Роковая тайна сестер Бронте

Теперь я с наивозможнейшей остротой почувствовала всю устрашающую безысходность своего положения. Я оказалась загнанной в коварную ловушку всемогущей Судьбы, со всех сторон отгородившей меня от внешнего мира и его неугомонной суеты. Позади меня горделиво вздымалось могучее крутое взгорье, впереди стремительно неслась мощная стихийная струя бурного, полнокровного водного потока. И хотя препятствия эти были вполне преодолимы, я ощущала себя в совершеннейшем тупике, безжалостно отрезавшем меня от времени и пространства. Будто бы я стала случайной пленницей величественных и непостижимых природных сил – чарующих и одновременно неумолимых в своей первозданной суровости.

Эта мысль привела меня в страшное смятение, но она же вселила неистовое желание бороться с безрассудными силами Природы, внушила отчаянную волю к победе в этом отнюдь не равном поединке. Меня внезапно обуяло неодолимое стремление поскорее освободиться от этого страшного гнета, какой неотвратимо налагала на меня собственная трусость. Я избрала себе опасного противника – ведь брошенный мной вызов посылался отнюдь не простому смертному, вроде меня самой, но самой Природе.

Чтобы иметь возможность атаковать своего незримого противника по всем правилам, мне необходимо было, прежде всего, вырваться из весьма искусно подстроенной им западни. Сознание того, что я – пленница, душило меня, стремительно захлестывая волной отчаяния. Я должна была непременно продолжить свой путь. Но в каком направлении мне следовало двигаться, если проход был отрезан со всех сторон? Я снова, – теперь уже в последний раз, – бросила тревожный взгляд на быстротечную струю водопада, через которую пролегала моя давешняя тропа. «А что, если вернуться? – внезапно явилась мне нелепая мысль. – Вернуться? Но куда?» Я с невыразимым ужасом осознала, что по ту сторону этого ревущего водного потока притаилось ПРОШЛОЕ – поистине страшное, неотвратимое, готовое в любую минуту поглотить меня. Я тотчас отвернулась, чтобы прогнать неумолимо преследующую меня тень сего злополучного мерзкого демона. В глазах моих снова потемнело; почувствовав, что нос мой упирается во что-то скользкое, я инстинктивно отступила назад, и непроглядная пелена мрака, заслонившая мой праздный взор столь внезапно, тут же рассеялась.

Передо мной во всей своей красе развернулось величественное взгорье, могучую вершину которого торжественно венчала горделивая старинная церковь; ее стройный фасад теперь уже более отчетливо проступал сквозь туман. Судя по всему, разум мой наконец прояснился, и мои просветленные мысли снова беспрепятственно устремились в то благостное русло, в какое направлялись они до того проклятого момента, как неотступное прошлое бесцеремонно ворвалось в мое сознание и решительно пресекло их мирное течение. «Вперед! Только вперед! – мысленно приказала я себе. – Теперь самое главное – добраться до церкви». Я возвела руки к Небесам и послала Всевышнему горячую молитву, чтобы этот дивный вековой храм стал моим последним приютом и затем, не теряя больше ни минуты, уверенной и твердой поступью направилась к своей новообретенной заветной цели.

Впереди постепенно вырисовалась безбрежная гряда диких суровых холмов, подернутых плавно струящейся белесой пеленой тумана. Сие пресловутое атмосферное явление Альбиона достаточно красноречиво напоминало о себе здесь, на этих пустынных, овеваемых всеми ветрами сельских просторах. Туманная пелена, обступившая взгорье со всех сторон, попеременно сгущалась и прояснялась – то становясь суровой непроходимой мглою, то превращаясь в легкую прозрачную дымку, словно бы невзначай подернувшую эти безлюдные окрестности. И в зависимости от этого необозримые кряжи холмов, тянувшихся вдоль предполагаемой мною линии горизонта, то и дело, проступали сквозь непроглядную муть на зримую поверхность и снова исчезали в своем надежном потайном укрытии.

Когда я уже начала было думать, что пути моему не будет конца, и почти отчаялась в своей надежде выбраться на вершину холма, я наконец ее достигла. Мой рассеянный взор стал беспорядочно блуждать по округе.

Местность, где я оказалась, хранила на себе унылый отпечаток уединения и заброшенности. Несмотря на ужасную слабость, сковавшую меня и грозившую по меньшей мере головокружением, я все же решилась глянуть вниз, чтобы иметь возможность реально оценить всю опасность проделанного мною достаточно рискованного подъема. Должно быть, меня совершенно обуздало естественное стремление благополучно вскарабкаться на эту вершину, если, помимо смутных очертаний дикой гряды холмов, я не замечала ровным счетом ничего вокруг. Как оказалось, путь мой пролегал через мощенную каменными плитами деревенскую улицу, громоздящуюся от самого подножия взгорья прямо сюда, к его вершине. По обеим сторонам тянулись жилые дома, отделанные камнем; их стройные силуэты мягко сливались с покрывающей их бесконечной завесой тумана.

«Какое странное, дикое место!» – подумалось мне. – Пожалуй, я слишком поспешила давать этим суровым холмистым окрестностям однозначное и, как мне теперь показалось, слишком тривиальное для них определение «деревня». Попросту сие бесхитростное наименование было первым, что подвернулось под мои постоянно витающие в прострации мысли, хотя на подобное заключение имелось столь же мало оснований, как, к примеру, на то, чтобы объявлять деревней крупный, щедро оснащенный всевозможными производственными предприятиями город.

Та заповедная глушь, куда неотвратимо доставили меня могущественные силы Судьбы, никак не могла характеризоваться обыденными конкретными понятиями типа «города» и «деревни». Ни то ни другое отнюдь не вызывало у меня каких-либо более или менее существенных ассоциаций с тем, что я видела вокруг.

Слишком уединенное расположение местности, ее непостижимое отдаление от мирской суеты, сравнительно немногочисленное население (о чем можно было судить по довольно-таки скудному числу каменных жилых домов, разбросанных по склону взгорья), а также явное отсутствие малейших намеков на возможность существования здесь фабрик, заводов и прочих неотъемлемых атрибутов типично устроенной светской жизни, совершенно очевидно исключали первое. Что же касается второго, то, в соответствии с моими представлениями о характерных особенностях сельского быта, жизнь в деревне – пусть не столь яркая и блистательная, как в городе, однако ничуть не менее своеобразная, интересная, исполненная особого, ни с чем не сравнимого очарования, – всегда кипит бурным ключом. От зари до зари даже в самых потайных закутках населенных английских провинций творится беспрестанная суета. Повсюду здесь господствует интенсивное движение, шумная возня, неугомонная деловитость – совершенно чуждые праздным увеселениям большого света и укрытые от его пустой ничтожной фальши столь же надежно, точно дикий муравейник, запрятанный от любого неожиданного вторжения в непроходимых дебрях суровой лесной чащобы, однако хранящий внутри своих недосягаемых пределов немеркнущий вовеки принцип Жизни.

В противовес этому все, что окружало меня теперь, было овеяно духом зловещего безмолвия и суровой, устрашающей пустоты. Даже случайная овца не встретилась мне на моем одиноком пути, пролегавшем через это угрюмое могучее взгорье. Даже одинокая птица, отбившаяся от своих пернатых сородичей, не пронеслась над моей головой.

Что до людей, так их будто бы не было вовсе. И хотя до этого момента я твердо полагала, что давно вышла из того нежного возраста, яркие представители коего весьма охотно верят в глупые сказки о привидениях, оборотнях и прочей мерзкой нечисти, теперь я была склонна принять за чистую правду все эти невероятнейшие истории. Мне почему-то подумалось, что из всех мест, какие могла облюбовать в качестве своего возможного пристанища сия блестящая когорта злополучных дьявольских отродий, наиболее верными и подходящими для идеального размещения всех ее членов окажутся эти незатейливые домики, громоздящиеся к дикой вершине взгорья. Во всяком случае, подобная перспектива казалась мне более вероятной, нежели обитание здесь реальных живых людей.

Бесспорно, этот величественный угрюмый край таил в себе заветную, непостижимую прелесть, но в нем не заключалось ни малейшего признака жизни; он был мертв вместе со всей его суровой первозданной красой.

Я оглянулась и возликовала. Примерно ярдах в двухстах от меня оказалась средневековая церковь, всплывающая сквозь туман, точно призрачное видение, знаменующее собой (как мне почудилось в тот момент) нечто потустороннее – непостижимый и заманчивый ирреальный мир.

Немедля, я двинулась к своей путеводной звезде, приветливо кивающей мне с ближайшего поворота, выводящего с большака на проселочную дорогу. Мною владело безотчетное ощущение, будто я беспрестанно прорываюсь сквозь упругую мембрану мрака и холода. Даже то, что невольно отмечал мой рассеянный взор – и крутое суровое взгорье, с величавым достоинством вздымающееся над дикой безбрежной грядой кряжистых холмов, и дивный быстротечный водопад, струящийся у его подножия, да и вообще вся эта угрюмая нелюдимая фантастически-загадочная местность с ее грандиозным монаршим венцом – ослепительно-прекрасной, безупречно отстроенной церковью, – все это мнилось мне лишь плодом воображения, бредовым видением, обманчивыми блуждающими огоньками, неверный мерцающий отсвет которых вот-вот рассеется и исчезнет.

С большой дороги я свернула довольно скоро, однако чем дальше я продвигалась, тем неотступнее туманная мгла заволакивала окрестности. Туман стал сгущаться с устрашающей быстротой и в конце концов навис над поселком (я условно обозначу термином «поселок» место, где я оказалась; за неимением других характеристик это наименование представляется мне наиболее приемлемым) непроглядной пеленою. Я продолжала брести наугад, стараясь держать в памяти место расположения церкви, очертания которой, и без того неясные, окончательно растворились в безграничном пространстве.

Признаться, это несколько сбило меня с толку: ведь я была почти у цели, казалось, протяни руку и дотронешься до самой непостижимой Вечности, что сокрыта за блистательным великолепием сего священного чертога. Но нет! Очевидно, это было бы слишком щедрой милостью, дарованной свыше, – просто невозможной для жалкого, ничтожного существа вроде меня. В общем, я ничуть не удивилась, что Судьба в очередной раз посмеялась надо мной; я уже привыкла к ее постоянным коварным уловкам. «Не исключено, что чудесная церковь была всего лишь зыбким миражом, орудием злополучных сил, намеренно сбивших меня с пути истинного и вновь направивших мои неугомонные стопы по проторенной исстари ложной тропе», – подумала я.

Вскоре, как мне показалось, я услышала странный шорох, сплетавшийся с неведомо откуда возникшими здесь возгласами людей. «Невероятно! – размышляла я. – Неужели и в самом деле кто-то живет в этом Богом забытом краю?»

Следуя естественному внутреннему инстинкту, я тут же направилась на столь отрадные моим ушам звуки живой речи. Поначалу я думала, что все это – не более чем слуховой обман. Однако очень скоро мне довелось убедиться, что я ошиблась в своем предположении, а моя первая, как представлялось мне – нелепая, мысль оказалась верной: здесь действительно были люди.

Туман несколько рассеялся, и я смогла увидеть их: они составляли небольшую сплоченную группу. Я решила, что, вероятно, это местные жители, которые, скорее всего, направляются в церковь (видневшуюся теперь более отчетливо, и было ясно, что это действительно церковь, а не плод моего разыгравшегося воображения) на традиционную службу (утреннюю или вечернюю – я не вполне осознавала, да это было и не столь важно).

Я поспешила примкнуть к сей славной когорте. Однако и здесь меня ожидало глубокое разочарование: едва я начала ее настигать, как нас снова разделила непроходимая стена тумана. Все же я слышала голоса – теперь уже отчетливее – это несколько ободряло, вселяя отрадную уверенность в том, что я двигалась в верном направлении. «Что ж, для начала довольно и этого. Теперь главное – не отстать от группы».

Где-то поблизости приглушенно скрипнула невидимая створка: «Должно быть, распахнули двери церкви», – решила я, потому что степенные шаги и отдельные невнятные людские реплики доносились как раз оттуда. Я старалась следовать общему течению, но это становилось все труднее: голоса как-то резко смолкли, хотя теперь я знала наверняка, что люди (и церковь! – на что я искренне уповала) были совсем близко.

Я уже было подумала, что снова сбилась с пути, ибо вопреки моим отчаянным ожиданиям священный храм, где я так жаждала найти свое спасение, отнюдь не спешил предоставить мне благостный кров. Вместо скромно отделанного приходского алтаря меня по-прежнему окружало незыблемое бесконечное пространство.

Когда же злополучные чары тумана снова растворились, я оказалась словно в полусне. Вокруг меня стелились, громоздясь ввысь, бесчисленные могилы, увенчанные различного вида надгробиями. Все это было так неожиданно, что я даже на мгновение остановилась, прикрыв глаза рукой, чтобы хоть ненадолго избавиться от неотступного видения внушительной череды мрачно взирающих на нежданных пришельцев суровых надгробий, стремительно ввергающих в атмосферу унылой аскетичной отрешенности. Никаких сомнений тут быть не могло: неотвратимые силы Судьбы, не мудрствуя лукаво, доставили меня по избранному ими, наиболее подходящему для моей неугомонной, мятежной особы местоназначению – на протестантское кладбище.

Теперь я наконец-то смогла увидеть церковь – она оказалась совсем близко. Я поспешно направилась к своей вожделенной цели и уже очень скоро пробралась-таки в заветные пределы небольшого уютного храма, где, на мое удивление, толпился народ. Впервые я разглядела высокий катафалк, на котором помещался сосновый гроб весьма солидных размеров. Люди тесно сплотились вокруг него. На всех присутствующих было подобающее случаю черное облачение.

Я стала медленно приближаться, подчиняясь скорее инстинкту, чем сознанию. То, что мне только что довелось увидеть – весь обнесенный дерном погост с его унылыми могилами, – мгновенно неотвратимо напомнило мне о том страшном дне, что беспощадно унес с собой моих самых близких людей, а вместе с ними – мои светлые надежды и упования. И эти похороны… Чье-то чужое тело очень скоро предадут земле. Над ним, должно быть, уже были пролиты реки слез безутешных в горе родственников и знакомых. В честь умершего наверняка звучали и будут звучать помпезные хвалебные панегирики, превозносящие его всевозможные несравненные достоинства – действительные и вымышленные. Словом, я нисколько не сомневалась, что этому несчастному (впрочем, скорее – счастливому) с лихвой воздадут после смерти те роскошные почести, какие, как водится в кругу беспечных представителей рода людского испокон веков, ему, конечно же, при жизни и не снились.

Все это, вероятно, явилось бы отрадным утешением для умершего, не будь это утешение слишком запоздавшим. И тем не менее душа его, должно быть, в эти минуты ликует на Небесах, наблюдая, как бережно обращаются сейчас эти люди с ее тленной оболочкой. Отныне покинутое ею тело будет мирно покоиться в благодатной земле, что его взрастила. Мне страстно верилось, что в сознании этого факта душа его обязательно найдет источник бесконечной радости.

«А вот они, кого навеки смыло с лица земли безрассудной морской волной, никогда не познают величайшего счастья в возможности единения с той природной стихией, откуда они явились, – думала я со щемящей тоской в сердце. – Они не станут предметом умилительных неуемных восторгов и несколько припозднившихся сверх щедрых похвал беззаботной толпы. На их бесчувственные тела не прольется поток неискренних слез, струящихся из глаз людей, которые, быть может, часок-другой спустя, собравшись за пинтой портвейна, станут с самодовольными ухмылками увлеченно обсуждать количество прибыли, вырученной ими с похорон. Но и они не исчезнут из этого бренного мира. Не исчезнут до тех пор, пока жива еще светлая память о них в верных сердцах тех немногих людей, кому они были по-настоящему дороги. Эти единичные избранники не станут превозносить их в напыщенных речах, расточать пустые неуместные комплименты, да и вообще – выставлять свои чувства напоказ. Нет! Такие будут скорбеть в одиночку, но скорбь их будет истинная, неподдельная, не ведающая никаких предельных граней. Именно таковой является моя собственная скорбь».

Я приблизилась к похоронной процессии почти вплотную, сохраняя все же некоторое расстояние, позволяющее, однако, совершенно беспрепятственно наблюдать за происходящим, оставаясь как бы в стороне.

Заняв, таким образом, выгодно затененное местечко, я стала с наивозможнейшим вниманием прислушиваться и присматриваться.

Люди, сплотившиеся вокруг катафалка, безмолвно расступились. На переднем плане осталось лишь несколько человек. Среди них было три женщины. Одной из них могло быть около семидесяти – этакая сухопарая тощая старушка с аккуратно завитыми и уложенными под чепец седыми локонами. Другая казалась приблизительно моего возраста. Но больше всех меня поразила третья дама, которой, вероятно, еще не исполнилось пятидесяти. Она показалась мне довольно миловидной, и ее черты несли на себе отпечаток непостижимого величия.

Коренастый, несколько неуклюжий священник средних лет, облаченный в черный стихарь, произносил надгробную речь. На первый взгляд его слова могли показаться вполне традиционными, естественными для подобных случаев. Однако мне почудилось, что за этими избитыми фразами скрывается нечто большее: будто бы в отношении священника к покойному присутствовал некий личный обертон.

Не то чтобы преподобный отец выглядел опечаленным или разбитым – нет – но его широкоскулое, уже охваченное процессом старения лицо отнюдь не являло собой образец равнодушного спокойствия. Я заметила, как рука его (та, что была свободна; в другой он держал требник) инстинктивно потянулась к виску, и запястье на мгновение прикоснулось к уголку глаза, но тут же, поспешно отдернутое, опустилось и мирно легло поверх священного облачения. «Неужели он и вправду прослезился? – мысленно спросила я себя. – Нет. Не может быть. Наверное, мне просто показалось. С чего это достопочтенному священнику всерьез оплакивать самого что ни на есть обыкновенного покойника?»

– …Да возвратится прах сей в землю, из которой он взят…

– …Аминь! – волной приглушенных возгласов пронеслось по толпе.

– …Да не отринет Господь душу смиренного раба своего и верного служителя воле своей на земле… Патрика…

Сердце мое мгновенно встрепенулось и замерло; казалось все мое тело пронзила внезапная резкая судорога. «О, Боже! Что он говорит?! Верно, я уже схожу с ума! Это просто невероятно: ведь я отчетливо слышала, какое имя произнес сейчас святой отец – Патрик, ведь так? Неужели это имя и в самом деле принадлежало умершему? Или это всего лишь очередной обман – игра воображения? Новая коварная насмешка Судьбы? Видно, сам зловещий Рок вступил в спор с Высшими Силами и нипочем не отступится до тех пор, пока страшные тиски его окончательно не раздавят меня и, решительно сломив всякое сопротивление, не сотрут в порошок, точно трухлявую гнилушку».

Почему сознание мое, до сих пор пребывавшее в состоянии безмятежной созерцательности, вполне подлежащем своевременному самоконтролю, внезапно утратило власть над собой и оказалось в безысходном тупике, словно растерянный пленник, нечаянно попавший в собственную западню? Будто бы все, что со мной происходит, видится мне в сплошном кошмарном сне, от которого никогда не будет пробуждения? И в этом безграничном призрачном пространстве единый стремительный поток хаотично смешал принципиально изолированные друг от друга временные пласты: прошлое и настоящее.

«Ужели все, что окружает меня на этой земле, ляжет извечной громоздкой тяжестью на мою немощную грудь? Видно, таково мое пожизненное проклятие: теперь любой пустяк неизменно напоминает мне о них. Их мертвенно бледные лица, некогда такие близкие, ныне же – невероятно отстраненные, наверное, будут вечно мелькать пред моим внутренним взором, кивать из-за кустов, улыбаться в каждом видимом предмете. Будь то живое существо – от человека до всякой мелкой твари или же, к примеру, высеченный из серого камня угрюмый монумент – вроде тех, что венчают мрачное безмолвие окружающих могил, – не важно. Всегда и повсюду будут чудиться мне их призрачные образы; они будут преследовать меня неотступно… В каждом слове, в каждом звуке живут их мелкие неосязаемые частицы…

Он сказал: Патрик? Не может быть. Мне просто послышалось. Подобные совпадения слишком невероятны… Я должна немедленно успокоиться, взять себя в руки, чтобы иметь возможность поскорее уйти отсюда», – при этой мысли я с ужасом содрогнулась, внезапно почувствовав, что не в состоянии сдвинуться с места: мои ноги, скованные неизъяснимым страхом, стремительно обуздавшим все мое тело, будто бы приросли к каменному полу церкви.

«Что со мной? Я словно помешалась! Во всяком случае, мое сумасшествие кажется мне более вероятным, чем та омерзительная действительность, что предстала передо мной столь внезапно и неотвратимо. Одна лишь мысль о реальности всего происходящего способна пронзить мое сердце судорогой отчаяния; по мне уж лучше – помутнение рассудка… Невозможно, чтобы незнакомец, лежащий сейчас в гробу, носил имя Патрик: он не может быть моим Патриком!»

Я решилась еще раз взглянуть на продолговатую полосу добротно сколоченного соснового ящика, для чего мне потребовалось собрать все то мужество, какое только оставалось во мне тогда, но уже начинало покидать меня. Всем своим существом я ощутила внезапно, что мой безусловный долг – превозмочь свой предательский страх, ибо мне стало совершенно очевидно, что если я не отважусь сделать этого прямо сейчас, то столь благоприятная возможность разъяснить истинное положение дела мне не представится более никогда. В моем распоряжении оставалось лишь это ускользающее мгновение; к счастью, я его не упустила, и оно щедро наградило меня, оправдав мои ожидания и поселив в моем оледеневшем страдальческом сердце толику надежды.

«Нет! Конечно же, нет! – казалось, все мое существо вступило в яростную схватку с Предвечными Силами. – Этот человек – не мой Патрик! Как могла я допустить хоть малейшее сомнение на этот счет? Гроб слишком длинный и широкий: столь солидные размеры никак не подойдут моему крохотному сыночку – моей родной кровиночке, моему драгоценному сокровищу! Мой Патрик не умер! Нет! Он жив – так же, как и мой возлюбленный супруг, Эдвард Поль2 – они оба живы! Я знаю… я верю… Я должна верить, что это так – иначе, что же мне остается! Они не могли оставить меня – это было бы слишком жестоко! Тела не найдены, а значит, ничего не известно наверняка! Зачем я пришла сюда? Кто эти люди? Что им всем от меня нужно? Патрик… Патрик? Какой Патрик? Мой отец? Но это невозможно! Он ушел из жизни много лет назад! Быть может, все это происходит со мною в кошмарном сне? Как страстно жажду я поскорее пробудиться, благополучно избавиться от власти его коварных чар и вновь обрести своих горячо любимых близких – моего дражайшего супруга Эдварда Поля и нашего ненаглядного задорного шалунишку Патрика…»

– Патрика… – словно мгновенное эхо, подхватил мою прерванную мысль и направил ее в совершенно иное русло гулкий раскатистый бас, тут же вернувший меня к реальности. То был знакомый мне голос – голос святого отца, в чьих устах это неумолимое слово прозвучало с такой ясной отчетливостью, какая будто бы специально предназначалась для самого позорного крушения моих призрачных иллюзий.

Это стало последней каплей: имя, произнесенное священником, резко оглушило меня, словно на мою голову внезапно обрушился тяжелый удар молотка; в глазах моих мгновенно потемнело, и, совершенно утратив контроль над собой, я почувствовала, что теряю равновесие…

***

Довольно долго я не ощущала отчетливой грани между сном и бодрствованием. Все как-то странно смешалось в моем зыбком, постепенно и мучительно пробуждающемся к новой жизни сознании. Оцепенение и пустота, во власти коих оно пребывало неведомый мне срок, должно быть, подарили вожделенное отдохновение моей обездоленной душе и изнуренному телу. Но, помимо моей воли, им суждено было восстать из небытия; увы, они вновь окунулись в невыносимо опостылевший леденящий склеп повседневной обыденности.

Когда я очнулась, вокруг было темно и тихо; только крохотный отблеск, словно легкая призрачная искорка, смутно мерцал предо мной, выступая из тьмы; и как-то слишком комфортно ощутила я себя – впервые за долгое время. Мое теперешнее ложе вдруг показалось мне каким-то неправдоподобно мягким, сухим и уютным: будто бы я внезапно оказалась в просторной чистой кровати, согретая приветливым теплом домашнего очага. К немалому своему изумлению я очень скоро убедилась в подлинной правдивости своих ощущений.

Я пребывала в полном недоумении, вызванном столь разительной переменой обстановки. Мне даже явилась благая мысль, что я попала в загробный мир. Но, убедившись в слишком ясной живости своих ощущений, абсолютно чуждых чему-либо потустороннему, я могла утешиться лишь робкой надеждой, что, возможно, меня постигло счастливое пробуждение от страшного кошмара, – ощущение, схожее с тем, что довелось мне испытать когда-то давным-давно, в далекие детские годы. Как сильно переменилось все с тех пор! Впрочем, очень может быть, все осталось по-прежнему; изменилась я сама, мои собственные чувства, помыслы и представления – как знать?