Роковая тайна сестер Бронте

Часть 1. Вестники Судьбы

В оформлении обложки использована иллюстрация «Сена в Порт-Марли» (художник Альфред Сислей).

***

Роман выдержал три издания коммерческими тиражами в формате бумажной книги и два аудиоиздания

Бумажные издания:

1-е издание: 2006 (М.: Терра – Книжный клуб)

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2006

2-е издание: 2008 (М.: Терра – Книжный клуб)

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2008

3-е издание: 2014 (М.: Книжный Клуб Книговек)

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2014

Аудиокниги:

1-е издание: 2008 – при содействии студии звукозаписи «Республиканская библиотека для слепых и слабовидящих граждан Республики Казахстан». Читает Воробьева И.

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2008

2-е издание: 2009 – при содействии студии звукозаписи ГУК «Кемеровская областная специальная библиотека для незрячих и слабовидящих» (Новокузнецк, Кемеровская область). Читает Юрова Л. С.

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2009

Данная электронная версия книги публикуется по изданию:

Москва: Книжный Клуб Книговек, 2014. – 704 с.

Редактор О. Хвитько

© Екатерина Борисовна Митрофанова, 2014

***

<…>Что было? – Адский блеск? Или огонь небесный?

Быть может вестник – смерть, но весть была чудесной1.

Пролог

1861.

Последний день затеянного мною невообразимого безрассудства промелькнул пред моим понурым взором практически незаметно и, едва коснувшись легкими призрачными крыльями отдаленной кромки моего помутненного сознания, мгновенно потонул в бесконечной череде прочих, столь же незначительных событий моего прошлого. В привычном бешеном скоростном порыве надвигались густые сумерки. Непроглядная тьма стремительно стелилась по окрестному бездорожью суровой английской провинции.

Впрочем, тогда я не могла поручиться наверняка за то, что все еще пребывала под благодатной сенью родного небесного свода Англии; лишь по отдельным природным признакам я достаточно смутно предполагала свое местонахождение. Однако, говоря по совести, меня мало волновало даже это. Я упорно продолжала брести по слякотному бездорожью в неведомую даль. Мой унылый взгляд равнодушно скользил из стороны в сторону, не находя ни малейшей отрады в неопределенном созерцании безбрежных сельских просторов, сокрытых непроницаемым мраком резко сгустившихся сумерек.

Вероятно, я провела в пути уже несколько дней – сколько именно, я даже не имела понятия, потому что окончательно потеряла счет времени. Теперь, когда я стараюсь восстановить в своей памяти ощущения, владевшие моим изможденным сознанием в те страшные дни, меня охватывает неистовый ужас. Я была совершенно подавлена, и это отчаянное состояние стремительно заглушало все мои насущные похоти. Пожалуй, это может показаться странным, но я почти не чувствовала голода и жажды, хотя за все время моего пути едва ли хоть крошка еды попала ко мне в рот.

Что до воды, так ее было предостаточно: стояли ненастные дни, и непрерывные потоки сильнейшего ливня, изредка сменявшиеся мелко моросящими каплями дождя, беспощадно хлестали меня со всех сторон, не давая возможности моим волосам и одежде толком просохнуть, а суровые порывы северного ветра пробирали до костей. Я остро ощущала, что силы мои тают с каждым мгновением. Когда мне делалось совсем невмоготу, я в изнеможении валилась в грязь, судорожно припадая промерзшими, потрескавшимися губами к небольшим канавкам, там и сям разбросанным по поверхности земли. Эти узкие неглубокие отверстия, видимо, предназначались для стока воды и, таким образом, в моем распоряжении оказывались превосходнейшие условия для того, чтобы вволю утолить жажду.

Пролежать на пустынной, промерзшей, размытой ливнями дороге я могла так долго, как только пожелаю. Торопиться мне было некуда, поскольку брела я бесцельно. Вернее, одна-единственная цель все же маячила в самых недрах моего воспаленного мозга; неотступными огненными буквами светилась она пред моим мысленным взором – казалось, я и в самом деле осязала начертанное повсюду слово – умереть. Только в смерти чаяла я обрести надежное пристанище, что позволит мне укрыться от злополучных напастей жестокой Судьбы и познать наконец желанное успокоение. Всеми своими помыслами я жаждала ее приближения. Скажу больше: я сознательно стремилась к тому, чтобы моя неизбежная участь настигла меня как можно быстрее. Поэтому всякий раз как я чувствовала, что уже достаточно отдышалась и что силы постепенно возвращаются ко мне, я упорно поднималась и продолжала свой бесконечный одинокий путь навстречу вожделенному спасению.

Когда повсюду сгущались сумерки, и ночь по праву вступала в свои полномочия, я брела в тусклом свете луны, почти на ощупь, постоянно завязая в дорожной распутице и то и дело утыкаясь в пологие склоны холмов, насыщавших эту дикую пустынную местность бесконечной грядой.

Сознание мое было взбудоражено – вполне возможно, я временами находилась в бреду, и тем не менее я отчетливо помню те страшные помыслы, какие с неистовой силой одолевали меня последнее время – все дни, когда я была в пути. Беспредельная пустота гнездилась в моей повергнутой в глубочайшее отчаяние обездоленной душе. Пустота и отчужденность от всего мира, безраздельно владевшие мною, наложили несмываемую печать на черты моего лица, в чем мне не раз доводилось убедиться, когда я, бывало, невзначай замечала свое совершенно отстраненное от всего земного, едва ли не призрачное отражение в дождевой воде, в изобилии переполнявшей сточные канавы. Будто бы из потустороннего мира глядело на меня вконец изможденное лицо с ввалившимися, бескровными, как сама Смерть, щеками и спутанными мокрыми волосами, некогда аккуратно заплетенными и убранными в модную прическу, теперь же – беспорядочно рассыпанными по плечам и спине, поблекшими и почерневшими от дорожной грязи. Откуда-то из неизъяснимого далекого пространства тянулся ко мне мягкий, почти эфемерный отблеск потускневших глаз, еще не так давно хранивших радостный свет жизни. Теперь они уподобились неземным светилам, похожим на ясные ночные звезды, холодно и отстраненно взирающие на этот мир из неизмеримой глубины недосягаемых небесных высей. В этих глазах не было слез – лишь безграничная печаль, иссушившая природные источники соленых потоков, казавшихся неизбывными.

На самом деле в повседневной жизни меня никак нельзя было назвать нервозной, взбалмошной особой, склонной закатывать истерики по любому поводу, а то и вовсе за отсутствием оного. Не была я также предрасположена к внезапным нервным срывам и уж тем более отнюдь не страдала необратимыми расстройствами психики, способными выбить из привычного размеренного ритма жизни и резко толкнуть в омут невероятных безрассудств.

Собственно говоря, до недавнего времени у меня не было особых причин для переживаний и печали. Впрочем, временами я чувствовала, что мои глаза мгновенно застилаются влажной пеленой – однако подобное случалось крайне редко. В этих мимолетных эмоциональных всплесках не было ничего общего с подавленностью, угнетенностью духа. Скорее всего, они являлись результатом тихого, безмятежнейшего счастья, озарившего сияющими теплыми лучами цветущую весну моей жизни, ознаменованную бурным, полнокровным течением. Но, быть может, уже тогда в недрах моего сознания теснились скрытые предчувствия неких неведомых зловещих сил, словно бы притаившихся за моей спиной, только и ожидавших наиболее подходящего момента, чтобы нанести свой неизбежный сокрушительный удар, в единый миг рассеявший все призрачные иллюзии, погасивший последние дивные искры наивозможнейших земных упований. Когда же суждено было свершиться сей злополучной напасти, я была поистине безутешна. Не скрывая своего великого горя, не тая его внешних проявлений от равнодушных людских взоров, я плакала громко, навзрыд. Горячие слезы струились из моих страдальческих глаз бесконечным водопадом.

Вода… Она была мне ненавистна. Особенно – морская. Помнится, я долго стояла на коленях на пустынном берегу Северного моря… При одном упоминании этой страшной географической точки меня душит стремительный порыв отчаяния, смешанного с безграничным негодованием… Так вот, я стояла на коленях на самом краю безлюдного берега, уткнувшись пылающим лицом в холодный мокрый песок и, судорожно заломив за голову онемевшие руки, во весь голос, до хрипоты, проклинала эту безрассудную бурную стихию, беспощадную суровость неистово вскипающих волн, чьи пенистые валы мощнейшими стоками ниспадают к подножию диких холмов и скалистых ущелий.

Тогда я действительно ненавидела море. Ненавидела всем своим существом. Мне была поистине омерзительна та невообразимая двуличная лживость, какая вечно таится в его глубинах. Зачем манит оно случайных путников своим показным безмятежным спокойствием, дразнит, завлекает в разбросанные повсюду коварные сети, тогда как на самом деле в недрах его постоянно бушует непреходящая кровавая схватка? Никогда, никогда не найдут вожделенного упокоения тела и души тех несчастных, кому суждено было остаться на дне морском!

И тем не менее меня брала неизъяснимая досада, что я не принадлежу к их числу. Мною владело неодолимое желание тотчас же, не задумываясь, броситься в воду, чтобы ее злосчастная стихия приняла мое изможденное тело, в котором я уже не видела нужды, в свою суровую, ненасытную обитель. Мне не было дела до тех мучительных терзаний, каким неизбежно подверглась бы при этом моя немощная плоть. Все те неизъяснимые чувства и помыслы, что с неистовой силой всколыхнулись тогда в моем возбужденном сознании, были сведены лишь к единому отчаянному упованию: чтобы это безбрежное морское пространство любыми возможными способами вновь соединило меня с теми двоими, кого его невообразимая бесцеремонная жестокость отвратила от меня навеки.

Я бесшумно поднялась с колен и уже собралась было последовать своему непреклонному намерению, однако, вместо того, чтобы покорно предаться безраздельной власти неистово бушующих волн, я все еще продолжала стоять на небольшой песчаной насыпи возле их регулярно вздымающихся ослепительно-белоснежных гребней.

«В чем дело? – думала я. – Всего несколько быстрых движений – и я окажусь рядом с ними. Разве это не самая вожделенная цель всех возможнейших стремлений моего сердца? Сейчас мне выпал подходящий случай сломить наконец последнюю незримую преграду, разделяющую нас». Но, вопреки моим мыслям, теснившимся исключительно вокруг тех, кто находился в таком неизмеримом отдалении от всего земного, ступни мои инстинктивно впились мертвой хваткой в зыбкую поверхность холодного песка. Какая-то неведомая сила упорно держала меня на месте. Что такое? Неужели трусливый страх перед небытием обуздал мое сознание и сковал бездействием все мои члены? О нет! Я совершенно убеждена, что вовсе не страх руководил тогда мною. Будь моя воля, я кинулась бы в море не задумываясь. Но мое отчаяние достигло наивысшего предела: оно вконец сломило мою волю и оглушило сознание. И я была вынуждена покорно подчиниться велению Высшей Силы, не позволившей мне тогда действовать на свое усмотрение и погнавшей меня на поиски моего последнего прибежища в неведомую даль, неотвратимо лишив всякой надежды на новую вожделенную встречу с ними в непостижимой беспредельности иного мира.

В тот вечер, о котором я завела речь в самом начале своего повествования, моя путеводная звезда привела меня в неведомый поселок, затерянный среди множества громоздившихся по всей округе холмов. Вероятно, близилась полночь. Сумерки уже совершенно заволокли все окрестное пространство, но я, как обычно, упорно продолжала брести наугад, не разбирая дороги. Однако очень скоро на моем пути возникла какая-то странная преграда. Сначала я решила, что это обыкновенный высокий холм и сделала попытку обогнуть его стороною. Я преодолела солидное расстояние вдоль его склона, казавшегося скорее крутым, нежели отлогим, что с самого начала почудилось мне весьма подозрительным. Но еще пущее подозрение вселила в меня невообразимая ширина холма, который все тянулся и тянулся единой сплошной непроходимой стеной, резко пресекая мне дальнейший путь.

Тогда я попробовала взобраться наверх. Бесполезная затея: ноги мои беспомощно заскользили по слишком уж гладкому для холма спуску. Я повалилась вниз, но тотчас поднялась и быстро ощупала препятствие руками. К моему немалому удивлению оно оказалось холодным и твердым и вовсе не ассоциировалось в моем представлении с земляной возвышенностью, а скорее походило на отвесную скалу. Впрочем, я по-прежнему не была уверена в правдивости своего предположения, ибо поверхность сего загадочного монстра оказалась чересчур гладкой.

У меня не было ни малейшего желания строить бесчисленные догадки по этому поводу, так как я была слишком измождена долгой ходьбой и неизбывной печалью в мучительно трепещущем сердце. Посему я весьма охотно отказалась от дальнейших бесплодных попыток продолжать свой путь в непроглядной темноте и, покорившись воле Провидения, примостилась у подножия таинственной громады. Сырой, буйный ветер неистово выл и пронзительно стенал надо мною; казалось, его стремительные порывы бушевали по всем потаенным закуткам этой дикой пустынной местности. Разразилась яростная гроза. Сверху то и дело метали молнии. Их регулярные вспышки озаряли всю округу ослепительным блеском, методично превращая ночную мглу в светлый день. Повсюду раздавался зловещий рокот грома, словно бы с неумолимой силой сотрясающий небесное и земное пространство.

Я невольно вздрогнула: мне вдруг стало не по себе. «Что все это значит? – мгновенно пронеслось в моем воспаленном сознании. – Ужели это проклятое безумие никогда не отступится от меня? Ужели вовеки не будет желанного покоя моей обездоленной душе? Покоя, бесконечно далекого от привычного стереотипа этого понятия. Покоя светлого и умиротворенного, в отрадном целенаправленном движении, в сознательном, живом действии, а отнюдь не в закоснелом прозябании в безнадежных путах совершеннейшей апатии».

Подобные свирепые грозовые ночи были знакомы мне весьма близко. Они буквально преследовали меня по жизни, с поразительной точностью знаменуя каждую ее новую фазу. С невыразимым ужасом ожидала я очередной бури, ибо каждое ее приближение стало для меня неизбежным предвестником судьбоносных перемен. Так было трижды. Впервые это случилось со мною в ночь перед моим замужеством. Я прекрасно запомнила ту ночь, хотя тогда еще не обнаружила для себя тех мистических таинств, какие были сокрыты в ее непостижимой глубине. Та гроза отгремела довольно быстро. Вскоре все стихло и благополучно потонуло на время в недрах моего сознания.

Однако пришел срок, когда неизменный глашатай моей Судьбы снова напомнил мне о своем существовании. Теперь он избрал для своего урочного визита ночь перед рождением моего сына – первого и единственного ребенка, дарованного мне Провидением. Буря поднялась совершенно неожиданно, – казалось, ничто не предвещало ее, – как, впрочем, было и в первый раз. Но необузданные яростные порывы этой стихии не смолкали гораздо дольше. На сей раз я крепко призадумалась, зная, что близится срок моих родов. В памяти моей тут же встала предсвадебная ночь. Ее отчаянные деяния возникали перед моим мысленным взором в своей изначальной живости, будто бы все произошло не далее чем вчера.

И тут мне явилась дерзкая мысль о тайных знамениях, вестниках Судьбы, регулярно навещающих своих удельных избранников в незримом облике всемогущих нетленных сил истинной прародительницы всего живого – могучей величественной Природы. Я приняла эту ночь как условный знак, посланный мне свыше, и без малейшего удивления в продолжение последующих же суток легко разрешилась сыном.

Те памятные бурные ночные ненастья предшествовали самым счастливым, горячо желанным событиям моей жизни. Однако их неизбежные и притом незамедлительные последствия уже в ту пору поселили в моем сердце некую смутную тревогу, которая с каждым днем разрасталась, становясь все ощутимее. В конце концов тревога эта достигла неимоверных размеров, стремительно оттеснив на задний план все иные помыслы и совершенно обуздав мое сознание. С нарастающим леденящим ужасом ожидала я очередного случайного столкновения с моим непостижимым таинственным гостем – бурей.

Мои тревожные ожидания не замедлили оправдаться. Это произошло совсем недавно. Стихия разбушевалась со всей возможной безрассудной неистовостью. Как сейчас помню непрерывные грозные завывания дико свирепствующего по всей округе восточного ветра, оглушительные громовые раскаты и ослепительные полыхания молний. Гроза буйствовала все пуще и пуще; ее шальное разгулье продолжалось всю ночь. Неизъяснимый суеверный страх поразил тогда мое сознание; ужасные предчувствия с неотступной силой теснили мне грудь. Наконец занялась утренняя заря, и злополучное ненастье как будто улеглось. Новый день постепенно вступал в свои законные права… День, породивший ту глубочайшую скорбь и бесконечную печаль, что прочно обосновались в моем растоптанном сердце, где и суждено им пребывать отныне и вовек.

И вот теперь моя изможденная плоть распласталась по земле и покорнейше сносила все те мучительные напасти, что выпали на ее долю, в то время как все мои помыслы в стремительном порыве возносились к Творцу в отчаянной страстной молитве призвать мою душу в его вечную обитель. Ибо (как мне тогда казалось) ничто уже не держало меня на земле, покуда я лишена надежды на встречу с теми, кто составлял смысл моей жизни; разве что их бесплотные души соблаговолят явиться мне в ином облике – в облике призраков.

Странное дело: в то время как тело мое мокло под неистовым ливнем, скованное холодом и немощью, сознание мое, дотоле дремавшее в совершеннейшей апатии, внезапно пробудилось, ожило. В нем развернулась яростная борьба двух противостоящих позиций. С одной стороны, меня обуяло смутное упование, что нынешняя буря – предвестие моей неотвратимо грядущей смерти. С другой же стороны – в противовес этому упованию – я с неизъяснимым трепетом в сердце ожидала, что коварные неумолимые силы Судьбы готовят мне новые суровые испытания, знаменуя очередную веху моего унылого и безотрадного земного бытия. При этой мысли я содрогнулась от ужаса: в настоящих условиях подобная перспектива казалась мне наихудшей.

Неужели Провидение снова сыграет со мной злую шутку, насмеется над моими чувствами, приумножит мои страдания? «Хотя, – поразмыслила я, – моя печаль столь глубока, а отчаяние столь неизмеримо в своей безграничности, что, пожалуй, любые дальнейшие уловки Судьбы окажутся бессильными в своем стремлении сделать меня несчастнее, чем я есть сейчас и буду всегда, доколе теплится еще во мне тусклый отсвет моей жалкой никчемной жизни. А посему самое разумное, что остается могущественному Провидению, – это направить свои коварные насмешки на другой, более достойный предмет, меня же оно весьма облагодетельствует, послав мне вожделенную Смерть». Эти мысли принесли мне наконец некоторое успокоение, и вскоре глубокий сон безраздельно завладел моим сознанием.

Вероятно, было уже за полдень, когда я пробудилась. Открыв глаза, я тут же обвела взором округу. Ночная буря уже улеглась, не преминув оставить повсюду неопровержимые свидетельства своих безрассудных деяний в виде грандиозного наводнения, постигшего все обозримое пространство, да страшной гибели поблекших от холода и сырости диких кустарников, редкие силуэты которых, распластанные по земле, контрастно выделялись на общем суровом фоне безбрежной пустоши.

Я тотчас поднялась со своего мокрого ложа, возвратив земле тот бесценный дар, каким она столь щедро наделила меня: с моей грязной, истертой в жалкие лохмотья одежды градом катились обильные потоки дождевой воды. Только теперь, к своему немалому удивлению, я обнаружила, что дождь – этот мой верный постоянный спутник, наконец прекратил беспощадно хлестать и без того уже совершенно отсыревшую и как-то странно отяжелевшую дикую землю этой безлюдной заповедной местности.

Я подняла взор. Прямо передо мной горделиво возвышалась причудливая постройка, отделанная острыми каменными плитами и напоминающая своей захватывающей дух крутизною громадную отвесную скалу, вершину которой скрывала непроглядная пелена густого сизого тумана.

Тут мне мгновенно вспомнились последние события минувшего вечера, и тотчас мне явилась мысль, что, вероятно, эта суровая, неотесанная глыба, будто бы по велению чародея внезапно выросшая пред моим рассеянным взором, – есть не что иное, как давешний таинственный монстр, столь неожиданно и решительно преградивший мне путь.

Сделав для себя это открытие, я инстинктивно отступила на несколько шагов, чтобы еще раз убедиться в правильности своей догадки.

К пущему моему изумлению предметом моих отчаянных домыслов оказалось всего лишь крутое взгорье, на самой маковке которого сквозь густую туманную мглу проступали неясные контуры местной церкви, величественно вздымающейся над этими дикими, безбрежными просторами. От ее смутных, почти призрачных очертаний веяло непостижимым и в то же время, заманчивым духом средневековья. «Верно, сам Господь направлял мои стопы в этом нелегком пути, – подумалось мне тогда. – Не иначе, как мощный вековой свод этой гордо взирающей с высоты своего величия церкви ожидает того момента, когда примет наконец под свою благостную сень мое остывшее безжизненное тело».

Воодушевившись этой мыслью, я собрала последние силы и двинулась вверх по взгорью. Однако минутой раньше некое внутреннее побуждение почему-то заставило меня тревожно оглянуться назад. Быть может, в тот момент мной овладело подспудное опасение упустить нечто чрезвычайно важное, значительное – что-то, тайный смысл чего я тогда еще не могла постичь? Будто бы прошлое внезапно предстало предо мною во всей своей устрашающей неотвратимости. Оно было здесь, близко, маячило где-то на неосязаемой грани моего сознания, словно готовя мне очередную западню.

Мне уже было почудилось, что я снова оказалась во власти этого жуткого кошмара: я почти физически ощущала на своем лице его зловещее смрадное дыхание и видела внутренним взором зияющую пропасть, с неумолимой скоростью разверзающуюся под моими ногами. Неизъяснимый страх внезапно оглушил меня; в моих глазах резко потемнело, и от этого я совершенно утратила контроль над собой, но все же продолжала держаться на ногах, беспомощно протягивая вперед дрожащие кисти рук. Предо мной то и дело мельтешили, выступая из тьмы, какие-то непонятные красные точки. Во рту чувствовался странный привкус, заключающий в себе некое мистическое смешение жгучей горечи и грубого металла.

Это безумие продолжалось, вероятно, не более нескольких мгновений, но тогда они показались мне вечностью. Слух мой постепенно обострялся и стал улавливать какой-то странный звук, проступающий сквозь хаотический шум, решительно обуздавший мое сознание и всецело подчинивший своей безраздельной власти все мое существо. Сначала это был просто робкий, невнятный шорох, доносившийся из непостижимой беспредельности. Однако он не прерывался ни на мгновение и постоянно усиливался, как-то причудливо перекатываясь единой сплошной волною. Этот таинственный звук, все отчетливее проступающий сквозь призму моего помутненного сознания, постепенно привел меня в чувства. Злополучный мрак, столь внезапно застлавший мой взор, наконец-то рассеялся, и мне стало гораздо легче.

Благословенный источник моего чудесного спасения все не смолкал, и я, спохватившись, обернулась в ту сторону, откуда доносилась его дивная, мерно баюкающая песнь, как бы неукоснительно навевающая изнуренному путнику, казалось бы, совершенно утратившему жизненные силы, сладкий счастливый сон. То был поистине восхитительный животворящий водопад – сказочно-прекрасный, прозрачно чистый, как горный ключ. Его-то блаженный, полнокровный рев и вернул меня к жизни.

Водопад находился совсем недалеко от места моего давешнего ночлега, но почему-то до сих пор он оставался за пределами моего внимания, хотя, как выяснилось теперь, и заявлял о своем существовании достаточно настойчиво и громогласно. Однако озадачило меня вовсе не то обстоятельство, что этот дивный источник был для меня невидимым вплоть до настоящего момента; куда больше меня взволновало другое. Я мысленно прикинула последний отрезок моего пути накануне, постаралась вспомнить, в каком направлении я двигалась. По всему выходило, что моя заповедная тропа пролегала как раз через стремнину водопада.

Так, значит, я и вправду пересекла этот стремительный водный поток, сама того не заметив? Да, определенно, все было именно так; никаких сомнений тут быть не могло. «Впрочем, – размышляла я, – учитывая состояние, владевшее мною последнее время, меня уже ничто не должно удивлять». К тому же, когда все земное пространство в округе омыто водой, отличить застоявшуюся вязкую слякоть непроходимого бездорожья от более обильных стоков воды подчас бывает весьма затруднительно, в особенности, если бредешь практически наугад в сгустившихся сумерках под стихийным разгульем неугомонного ливня.