,
Блокаде Ленинграда?..
О них рассказано вполне
Свидетелями «ада».
Лопухинскому саду
Есть сад городской за решёткою строгой…
В нем пруд каменистый,
как будто дорога.
И тихо плывут, словно жизни минутки,
По глади пруда гладкотелые утки.
А выход к воде, что с ажурной оградой,
И мостиков пара так радуют взгляды,
Что даже ворона не кажется вздорной,
А важной цесаркой с расцветкою чёрной…
В пруду – отраженье заброшенной дачи.
И вспомнилось вдруг:
всё здесь было иначе…
Не дача – дворец. Цветники и фонтаны.
Концерты, гулянья в саду беспрестанно.
Беседки и гроты. И маленький катер
Для водных прогулок
всегда был «в прокате»….
Всё можно вернуть в этот сад, вероятно.
Всё. Кроме эпохи. Ушла безвозвратно.
У Петропавловской крепости
Весна теплом мурлычет,
Как ласковая кошка.
Заманчивый обычай –
Поддаться ей немножко.
Уже вполне уместно
Подставить солнцу лица.
А если в куртках тесно,
То можно оголиться.
Плевать на злые толки,
Не в целях эпатажа
Срывает люд футболки
Напротив Эрмитажа…
Глядит в молчанье крепость
На вольности людские:
Как пошлы и нелепы
У стен тела нагие.
Традиция? Возможно.
Но почему-то стыдно
За действо, что ничтожно,
Но прижилось, как видно.
Жара
Какой безумный дух
С какой чудной затеей
Вселился в Петербург
и что ещё сулит?
Горячий воздух сух,
Пылинки ветер сеет.
Витают миражи песков и пирамид
И сфинксы – неспроста!
Всё видится в сравненье:
Занудливость дождей
приравнена к мечте.
И только иногда
Электродуновенье
Спасает от жары в домашней тесноте.
Зеленин сквер. Старая фотография
Смотрю на снимок, словно бы в окно:
Зелёный сад. В панамках белых дети.
Сидит народ. Как жаль, что не дано
Поближе рассмотреть скамейки эти.
Фонтана круг, искрится водоём.
Три мальчика – скульптура – над водою.
А дальше, вглубь, знакомый старый дом.
Он жив сейчас. Он полон суетою.
Двадцатый век. Тридцатые года.
Другая жизнь. Иная атмосфера.
Там бабушка моя хоть иногда
Ходила с дочкой по аллеям сквера.
Как странно понимать, что всё в былом:
Жизнь изменилась, сквер почти разрушен.
Фонтана нет. Громадный новый дом
Блестит стеклом… А прошлое всё глуше.
***
Дворы закрыты на засов…
Трудней с годами
Проникнуть в таинство дворов.
Но меж домами
Есть скрытый узенький тоннель
Длиной в три метра.
Скорее лаз, а может, щель –
Тропинка ветра.
Двор отомкнув своим «ключом»,
Как местный житель,
Скользнёшь в него, задев плечом
Узор граффити,
И во второй заходишь двор,
А после – в третий,
Из подворотен – на простор…
В задворках этих
Я помню каждый поворот,
Все стены знаю:
Здесь десять лет за годом год
Из школы шла я.
Сюда приду ещё не раз:
Мне интересен
Дворовый дух былой.
И лаз
Пока не тесен.
***
Средь пыли загазованного города
Вдруг яркий запах скошенной травы
Над улицей повис, свежо и молодо,
Совсем не схожий с воздухом Невы.
Газон подстригли, и травы излишками
Закидана газонная земля.
Мне вспомнилась картина «Травки» Шишкина.
Некошеные русские поля…
Но в городской природе, обездвиженной,
Живей трава, которая подстрижена.
* * *
О чём шумят друзья мои, поэты,
В неугомонном доме допоздна?..
Николай Рубцов
Я хожу любоваться фасадом
На Таврической. Дом тридцать пять.
Быстрым шагом Таврическим садом
Прохожу я опять и опять.
Почему так влечёт к этой башне,
Где этаж окружает балкон?
Словно я наполняюсь вчерашним,
Мне знакомым еще испокон…
Словно помню… А, может быть, знаю
Пыл живых поэтических встреч,
И поэтов крылатую стаю,
И горячую критиков речь.
Тянет к дому с мистической силой
Века прошлого творческий след.
Видно, башня ещё сохранила
Дух известных «Ивановских сред».
О Матвеевском саде
Давно ли? Недавно? Лет сорок назад
Немного другим был Матвеевский сад.
Деревья повыше, кустарник почаще,
Детишек побольше и воздух послаще.
В огромную горку садовый пригорок
Зимой превращался.
И минимум сорок
Летело с него одновременно санок
И круглых огромных тарелок-ледянок.
Ещё был каток. Много лавок-скамеек,
Качели из длинных покрашенных реек.
Ракета овальная круглым окошком
Манила взлететь на Луну понарошку.
И домик резной был в саду. И скрипели
Истёртым железом большие качели.
Меняется всё.
Я не буду о грустном…
Но как же теперь там просторно и пусто!
И снова я вижу – напротив холма,
Что горкой служил, чуть настанет зима,
Красуется дерево толстым столбом,
В чей ствол я на санках заехала лбом.
* * *
Берёзы в центре города в апреле
В разбрызганной зелёной акварели.
Чуть видимая дымка изумруда
На нитях тонких веточек. Откуда
Живая эта трепетная зыбкость,
И нежность деревенская, и гибкость
На фоне стен кирпичных и бетонных
И транспортных потоков многотонных?
Вот так, совсем обыденное, вроде,
Вдруг кажется загадочным в природе.
И, может быть, заметить рядом чудо
Важнее пояснения «откуда»…
***
У католического храма
На шумном Невском – вернисаж:
Картины, в раме и без рамы,
В привычной стадии продаж.
Я всё скупила бы, наверно:
Пейзажи с лесом и водой,
Вид Петербурга эфемерный
И сад осенний золотой.
Ещё купила бы портреты
Котов, собак и балерин,
Все те приятные сюжеты,
Что в квинтэссенции картин.
Но прохожу, тоскливо глядя
На живописный сей кураж.
Рокфеллер мне, увы, не дядя.
Увы, мой дом – не Эрмитаж…
***
Мне говорят: довольно о домах!
Наскучили задворки и фасады.
Я с этим согласилась бы сама,
Но каждый дом – душе моей отрада.
Моей душе. Не знаю о других,
Ведь каждый человек – отдельный случай.
Не всех наш город вдохновит на стих,
Не всех людей смотреть и видеть учит.
Всё это – страсть, а, не пустая блажь –
Всё, что пишу, мой город озирая.
Ну как не засмотреться на гараж,
Что сделан из каретного сарая?
Как во дворе ко львам не подойти*?
Как не заметить стену с горельефом?
Атлант балкон пристроил… на груди **–
Кому расскажешь, посчитают блефом.
Могу пройти… Могу не написать…
Нет, не могу!
Что уверять без толку?
А муза поглядит в мою тетрадь
И подведёт к фасаду втихомолку.
_________
* Кронверкский пр., дом 5
** ул. Чайковского, дом 17
***
В загазованном центре нарушена
Уникальная слаженность города.
Запылилось чугунное кружево,
Глохнет день от моторного рокота…
Цепенеют старинные улицы –
Перекрыто дыханье машинами:
Вдоль домов многорядно паркуются
И ползут караванами длинными.
Во дворы пролезают закрытые –
Завывают в них неуважительно…
«Да заткнитесь, жестянки убитые!» –
Им кричат сверху местные жители.
На Невском
Она бежала от толпы на Невском,
Газоном вдоль Казанского собора
Средь роз зелёных, точно перелеском,
Предпочитая заросли простору.
Она была простой трёхцветной Кошкой.
И не было ей никакого дела
Ни до машин, ни до людей. Дорожкой
Спешила, знай, в кошачие пределы.
Несла котятам свежую добычу –
Поймала где-то голубя. Похоже,
Ей было всё знакомо и привычно.
И дичь не раз она ловила тоже.
Мила своей естественной повадкой –
Средь суеты людской – инстинкт заветный…
Растёт потомство кошкино украдкой.
Три малыша: два белых и трёхцветный!
***
В Матвеевском саду когда-то был каток.
Неровный лёд крошился под коньками,
Расчерчен был «восьмёрками», кругами –
Во всём видна работа сотни ног!
Светили лампочки вверху, бросая взгляд
На кучку фигуристов неумелых:
Катались неуверенно, несмело
И падали на льду кто на бок, кто на зад.
В рейтузы толстые одета и в мутон,
Я тоже нарезала круг за кругом,
Шарахаясь от мальчиков с испугом:
И даже здесь у них манеры моветон.
Меж клюшками и шайбой каждый раз
Лавируя неловкой фигуристкой,
Была помехой я, настолько близкой,
Что мне вослед летел лихой словесный «пас»…
Я думала: «Тьфу, дураки, на вас!»
Трамвайное настроение
Трамвай набит «начинкой» из людей.
Он, словно людоед или злодей,
В прожорливой невзрачности нутра
Развозит человечество с утра.
Качаясь и звонками хохоча,
Скрипя на поворотах и ворча,
Он нервно перемешивает люд,
Как полуфабрикаты разных блюд.
А после всех выплёвывает вне,
Уставших и изжёванных вполне.
Снаружи на свободе – просто Рай!..
Так для чего же создали трамвай?
* * *
На Петроградской – необычный дом.
Живёт себе, вбирая звук проспекта.
И хоть кому-то верится с трудом,
Мне кажется, на нём играет некто…
Дом вознося как будто в небеса,
Звучат пилястры каменной сонатой…
И я смотрю на дом во все глаза,
Как в детстве удавалось мне когда-то
С немым восторгом вслушиваться в звук,
Внимая необъятному органу.
Мне станет страшно, если в жизни вдруг
Я сердцем видеть звуки перестану.
Тридцатое ноября
День до вторжения зимы.
Пустые ветки.
Дома в осаде полутьмы.
Дворы в подсветке.
Десантом сброшены с небес
Пылинки снега.
Покров белеет, не исчез –
Итог набега.
Ужасный с виду снеговик
Стоит, оскален.
Какой чудак его воздвиг,
В каком запале?
Пугает всех внутри двора.
А мне не страшно:
Не доживёт он до утра –
Тепло и влажно.
Новые районы
Я в новых районах
себя ощущаю приезжей.
Здесь город как будто чужой
и не станет родным.
Стараюсь бывать здесь недолго
и видеться реже
Со всем, что мне чуждо,
и станет навек таковым.
Здесь нет Петербурга.
Здесь то, что отстроили позже.
Здесь кружат дома,
устремляя стекло в облака.
Да, может, они и удобны,
и видом пригожи,
Но нет в них души,
что собой оживляет века.
Я в новых районах
страшусь высоты неоглядной.
Теряюсь среди перекрестков
шоссейных дорог.
Мне хочется с городом слиться
в беседе отрадной…
А здесь вдохновения нет.
Ни желаний, ни строк.
* * *
Доходный дом – типичный вариант
Архитектурных питерских сюжетов.
Любой фасад, как старый фолиант,
И не раскроет нам своих секретов.
Здесь этажи – подобия страниц,
Где всякий год вносил свои поправки:
Менял число и расстановку лиц,
Считал урон, учитывал прибавки.
Не каждый был любой погоде рад,
Встречал рассвет, а кто-то ждал заката.
Но всё скрывал изысканный фасад.
Да и теперь скрывает, как когда-то.
Сосульки
То клыками, то кинжалами,
То колючей бахромой,
Сталактитами и скалами
Виснут с крыш над головой.
Украшения сомнительны:
Видно, происки зимы?
Или промахи строителей,
Что расхлёбываем мы?
От закона до случайности
У судьбы свои мосты,
И сосульки в смертной крайности
Вдруг сорвутся с высоты…
Задираю кверху голову…
Выше крыши – бирюза!..
Всё ж бывает даже здорово
От земли поднять глаза.
Зима
По Неве гуляют люди.
С вертолёта – что горохи
На искристом белом блюде.
Развлечение эпохи?
Нет, конечно. Было дело:
Конки шли, потом трамваи,
Беспрепятственно и смело
Невский лёд одолевая.
Каждый раз зимою новой
От причала до причала
Клали рельсы от Дворцовой –
Ради прихоти сначала.
Позже стали переправой,
Не одна, – четыре ветки!
И удобством, и забавой…
Не боялись ездить предки!
* * *
Они из камня. Дышат в унисон.
Бороздки трещин, сколы – как морщины.
На мордах грусть и вечный полусон.
Толпа зевак, как будто на смотрины,
Войдёт во двор.
А там – два старых льва
Лежат привычно в замкнутом покое.
И первый приподнимется, едва
Услышит шорох, вызванный толпою.
Другой вдруг приоткроет щёлки глаз,
Потянется лениво, свесит лапы…
Не зарычит: ему не в первый раз
Смотреть на эти платья, кудри, шляпы…
Когда ж пришельцы всё-таки уйдут,
То в тишине вдруг вылезают львята,
Чтоб поиграть со львами.
Впрочем, тут
Ошиблась я, – дворовые котята.
* * *
Водица в Мойке, как бездонный сон:
Темна, мутна, волнительно сакральна.
Коричневой поверхности мутон
Колышется беззвучно и печально.
Щекочет ноздри влажный аромат
Её волнистой гущи. Вместо чайки
Слетает голубь шумно, невпопад.
Воркует громко с видом попрошайки.
Под номером двенадцать слева дом.
Напротив – живописец Мойку пишет:
И Пушкин там, и дама под зонтом,
И голубь, что взлетел давно на крышу.
* * *
Я живу здесь безумное множество лет.
Ощущаю порой, что их сотни и сотни.
Я пишу этот город, как может поэт:
От известных садов до слепой подворотни.
Гулкий отзвук пунктира моих каблуков
Разорвёт тишины палантин акварельный…
Я пишу этот город под звуки шагов,
Под сирены, под грохот, под скрежет петельный
Проржавевших, разинувших души ворот.
От колодцев-дворов до красот эрмитажных
Я стихами пытаюсь всё то, что вразброд,
В горсти строф собирать на страницах бумажных.
II Я учусь быть немного другой…
* * *
Погружаюсь привычно в туман.
Снова холод висит пеленою,
И стирается мутной волною
Тот маршрут или мысленный план,
Что продуман и выучен мною.
Я не слышу, что мне говорят.
Я иду, познавая дорогу.
Полудетской душой босоногой
Обо всё спотыкаюсь подряд
И от боли расту понемногу.
***
Сквозь рябую сетку мороси,
В дни туманно-беспросветные
Солнце тянет руки бледные
В непогодной серой хворости.
В этом городе обветренном
С облаками неоглядными
Стены смутно, точно пятнами,
Проступают в цвете мертвенном.
В этом городе остуженном
Краски яркие разбавлены.
Серым цветом так затравлены,
Что почти не обнаружены.
Но пытаюсь быть внимательной:
Вне влиянья атмосферного
Пятьдесят оттенков серого
В нём найду я обязательно.
* * *
Я учусь быть немного другой:
Отвернуться, уйти, не заметить,
Не нарушить душевный покой,
Не скатиться в беспочвенный спор.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.