- -
- 100%
- +
Деньги не главное, но без них и главному не сбыться.
Пролог
Конец июля 2019 года. Рейс Франкфурт – Лос-Анджелес
Серый день за бортом самолёта моросил противным дождем, и мое настроение от этой картинки еще больше погружалось в унынье. Тяжелый «Боинг», оторвавшись от земли, плавно зацепился за воздух и уверенно пополз на небо. Ватой больно зал
ожило уши, затем болтанка прошила тело тряской, и вжало в кресло. Через минут двадцать, набрав нужные километры, командир звуковым сигналом разрешил всем расслабиться.
Стюардессы засуетились и по очереди вышли к нам в салон. Одна из них, с модельными формами и огромными глазами, подошла ко мне первому и улыбнулась.
– У вас всё хорошо? – уточнила она, наклонившись ко мне. – Может, вы что-нибудь хотите?
«Вот только за это можно тратиться на бизнес-класс, – подумал я. – Нет, конечно, удобные широкие кресла, хороший ужин, дорогой алкоголь и одеяло. Всё это тоже того стоит. Но на душе всегда светлеет, когда в приятном аромате тебя заботой окружает фея».
Я улыбнулся через силу и медленно ответил:
– Спасибо. Я хотел бы коньяка.
– Какой марки коньяк? – спросила стюардесса всё также мило, не растеряв своей улыбки. – Вам «Хеннеси» или «Реми Мартин»?
– «Реми Мартин», – ответил я, – и сразу же тройную, чтобы лишний раз вас не гонять.
– И что-нибудь к напитку? – и она подала мне карту.
– Бутерброд с сыром, пиканью из мраморной говядины, утиную грудку с пастой и микс-салат.
– Спасибо, я скоро принесу!
Она поднялась и скрылась за шторками в проходе, а я достал свой телефон и стал в нём ковыряться. Но, пролистывая одну за другой фотографии с Дианой, я только усугублял мое и без того шаткое душевное равновесие.
Заметив мрачность на моём лице, соседка, дама лет за пятьдесят, решила запросто, по-свойски со мной заговорить. Хоть я и беседовал со стюардессой на английском, она сразу вычислила во мне своего соотечественника.
– Вы, молодой человек, лучше откажитесь от этой сомнительной стряпни. Закажите лучше водочки для нас обоих, а я вас накормлю не чем попало!
На долю секунды я оторопел, но придя в себя, наклонившись к ее уху, тихо и четко произнес:
– Это немецкий лайнер, мадам! Здесь водку-то обычно не подают, только пивас, вино, коньяк, вискарик!
– Очень жаль, – грустно протянула дама, – ну тогда виски! Он тоже подойдет к нашей еде!
– Почему вы так решили? – недоуменно спросил я. – И к какой такой нашей еде?
– Ну как это к какой? Ведь вы русский? Русскую еду и будем кушать!
Она искренне посмотрела на меня как на безмозглого тупицу, да так, что я и сам в это поверил.
– А откуда у немецкой авиакомпании русский борщ? – спросил я.
– Зачем нам борщ? – наивно удивилась дама. – Нам борщ совсем не нужен. Нам нужен холодец!
– Холодец? Вы ели их холодец, их «Зульце»? Ешьте сами эту гадость.
– Да вы с ума сошли! Чтобы я ела немецкий холодец? – в ее голосе послышалась раздражение. – Да я перебрала семь поваров. Их всех прогнала, им только посуду мыть доверить можно. А вы мне про немецкий студень?
«Похоже, подшофе, – подумал я. – Или безумная с Рублёвки? Там почти все такие!»
– Вы что-то путаете, мадам, – я опять наклонился к ней, – это не я, это как раз вы мне предлагаете!
– Господи Иисусе!
Дама засуетилась и полезла в сумку от Вуитона. Через секунду ее холеные пальцы с тяжелыми камнями по очереди доставали: большие варёные яйца и пирожки, ароматное сало и чеснок, нарезанный черный хлеб и зелёный лук, жареную курицу в фольге и соленые грибочки в банке, и… настоящий русский холодец.
Салон бизнес-класса заполнился самыми разными ароматами, и я боковым зрением уловил нервные ёрзания наших соседей.
– Вот, – победно произнесла она, оглядывая два наших стола, – всё собственного приготовления. Всех на фиг я поувольняла и готовлю теперь только сама. Милости прошу со мной откушать, и без возражений!
– Простите меня за любопытство, а вы не из Москвы летите? – спросил я, придав голосу как можно больше мягкости.
– Ну-у из Москвы, – протянула дама с чуть уловимой угрозой в голосе, – и что?
– И жареная курица в полёте тоже из Москвы? – с небольшой опаской уточнил я.
– Да из Москвы, из Москвы. Лечу транзитом через Франкфурт.
Дама негромко засмеялась, и лицо ее стало по-свойски добрым.
– Не бойся, сегодня утром эта тварь еще дышала. А ты всё же водочки попроси, дружище.
– А как вы смогли сюда всё это протащить? – не унимался я. – Разве продукты не запрещено проносить на борт?
– Ну это я не знаю, – в голосе дамы послышалась недоумение, – я шла через ВИП-зал. Там в мои сумки не глядели.
– А-а, – иронично протянул я гласную букву и подумал, что идея с водкой, в общем-то, неплоха, – тогда одну минуту.
Я вежливым движением пригласил стюардессу и, перейдя на хороший немецкий, попросил поменять коньяк на триста граммов водки.
– Я сейчас посмотрю, – ответила мне красавица, – вот только нам не разрешено подавать в бутылке. Мы обязаны разливать водку в небольшие рюмки.
– Видите наши столики, – я кивнул головой на них, – мы очень голодные, и нас мучает жажда. Вы же не хотите весь полёт постоянно к нам подходить? Дайте нам, пожалуйста, стаканчики и водки, и мы сами себе будем наливать.
Стюардесса, посмотрела на наши яства, затем на мою попутчицу, недолго подумала над моими словами и утвердительно кивнула.
– Хорошо, сэр. Всё остальное тоже вам нести? – задала она вопрос вдогонку своим мыслям.
– Нет-нет, всё отменяем, кроме водки, – и я благодарно кивнул красавице.
Через пять минут, опрокинув первый полтинник, моя соседка смачно занюхала пахучим салом и с хрустом закусила зелёным луком. Поставила назад стаканчик, повернула ко мне голову и пристально в меня вгляделась.
– Э-э, дорогой, – протянула она, – да ты никак летать боишься!
– А что, – смутился я, – прям так заметно?
– На выпей, – она щедро плеснула в мой стаканчик живой водицы, – может, полегчает!
Оторопев во второй раз за вечер, я быстро опрокинул свой сосуд.
– А почему? – не унималась моя попутчица. – Может, ты падал?
– Да, Слава Богу, нет! – вынужденно ответил я. – Но случай один был…
– О-о, давай колись, – она приготовилась слушать, – уж очень интересно!
– Ну, летел я как-то раз из городу Парижу летом, – нехотя начал я рассказ, – а рядом странный мужичок в лыжном костюме.
Все напряглись, а он, когда табло погасло, вдруг соскочил и заорал на весь салон: «Кайтесь, грешники, ваш судный день настал! Пришло время молиться!» Вот я и подумал, что настал пипец, и чуть в штаны не наложил реально!
На секунду прервавшись, я не спеша отломил ножку холодной курицы. Затем дотянулся до чеснока, плеснул себе по новой. Залпом выпил и смачно закусил.
– И что? – лицо тётки застыло с открытым ртом, в котором лежало непережёванное яйцо. – Что дальше-то было?
– Да ничего, – скучно ответил я, и закусил пахучим чесноком. – Он просто молча сел на свое место, и мы тихо полетели дальше.
Секундная пауза и громкий хохот дамы разразился на весь огромный лайнер.
– Ну ты шутник, – наконец откашлявшись, произнесла моя попутчица. – Тебя как звать, дружище?
– Макс!
– А меня Нюра! – и она толкнула меня своим плечом. – Будем знакомы, и сразу же давай на ты!
«Хорошо, хоть без брудершафта», – подумал я.
– А у меня тоже прикольная история была, – настроение Нюры ракетой шло на самый верх, – летела как-то возле аварийного выхода. А со мной рядом две древние бабульки. Аля Альцгеймер. Весь полёт проспали, но очень часто, просыпаясь, друг друга тормошили и спрашивали: «Валюшенька, ну что там? Доехали? Нам не пора ли выходить?»
Впервые за долгий день меня отпустило, и я смог рассмеяться. Нюра поддержала меня своим ржачем, да так, что заулыбались и стюардессы.
– Так, Нюра, – я попытался успокоиться, – тогда я тоже еще кое-что расскажу.
Быстро опрокинув очередной стаканчик, я продолжил:
– Как-то летел рядом с двумя пассажирами. Оба пилоты, и оба в лётной форме. Возвращались домой с подмены экипажа. Ну, я с ними выпил-закусил, и тут нам приспичило по малой. А в туалете засела дама с ребенком и надолго. Ну, мы постояли, потоптались и пошли в хвост самолёта. Идем навеселе, шутим и сильно шатаемся. И тут смотрю – в салоне гробовая тишина, и только звук моторов слышно.
И кто-то сиплым голосом их спрашивает:
– Скажите, командир, а в кабине кто-нибудь остался?..
Нюра прыснула, но всё же смогла спросить:
– И что он ответил, кто остался?
– Кто-кто? Стюардессы, кто ж еще!
Нюра честно попыталась хохотать потише, но у нее это никак не получалось.
– Подожди-подожди, – отсмеявшись, произнесла она, – а ты знаешь эту байку про немецкого и английского пилота?
– Нет!
– Ща, погодь, дай вспомнить!
Она отрезала вилкой свой холодец и намазала на него горчицы из пакетика.
– Короче, в аэропорту Мюнхена пилот «Люфтганзы» запрашивает у немецкого диспетчера полосу. Тот ему отвечает, что по правилам он должен задавать вопрос на английском языке. На что пилот резонно заявляет: «Я немец, пилотирую немецкий самолёт, нахожусь в Германии, с чего это я должен говорить на английском языке?» На что слышит ответ с другого самолёта на безупречном английском: «Потому что вы проиграли Вторую мировую!»
И Нюра опять залилась громким смехом, долила в стаканчик беленькой и протянула его к сидящему через проход немцу.
– Не дрейфь, геноссе, я по-английски тоже говорю! – и следом подала ему кусочек сала на черном хлебе.
Немец застыл в лице и вопросительно посмотрел на свою спутницу. Улыбнулся, закивал головой и всё же взял гостинец.
– Danke! – он приподнял стаканчик и посмотрел Нюре в глаза.
– Битте. Пей-пей, не бойся, пока мы все еще свои.
– Аллес гут? – спросила проходящая мимо меня стюардесса.
– Она спрашивает, нам водки еще надо? – переадресовал я вопрос Нюре.
– Йа-йа, натюрлих, пусть несет, – сходу ответила мне Нюра.
Я подал знак девушке, что мы не против повторить. Она на секунду задумалась и скрылась в кухне.
– Хороший ты парень, Макс, веселый, – Нюра впервые за вечер заговорила тихо. – Кто ты по жизни? Чем живешь?
– Ничем особенным, – ответил я, – пишу посты в соцсети, да иногда рисую.
– Свободный худила значит! – Нюра поковырялась палочкой в зубах. – Понимаю. А за каким лешим тебя понесло в Штаты?
– Да мне тут путевку подарили. Лечу в Лас-Вегас.
– Да что ты? – она искренне изумилась. – О как интересно! А у меня в Штатах своя сеть небольших отелей. Ты как, летишь играть иль поглазеть на это?
– Скорее, поглазеть, – коротко ответил я.
– Не очень-то ты разговорчив о себе, – она на секунду задумалась и тут же продолжила: – Ничем не занимаешься, но летаешь бизнес-классом, скромный парень, но с рыжими швейцарскими котлами, да и путевки тебе дарят на другой край света. Свободно владеешь двумя языками, и аусвайс из кармана торчит.
Нюра повернулась вполоборота и уже с нескрываемым любопытством задала прямой вопрос:
– Ты кто по жизни, парень?
– Ню-юра, – протянул я, – всё очень просто. Отец когда-то строил планы на запасной аэродром, отсюда и крыша в Германии. Английский достался после учебы в Лондоне. Опять же папик постарался. Свободный художник? Так это потому, что предок от меня хорошо откупился. Так что ничего особенного, всё как обычно, всё как у всех.
– Ну да, ну да, – как бы про себя вслух сказала Нюра, – всё как обычно, всё как у всех. А кто у нас отец, ты не подскажешь?
Меня стало утомлять ее бесцеремонное любопытство.
Я повернулся к ней поближе, в третий раз наклонился к ее уху и шепотом произнес:
– Судя по твоему прикиду, сумкам и камням на пальцах, он твой сосед!
Могучий смех Нюры заставил вздрогнуть уже дремавших пассажиров. Ей, несомненно, понравился мой юмор.
– Ну ты мне явно по душе, Макс! – и она полезла в свою сумочку. – Вот моя визитка. Здесь оба телефона: московский и штатовский. В Штатах я пробуду пару дней и вернусь в Москву. Надо решить кое-какие там свои задачки. Если понадобится помощь, можешь звонить в любое время. Дружба моя чего-то стоит.
Я посмотрел на визитку. С одной стороны латиница, с другой кириллица. Красивыми буквами по центру было выведено:
«Кристалевская Анна Абрамовна.
Гостиничная сеть Отель-Экспресс.
Владелица».
– Анна Абрамовна, – произнес я вслух.
– Что, – Нюра одарила меня обворожительной улыбкой, – не похожа? Что-то мне подсказывает, что и твое отчество явно не Петрович. Фамилию твою уже и спрашивать боюсь.
– Да уж, отчество у меня исконно русское, – протянул я ей в ответ, – Моисеич! А вот у отца отчество прямо как у тебя – Абрамович.
– Я сразу так и поняла, как глубоко закопаны твои таланты1.
Нюра подняла стаканчик и вдруг на несколько минут утихла.
– Кстати, знаю я одного Моисей Абрамыча. Еще с конца восьмидесятых. Высоко чувак взлетел. В ближайший круг вошел. Не твой ли он папаша?
– Да нет конечно, – я попытался спрыгнуть с темы. – Пращур мой скромняга!
– Звучит как работяга, не находишь? – она как-то недобро улыбнулась. – И как давно тебя Абрамыч потерял?
– Давненько уже, – вздохнул я. – Да Бог с ним. Всё что мне нужно, он мне дал.
– Что дал? – Нюра удивленно икнула.
– Образование, две квартиры и небольшое содержание, – ответил я.
– Да не-ет! – вдруг перебила Нюра. – Сладкую жизнь он тебе дал, которой ты не очень-то достоин.
– Эт почему это я недостоин? – я выпучил глаза.
– А тебе папаша не успел сказать, что в этом мире даром ничего не достается? Даже отцовские баблосы. За всё надо платить.
Нюра на секунду замолчала, задумалась над чем-то, как будто что-то вспоминая.
– Тот Моисей, которого я знала, – Нюра вдруг подняла свой тонкий указательный палец вверх, – тот Моисей ни с кем так просто не делился, а рвал всех на куски, кто на пути его стоял. Как страшный зверь, врубаешься, майн фроинд?
Нюра щедро отвесила в свой стаканчик водки, посмотрела на него философским взглядом и махнула.
– Как страшный зверь, – повторила она и на несколько секунд загрустила. – Кстати, а ты знаешь, что антилопы легко обгоняют в беге львов? И львам частенько влом за ними гнаться.
Тут Нюра явно ощутила воздействие прозрачной жидкости и неожиданно умолкла.
Потом как будто бы очнулась и сразу же спросила:
– О чём это я, Макс?
– О львах и антилопах! – вежливо напомнил я.
– А-а! Вот о чём, – вспомнила и оживилась дама. – Я хотела сказать, что даже лев может быть в заднице. Врубаешься?
– Эт ты к чему? – я всё еще пытался понять ее хмельную логику.
– Наш славный мир, Макс, ошибок не прощает! – Нюра вдруг заговорщицки перешла на полутон. – Всё бесконечно подчиняется закону: ты либо хищник, либо жертва.
Двумя руками она разделила воздушное пространство перед собой на две части.
– Вот есть жизнь, – она показала левую ладонь, – а вот есть смерть, – она показала правую ладонь, – и расстояние между ними может очень быстро сократиться.
Резким движением она хлопнула в ладоши и сразу же взяла бутылку минералки. Опять встала на секундную паузу и залпом осушила газировку. Взгляд ее стал твердым, жестким и колючим, но что-то продолжало тревожить мою попутчицу.
– Лас-Вегас плохой город! – меняя тему, внезапно выдала она. – Зачем тебе туда?
– Билеты были, – пояснил я, – да и отель уже проплачен, вот и полетел. Мне моя девушка поездку эту подарила.
– А почему летишь один?
– Да-а-а, – протянул я, тут же теряя остатки хорошего настроения, – она ушла от меня. А дома оставаться было мне совсем невмоготу, вот и полетел.
– Что-то я совсем подрастерялась! – Нюра попыталась выстроить всю логику событий. – Она дарит тебе тур в Лас-Вегас, но сама с тобой не летит?
– Да нет же, Нюра! – я через силу улыбнулся. – Билеты мне были подарены давно, еще на день рождения, а ушла она совсем недавно!
– А почему-таки ушла? – любопытство опять заиграло в ее глазах. – Застукала с другой?
– Да нет же, Нюра! – я даже мысли допустить не мог, чтоб изменить принцессе. – Там кое-что другое…
Я замолчал, размышляя над тем, стоит ли продолжать или уже закончить этот разговор.
– Подвел я ее, – вдруг выпалил я, сам не понимая зачем.
– Подвел? – в ее голосе мелькнули не очень приятные нотки. – А может, что-то посерьезней?
– Да как сказать… – я всё еще имел шанс остановиться. – Там долгая история…
Нюра внимательно посмотрела на меня уже более трезвыми глазами.
– Надеюсь, ты ее не подставлял? Вселенная такие подлости с лихвой нам возвращает.
– Да знаю я! – мне вдруг стало совсем тошно. – Знаю, Нюра!
– Э-э, дружище, как тебя плющит, – в голосе Нюры мелькнула жалость, замешанная на разочаровании. – Давай, рассказывай, лететь нам еще долго.
Я заглянул в ее глаза, которые смотрели как родные, и на долгую минуту погрузился в свои мысли. Затем осторожно и скупо начал монолог. Но чем дальше я углублялся в свою историю, тем больше подробностей я рисовал. Историю последних двух лет моей жизни.
Нюра слушала молча, превратившись в уши и не пропустив ни одного слова. Не перебив ни разу и ни о чём не уточнив. А я, чувствуя такой глубокий интерес к себе чужого человека, старался рассказать всё честно и дать больше деталей.
– Вот как-то так… – грустно сказал я, заканчивая свой рассказ, – сам всё испортил.
Нюра, видя мое подавленное состояние, решила за мной поухаживать. Мы выпили не чокаясь, обоим было уже не до того.
– Совсем не понимаю, что на меня нашло? – промямлил я. – Зачем я это сделал, ведь у меня уже всё было! Ну или почти всё…
– Дорогой мой, – Нюра, наконец, заговорила шепотом, почти как заговорщик, – я тебе точно скажу, что почти всё – это далеко не всё! А когда еще совсем не всё, то очень хочется, чтобы было всё! Отсюда лезут все проблемы, понимаешь?
– Ни хрена не понимаю! – взорвался я и хотел было опять полезть к бутылке, но Нюра вдруг включила реверс. Мягким движением руки она меня остановила.
Я покорился и продолжил:
– Хотя о чём я говорю? Ей во сто крат больнее, ведь это я ее подставил… Перед ее отцом, семьей. Перед тем человеком, который ей поверил и дал нам денег. А она напрасно поверила в меня! – хмель продолжал развязывать язык. – У нас была одна большая мечта на двоих, и мы ее почти достигли.
Я совсем раскис и замолчал.
Попробовал еще раз протянуть руку к бутылке, но Нюра, словно старшая сестра, опять ее остановила и мягко произнесла:
– Да уж, сильно твое нутро раскорячило, Макс! – ее рука легла мне на плечо. – Ты можешь сколько хочешь рассуждать, виниться и молиться Богу… Всё напрасно.
Амнистии не будет. И жить тебе в этом аду придется еще долго. До сегодняшнего дня ты только писал, рисовал, баб портил и развлекался. Всё это было до тех пор, пока тебя на небесах терпели.
– Где-где терпели? – я даже икнул от изумления.
– Где-где? – Нюра опять подняла палец и указала им наверх. – Там, на небесах тебя долго терпели, дорогой. И вот их выдержка иссякла.
Нюра подняла со столика бутылку, но налила только в мой стаканчик.
– И что мне теперь делать? – опустив глаза на свои туфли, спросил я.
– Смотря, чего ты хочешь? – бодро заметила она.
– Ее назад вернуть! – без надежды ответил я. – Я даже просил у отца денег, чтоб ей помочь. Но он не дал, послал подальше.
– А взяла бы она сейчас у тебя деньги? – спросила Нюра. – Хотя, не спорю, судя по твоему рассказу, они ей очень нужны. Но дело тут не только в бабках. Такие, как твоя принцесса, слабых не любят. Таким нужны мужчины посильнее их самих. Ты не такой и стать таким не сможешь.
– Чего это я не смогу! – хмель быстро меня заводил. – Я всё смогу ради нее! Могу поспорить.
– Ты уже спорил, – разочарованно парировала Нюра и замолчала.
Она погрузилась в свои мысли. А я, сидя рядом, боялся ее потревожить.
– Ну, хорошо, – она, наконец, очнулась, – посмотрим. Сколько, говоришь, пробудешь ты в Лас Вегасе?
– Неделю, может, две.
– Недели хватит выше крыши. Много не пей и, главное, тебе нельзя играть, запомни. А вот через неделю возьмешь билет в Кейтсити.
– В какой такой Кейтсити?
– Кейтсити, который на Аляске. Тебя там встретит человек. Переночуешь у меня в отеле и дальше с ним пойдешь в тайгу.
– Куда пойдешь, в тайгу? – я с трудом хватался за ход её мыслей. – Зачем?
– Душу лечить, вот зачем! – резко ответила Нюра и уже мягче добавила: – Тебе это поможет!
Она достала красивый кожаный блокнотик, быстро в нём что-то написала золотым пером, оторвала листок и подала мне.
– У тебя есть неделя. Можешь, конечно, передумать, не проблема. Но если всё же надумаешь, позвони по этому номеру. Кличут Ником, живет один и глубоко в лесу. Но у меня с ним будет встреча, и я заранее ему обо всём расскажу. О деньгах не беспокойся, за все мои заботы я всё с батяни твоего стрясу. И кстати, будет повод повидаться. – Нюра улыбнулась и хитро добавила: – Если ты в папу, то будет тебе шанс, а если нет, то уж не обессудь, ты безнадежен. На, выпей. И думаю, нам на сегодня хватит.
Нюра откинулась на спинку, закрыла глаза и тут же провалилась в сон. Я же замер в задумчивости над ее последними словами: тайга, какой-то Ник, шанс, хищник, жертва… Рука опять потянулась к бутылке, но… взял я почему-то кока-колу. Откинув спинку кресла, я выдвинул под ноги пуф. Накинул одеяло на себя и тоже погрузился в сон…
Я опустился в ночь, и надо мной зажглись все звёзды неба. Они были такими ослепительно яркими и невероятно близкими к земле, что легко освещали черный лес, в котором зловеще что-то возвышалась. Это была тёмная пирамида, на вершине которой огромным желто-зелёным мазком Манэ тлело северное сияние. Оно, как и звёзды, излучало необычное живое свечение, в центре которого стояли две фигуры.
Первая, худая и высокая, была в шапке, расшитой рисунками солнца, неба и оленя. С головного убора свисали плотным рядом бусы, полностью закрывавшие лицо этого человека. Он был одет в камлайку из кожи с нашитыми различными узорами и с отвисающими длинными полосками от рукавов. Подпоясан человек был длинным куском тесьмы, на которую были навешаны колокольчики, фигурки разных духов, сумка, мешочки-кошелёчки и ритуальный нож. Рядом с ножом была заткнута плеть. Под камлайкой на ногах виднелись кожаные штаны, накрывавшие своими краями меховые ботинки, обвешанные крошечными колокольчиками. В руках человек держал небольшой плоский кружочек диаметром сантиметров десять, что-то похожее на зеркало, но не стеклянное, скорее, из металла, одна сторона которого была отполирована до блеска, а на другой виднелся не совсем ясный мне рисунок. Поза у колдуна была закрытой, в воинственной защите от второй фигуры, крылатой, на две головы выше и стоящей к нему совсем близко.
Крылатый же, напротив, стоял спокойно, скрестив руки на груди и свернув крылья за спиной. Он в темноте светился, вперед немного наклонившись, совсем не суетился, как тот шаман. Меж ними диалог тревожный, не простой и сложный. Но у шамана каркающий голос, тогда как у крылатого красивый низкий баритон, и мягкий в разговоре тон. Однако было ясно, шаман ему не рад.
Шаман о ком-то иль о чём-то свой начал монолог:
– Зачем он здесь? Здесь мир иной. Не нужен мне тяжелых мыслей рой! Мне дел своих и так хватает. А он себя давно теряет. И заточение в лесу уж ни на что не повлияет. Но ты, – индеец вдруг с укором произнес, – решил загнать его в Природу, подвергнув риску его сходу! Ты ж отдаешь его на растерзание! Чудовищно такое испытание. Нет, не хочу его встречать. Не хочется мне перед Главным отвечать.
Он умолк в тишину. Однако собеседник шамана совсем не спешил нарушать это тяжелое безмолвие, а продолжал внимательно молчать. Индеец, потупив глаза, решил тогда продолжить. Но интонация его на этот раз смягчилась.
– Мне в этот день унылый, поверь мне, белокрылый, чем-то себя занять, не надо долго заставлять. И без него дел у меня по горло, давно усталостью подперло, – он правою ладонью схватил себя за шею. – Про отдых я, вообще, боюсь упомянуть, ты ж первый поспешишь еще больнее пнуть, не пощадив меня ничуть!
И опять пауза, опять молчание. Шаман было хотел заговорить, но не успел.
– Ты всё? Закончил?
Ангел вонзил свой острый взгляд в индейца, и тот под ним стал уменьшаться. Воинственный порыв, как лед под солнцем исчезал. В конце концов он голову свою вогнал по плечи. Замер. Казалось, разразится сейчас гром! Но…
Деликатный и басистый голос заполнил всё пространство мягко: