Душа лисы

Принцесса Ото Татибана оставалась дома.

Сидела у огня, выставляла ладони. И, увидев кисти, убирала руки. Глядела в пламя, подходила кошка. Вспоминала военные походы с мужем. Ей казалось, она была одна. Одна в походах, в пустыне. Тяжело поднимала ногами песок, молчала. Молча долго молча шла шла. Пряталась в городах, притворившись нищенкой. Терпела побои и щипки людей. Не позволяла себе их разглядывать. Только ноги, выпуклые косточки фаланг. Босые ноги или в гэта. Её заставляли работать по дому. В оплату бросали ей объедки. Она шла в высоких травах. Трава полосовала икры, она молчала. Она спала в неподвижном поле. Её шелковая одежда была изорвана. Глядела на птиц, звёзды, тучи. Лежала в поле до осени. Её разрушали дождь и ветер. Рвали зубы шакалов, ногти обезьян. Мясо уносили орлы и стервятники. Она лежала, просила святую Каннон. Оставь душу в теле – ненадолго. Осталось немного, оставь душу взаперти. Уже скоро – ночью – придёт муж. Возьмёт душу в свои ладони.

* * * *

Земля была в ночных зеркалах.

Миядзу кралась мимо дома семьи Ямато в курятник и услышала запах принца: запах весёлого и постоянно грустного человека, у которого умерла мать или, может, сын; гордого и отводящего плечи назад так, что между лопаток появлялась ложбинка, в которую так сладко класть острый язычок; запах молодости и силы, – судьба принесла запах принца Ямато Миядзу и – чёрная лисья жесткая шерсть вздыбилась на загривке – ей нельзя сопротивляться: иначе, Миядзу, ты станешь не той, кем хотела, не станешь холодной и властной любовницей, жизнь не разрежет тебя ножом, не вынет внутренности, а пройдёт вскользь, пролив немного крови – которая будет думаться жизнью, но будет лишь медленно ползущей смертью.

– Он – человек – узнает мой стон. – Миядзу выгнулась, улыбнулась коричневыми губами. – Я узнаю – его стон, зрачки. Как он поднимает тонкие ноздри. Как они раздуваются во сне. Я узнаю тяжесть его ладоней. Узнаю песок его тяжелых слов. Я узнаю его шепот, – постой. Шепот с мольбой ко мне. Я узнаю замок моих объятий. Я узнаю капкан его тела. Мои отворённые губы, его огонь. Я узнаю меня, меня, меня.

Принц Ямато вышел на террасу. Был дождь, кусты отряхивались каплями. Ямато увидел узкую лисью спину. Черная, она блестела холодной влагой. Спустился с помоста, подозвал лису. Она побежала к деревьям – вдаль.

Ямато ещё оглянулся – на окно.

Дома оставался свет, лиса гавкнула.

И Ямато направился за ней.

Лиса быстро скрылась между деревьев. Лес сомкнул толстые деревянные зубы. Кимоно намокло, отяжелело, стало чёрным. Но принц Ямато Такэру шёл.

Беззвучно висели ветви и лианы. Он сдвигал их, сдвигая сумерки. Он чувствовал – расстояние между ним и лисой всё то же – как, когда он ступил с террасы на землю. Он посмотрел вниз – босой, грязный. Но телу холодно не было. Тихо; где-то сбоку юркнула мышь. Тихо; золотом блеснул глаз филина. Тихо; царапнул по коже шиповник. Принц Ямато сделал ещё шаг. Вышел к дубу, старому, спящему. Поднявшемуся над землёй на корнях. Раскинутые корни – тёмные и мокрые.

Рядом с дубом стояла девушка. Тень толстых ветвей закрывала лицо. Ямато подошел ближе; расстояние исчезло. Он увидел её глаза, чёрные. Тихо; девушка смотрела на него. Открыл рот, спросить кто она. Но Миядзу взяла его ладонь. И вместо вопроса он простонал.

Она вошла в пространство из корней, черноты, земли, весенних капель и прелой листвы – здесь было тепло. Она поднялась на цыпочки. Она прижалась носом к его шее. Она назвала свое имя – Миядзу. Ямато вдыхал её влажный аромат, касался её щекой. Он наклонился к ней, раскрыл её губы своими, острый язычок Миядзу мягко коснулся языка Ямато. Принц снял кимоно и постелил на землю, они опустились.

Она держала тонкими пальчиками его плечи, она держала его волосы, она держала его бёдра, она держала его – он уходил в неё.

Ночью похолодало, пошёл мокрый снег. Ямато вынул руку из черноты. Поднял желтый стебелёк, примятый снегом.

Ямато надел кимоно и вышел. Миядзу вышла следом, голая; отвернулась. Шагнула в пустое горло леса.

Иву касались острия листьев пруда. Не мог зайти в дом. Сел на камень у воды. Мелко дрожал от бессонного холода. Чёрный лес на склоне горы. Бледно-серое небо над горой. Вспомнил тряпичную куклу у двери. Кто-то забыл её, намокла, потемнела. Хватит глаз заглянуть в лес? Заглянуть, что в нём произойдёт. Снег, согнувший ночью ветку, подтаивал. Капля повисла на чистой ветке. Когда снег сорвался, ветка качнулась. Капля не шелохнулась, осталась висеть. Встал – увидеть отражение в капле. Но Ямато ничего не увидел.

– Наверное, слишком близко, – решил он. – Тоска кипит, как овечье сало.

И Ямато вошел в дом. Поднял мокрую куклу у порога. Положил к углям, задвинул окно. Луна светила сломанной костью бога.

Ямато напоследок втянул матовый воздух. Влажный запах Миядзу из леса. Ночь была лунной, – она уходила. Звёзды близко приткнулись к Земле. Деревья нежились, почёсывая макушками небо. Шевелили его, создавали тёплый ветер.

Ото Татибана спала; платье наизнанку. Затушил оставленную для него свечу. Тьма сразу проглотила всю комнату. Все яркие вещи – он увидел. Они днём были в комнате. Проглотила дым, изгибающийся будто дурачок. Его выступления так любит отец.

Между ними лежал воздух дома. Касался кожей её – через воздух. Лежала на боку, задержав дыханье. Ото Татибана была тише темноты. Ширма: чёрная сосна, пела кукушка. Принц Ямато повернулся, скривил губы. Вздохнул, ему не понравился сон.

Утром принцесса вышла из дома. Открыла двери из морёной сосны. Вдали скрипели стволы высоких деревьев. Коротко пожив, устали, потухли звёздочки. Лёгкий сиреневый свет был повсюду. Он исходил из деревьев, мха. Исходил – видела – из всего неподвижного. Заколдованное всё светом – ненадолго замерло. Пустое ласточкино гнездо под кровлей. Капли не попадали в него. Капли попадали на осиные гнёзда. И в гнёздах успокоилась работа.

На ветвях сосны лежал снег. Снег умирал – рыхлый и мягкий. Спал, круглая капля на лбу.

Задела снег пальцем – его обожгло.

* * * *

Весна – мягкая, нежная – стала гневной. Не заметила, как это случилось. Она всюду видела своё отражение. Её лицо вытягивалось в скорби. Муж смотрел над её ухом. Испытывала какой-то странный сладкий восторг. Может из-за императора; выронил палочки. Он озабочен неправедным восстанием айнов. Отправлял сына с новым заданием. Тёмные круги; усмиришь непокорный народец? Ямато рассказывал про этих – айну. Дикое миролюбивое племя на севере. Небольшое; видимо, кто-то воспользовался ими. Злые, направленные против императора побуждения. Совсем мало ест; пресный рис. Прохладный пол дома; прозрачная тишина. Мерзла между половиц упавшая иголка. Не притронулся к рыбе; смотрит. Говорил, что они поклоняются медведю. Косолапый бог ярости и силы. А кто ещё кроме медведя? Ещё есть филин; отпил чай. Есть в числе богов лиса? Увидела высокую скулу в чашке. Ямато рассмеялся и – потом – ответил. Ничего такого он не слышал.

Она сходила к повару Яхаре. Занят подсчётом запасов к походу. Чей-то зубастый смех, чей-то окрик. Задала и ему этот вопрос. Ты ведь, Яхара, оттуда родом? Ведь знаешь про северные племена? Лиса божество у этих людей? Повар Яхара захохотал как Ямато. Будто ему нужно было рассмеяться. Малыш, который накапризничал и боится. Смех показывает, – всё в порядке. Взрослый не сердится; вазу склеим. Она смотрела на длинное лицо. Ещё больше вытягивается пока смеётся. Нет, нет, принцесса, – сказало лицо. Подтянул мешок, две длинные мышцы. Сверху и снизу длинного плеча. Надулись, подписывая мешок; лицо отвернулось. Переложил к другим подписанным мешкам. Они не считают лис богами. Скорее злыми сущностями; лицо развернулось. Эти сущности только мешают жить. И, вот, приготовить вам, – показал. Крестьяне сегодня принесли нешлифованный рис.

Она сходила к разведчику Изаме. Возможно ли, – она спросила сразу. – Лиса айнов проникла к нам. Шпионит среди нас, скрытая хитростью. Хочет погубить нас в походе. Нет, принцесса, ответил самурай Изаму. Глядел ей на мочку уха. Я всё держу под контролем. Хорошо, похвалила его Ото Татибана.

Подходила к воде, ждала поход. Жарко молилась в храме Амайи. Разглаживала лоб, стирала загар рук. Прикладывала ладони к бьющейся груди. Вспоминала лицо принца Ямато Такэру. Она хотела, чтобы они плыли. Он строго выкрикивал приказы команде. И чтобы она – принцесса – рядом. Он страстный – мой Ямато Такэру. Нет равнодушной свиньи, изгаженной грязью. И свинья не сожрёт его. Тётя Амайя поворачивалась к ней. Вы вместе исчезните в бездне. Тётя Амайя оборачивалась к прислуге. Просила оставить её в покое. От воды дуло противной прохладой. Она прятала руки в рукавах. Обхватывала одной другую, схватывала пальцы. Грела их друг о друга. Злилась, что они такие грубые. Ей не хотелось идти домой. Она знала, Ямато будет раздражён. Донесли её расспросы про шпионку. Всегда боялась за раздраженного Ямато. Ей казалось, ему невыносимо больно. Душа его, как лицо, каменеет. Весь грязнет в чужом проступке. Видела, – он пропадает из мира. Ото Татибана задумывалась о трупе. О постепенном его отовсюду исчезании. Разрушается кожа, мышцы, затем кости. Остаются только ногти и волосы. Ногти и волосы остаются навсегда. Мужчины их коротко обрезают, – усмехнулась. Оставляют как можно меньше следов.

Я не помню его названия. Этого острова с племенем айнов. Отец говорил про дедово название. Только мне, впрочем; мы гуляли. Такого названия – дедова – вообще нет. Отец проплывал в тех местах. Ещё говорила бабушка Таисия, – тогда. Дед забрал её из Хабаровска. Она родом из тех мест. Таисия была настоящей сиротой; война. Настоящая, не как дед, – говорила. Бабушка слышала об этом острове. От парней-китайцев из детдома. Не помню, важно ли это?

Ямато Такэру встречался с Миядзу. Они с жаром прижимались, обнаженные. Пахли собой и друг другом.

Он дожидался, когда расходилась по своим делам его команда, когда засыпала жена – оказалось, она быстро засыпала: переставала ворочаться, замирала и почти не вдыхала и выдыхала воздух, – он дожидался и – весна была холодной, яркой и колючей – выходил: по нескрываемой ничем тропинке, по ставшему видимым пути, которым шёлковой чёрной спиной она увлекла его, мимо колыбели ласточек, мимо ворот, мимо песочной плеши в траве, – над ней часто звенела стрекоза, однажды он видел прозрачное крыло на песке, но это было крыло не той стрекозы, – мимо шуршащей травы с хрюкающим ежом, изогнутым клёном, цветов азалии, горящих костром богов, бледных лепёшек магнолий, чёрных червей, копошащихся в мокрой колоде разваленной старой сосны – лес уже не был чёрным для него, он был – синим, – мимо светло-розовых шариков грибов на стволе осины, ветки, заточенной ножом, которую он всегда переступал; папоротника, – под ним росла шершавая трава и никогда не выпускала из своих игл и тени покорно раздувшуюся росу, брошенной и разорванной фуросики, мимо забытого солнцем толстого и пыльного луча, он выходил к дубу – горбатым стариком вздыбленного на крепких, грубых корнях – с другой стороны, из-за куста ежевики, в ту же минуту, выходила Миядзу: она дула на бумажный фонарик, лёгкий свет прорастал внутри красного пузыря, и он оставался висеть в воздухе, когда Миядзу отпускала его и развязывала пояс Ямато, он снимал её кимоно, они ложились между корней брезгливо вскинувшегося дуба, Ямато чуть касался языком её клитора, поднимал голову и видел широкие зрачки Миядзу, он поднимался к ней, прикусывал резцами соски, она сжимала бёдрами пальцы, вложенные между крохотных лепестков, Ямато зло рычал от когтей, царапающих плечи, переворачивал Миядзу, надвигал её на себя ладонями, схватившими за косточки, и она выгибала длинную узкую спину.

Он не видел её лисой. Только в тот – первый – раз. Когда Миядзу увлекла Ямато Такэру.

Бессонный лес отметил глаза Ямато. Оставил ему свои синие пятна. Они встречались, Ямато ждал похода. Одной ночью дал клятву Миядзу. После похода женится на ней. Она нюхала его жесткие волосы. Нюхала его шею и руки. Она сжимала пальцами его член. Она опускалась ниже, нюхала живот. Она проводила языком по яйцам. Она проводила языком по головке. Она обхватывала его – дрогнувшего – губами. Она пропускала его в себя.

* * * *

Император Кэйко усилил команду Ямато. Присоединил тысячное войско сёгуна Коджи.

Медленные обозы выдвинулись в поход. Ямато в нетерпении проскакивал вперёд. Затем возвращался; войско медленно плелось. Шорох доспехов, растянутый по дороге.

Ящерица блестит тонким пузырём боков. Шелестит под яростной плоскостью камня.

Принц скалил зубы, подстёгивал коня. Снова нёсся к хвосту войска. Он представлял себя широколапым великаном. Сморщить эту колонну безразличных людей. Безразличных – к себе и другим. Вырвать, выбросить, отшвырнуть обратно домой. Этих: человек сто из середины. Идущих с копьями на плечах. Смотрящих на пыльные белые лепестки. Недалеко от дороги раскрылись яблони. Принц Ямато широко раздувал ноздри. Шумно втягивал мягко-кислый вкус. Лоснился черным бок коня Ямато. Отражался в оставленной ночью луже.

Они брели брели брели брели. По трое, реже по двое. С заточенной сталью за поясом. Глядящие – все, все – под ноги. На пятки, на тяжелую пыль.

Грязью оседала на соломенные сандалии.

Ушло четыре дня, наступил пятый. Они вышли к проливу Кадзуса. Сёгун Коджи раздал указания самураям. Удалился в палатку, закрыл вход. Повары варили рис, разделывали рыбу. Воины проверяли оружие, правили клинки. Скребли, отряхивали и штопали одежду. Чистили, латали и подтягивали доспехи. Две или три пары сидели. Принц Ямато быстро прошагал мимо. Поджав ноги, играли в го. Шершаво двигали косточками; молчаливые глаза. Изаму двигал пальцем по бумаге. Чёрно-белая карта, сворачивающиеся края. Яхара дул на пульсирующие угли. Джунучи, широко размахиваясь, колол дрова. Улыбался разлетающимся деревяшкам; не устал. Ото Татибана села с Яхарой. Весеннее солнце обожгло её лицо. Высветлило глаза и истончило ресницы. Она не взглянула на принца. Масаюки подошёл к принцу, поклонился. Сказал, что Хитоси проверяет лодки. Принц Ямато Такэру сжимал кулаки. Не мог никуда деть ярость. Подскочил к воде, пнул её.

– Зачем нам лодки – самураям отца? Мы можем перепрыгнуть этот ручей!

Птица-скелет наклонилась, сложила крылья. Вытянулась вперёд молочно-белой головой. Врезалась в серую воду пролива. Пронеслась, сопротивляемая толщиной густого моря. Донесла слова принца морскому императору. Рюдзин вздрогнул спиной от злости. Поднялся с трона, радуясь исступлению. Оно чернильно поднималось из бёдер. Рядом брезжили в воде столбы. Рюдзин подошёл поочерёдно к каждому. Четыре тёмных вертикальных столба бури. Рюдзин широко и яростно скалился. Провёл ладонью по выбритому скальпу. Обхватил каждый столб, сильно тряхнул.

Сёгун Коджи выстроил войско рядами. Короткий приказ – лагерь оставил след. Чёрные пятна костров, мятая трава. Брошенные сандалии с вылезшей соломой.

Качался корабль, карабкался краб – сорвался.

Войско погрузилось в лодки, отплыли.

Его было видно из каюты. Через открытый проём окна; – покачивался. Он расплывался и стекал вверх. Нет ветра – вернуть его глазам. Не поднимались руки; норы рукавов. Не было недалёкого леса; комнаты. Не было слов – сидела внизу. Двигала вслед за кораблём головой. Верила тишине, короткой дроби чаек.

Сёгун Коджи расположился у носа. Скрестил ноги и обстругивал палочку. Давил мозолью пальца на лезвие. Ронял стружку на кожу моря. Он был могучий и седой. Его шея окаменела от спазма.

Принц Ямато Такэру подошёл справа. Сёгун Коджи поправил пояс, меч. Повернулся корпусом и посмотрел вверх. Стараясь не поднимать головы – посмотрел. Одними глазами и сморщив лоб.

– Хорошая погода, – сказал сёгун Коджи.

– Да, – ответил принц Ямато, качнувшись. – Изаму говорит, такой и останется.

Сёгун Коджи приподнял плечи, отвернулся. Сощурился на горизонт, желтоватая полоска.

– Я надеюсь, ничего не изменится. – Срезал тонкую полоску, ведя ножом. Закруглил конус острия, режа дерево.

– Надеюсь, что изменится много чего. – Ямато спрятал руки за спину.

Сёгун Коджи не всё расслышал. Переспрашивать не стал, опробовал палочку.

– Император ждёт – вы погасите огонь.

– Он говорил с вами? – переспросил.

Принц Ямато сжал рукоять меча.

– Всё, что касается безопасности Империи. – Сёгун Коджи замолчал, отбросил палочку. Снова повернулся корпусом к принцу. Посмотрел на его лицо, отвернулся. – Если это, по мнению императора. – Сёгун Коджи помолчал несколько мгновений. – То, что должно касаться меня. – Сёгун Коджи повернулся, посмотрел глазами. – Император Кэйко доверительно сообщает мне.

– И что вы сами думаете? – Принц Ямато Такэру чувствовал огонь. Огонь поднимался изнутри к щекам.

– Я пожил, – ответил, смотрел вдаль. – И считаю вслед за императором. Ваше решение, принц, будет сложным. Но вы мудро его примете. Оно будет верным для Империи. Но разрешите задать грубый вопрос? Император уже говорил с вами?

– Нет, нет, – задумчиво сказал Ямато. Сделал шаг назад, спрятал руки.

Тихое гладкое море резко поднялось. Швырнуло клочьями рыб и птиц. В самураев, Ямато и сёгуна. Палуба билась кроваво-белыми ошмётками. Четыре широких вихря поднялись вверх. Крутили и отбрасывали острые капли. Швыряли песок, ил и камни. По бортам колотило изорванной рыбой.

Безглазые волны кусали куда попало. Руки самураев, руль и мачту. Вгрызались, откусывали и рассыпались градом.

Мощный ветер протянул перекрученные пальцы. Натягивал паруса вперёд и назад. Мотал корабли и бил досками.

– Режьте все паруса, нас сталкивает! – Принц Ямато выхватил небольшой меч.

Кто-то подлетел размытым чёрным пятном. Воткнул меч в выгнутую ткань. Она треснула и разошлась. Две половины с хлопотом скрутились. Ветер обрушил мачту, разбив борта.

Волна подняла лодку команды принца. И, подняв, толкнула вертикально вниз. Другая волна подхватила зубами сбоку. Встряхнула и обрушила на море.

Из моря вылезли столбы-воронки.

Воронки подходили к острым носам. Наклонялись и ввинчивались на них. Изгибались, легко вертели тяжелыми кораблями. Люди держали себя за выступы.

Одна воронка остановилась, отпустила, выгнулась. Сложила жерло в беззубый рот. Капая пеной выкрикнула мокрые слова.

– Мне нужен принц Ямато Такэру!

Сёгун Коджи схватил рукав принца. Гневно ударил старика по кисти.

– Вот я – принц Ямато Такэру! – Из каюты вышла Ото Татибана. Принцесса была в одежде мужа.

Рука из ветра и воды. Серая – она выдвинулась из воронки. Подняла принцессу, поднесла к жерлу.

– Это он? – спросил Рюдзин птицу. Император был на дне моря. Император глядел в другое жерло.

– Да, – испуганно сказал птица-скелет. Ничего не видел из-за брызг.

Из воронки поднялась вторая рука. Накрыла ладонью принцессу на ладони. И всё провалилось в море. Провалились остальные воронки, шторм стих.

Рюдзин увидел принцессу Ото Татибану.

– Ты – женщина! – взревел морской бог.

– Да, – и я навлекла на себя позор, обманув тебя. Но всё, что сказал мой муж, принц Ямато Такэру, могла сказать и я – принцесса Ото Татибана.

Рюдзин смотрел на Ото Татибану. И она понравилась: опытом скорби. Вырезан на лбу, шее, руках. Смотрел, – идёт морщинами от ноздрей.

– Я принимаю твою жертву, – сказал.

Глава IV

Больница

Я проснулся от звука удара.

Тумбочка соседней кровати, упала книжка. Прошорхнула, ударилась; уличный жаркий шум.

– Августин Яппонский, – грустно сказал старик, хрипнули пружины.

Старик поднялся на локте, посмотрел, – Ты не квокай, а бери мыльно-рыльное и шуруй в ту самую комнату.

Он перегнулся, длинно пошарил рукой. Но книжка лежала, не давалась. Скатился с хрипнувшей пружинами кровати. Залез под кровать, обшарил там. Протянул руку под тумбочку, замерла. Узкая, светились старые коричневые вены. Но книжка всё не давалась. Старик сердито буркнул из глубины, – Ползаю за тобой, как катерпиллер.

Тогда – в палату вошёл обход. Впереди – высокий и тёмный врач. За ним будто бы бежали. Молодые белые халаты будто шли. Молодые халаты жались к женщине. Сухая, отрешённая – во взрослом халате.

Тёмный врач остановился у кровати. Крайняя, слева от двери, затихла. Заговорил, тот скрипнул этой кроватью. Потом опять на неё сел. Снова ей скрипнул, уточнил ответ.

Тёмный врач похлопывал по карману. Видны пружины блокнота, не доставал.

Тёмный врач – к молодым халатам. Что-то тихо и мягко передал. И кровать снова скрипнула, затихла. Из её тишины – тот – спросил, – Можно выписываться?

– Да, да, – голубым голосом сказал тёмный врач, – я же сказал, – уже поворачивался к другой кровати. Она задевала мою круглой спинкой.

С кровати встал тощий парень. Подошла девушка в молодом халате. Сказала тёмному врачу, – поступил вчера. Похлопал по блокноту, оба помолчали. Показала запись в планшете, кивнул.

Молодые халаты шептали про парня. Учащённое сердцебиение, нехватка воздуха, тремор. Страх слепоты, травм пальцев, смерти. Остановка сердца, поверхностный сон, апатия. Утеря желания работать, есть, желания. Жена вызвала скорую и полицию. Сильно бил себя в живот. Объяснял, что живот по-польски жизнь.

Они – шепча – обсудили показания кардиограммы. Глядя на тёмного врача – энцефалограммы. Ультразвукового исследования мозга – шурша халатами. Ритм нормальный, опухолей, патологий нет. Всё умеренно, незначительно, – сказал один.

Я смотрел на высокий потолок. Пытался не впустить их слова. Про ослабленную память, тревожно-депрессивное. Частые вопросы о сыне, апатию. Рассеянность, дыхание, интеллект синусоидален, суицидален…

Посадил бы слизня на потолок. Потолок был глухим, горизонтальные трещины. Слизни – оранжевые, сокращающие мокрые тела. Они никогда не видели его. Посадил бы на потолок – омерзившийся. Чтобы прополз и оставил след. Но я не посадил бы. Не хотел; глухой потолок наверху.

Дед нашарил под тумбочкой книгу. Выполз и лёг на место.

Тёмный врач поговорил с парнем.

Хлопнул карман, перешёл к старику. Наискосок по линолеуму, качнулась палата. Старик отвечал бодро, он улёгся. Тёмный врач показал на тумбочку. На застывший в стакане кисель.

Я лежал у окна, ждал. Молодые халаты подойдут ко мне. Шелестели за решеткой лопасти жалюзи.

– В буфете неудобно есть ложками котлеты, – сказал старик, повращал стакан киселя. – После котлет от всех пахнет мясом и компотом. В туалете – хлоркой.

Тёмный врач перешёл ко мне.

– Как сказал один суфий из страны, воспетой длиннорогим усачём, – бёдрышки не врут, – ещё говорил в спину старик.

– Шесть кубов диазепама для успокоения в мышцу, – вроде шёпота среди молодых халатов.

Жались и жались ко взрослому.

Тёмный врач поздоровался, шелестели лопасти. Поднялся с кровати, тоже поздоровался. Прутья решётки кровати, подушка вдавилась. Выдернул прежде, чем лечь снова.

Всё превратилось в головную боль. Пульсация над бровями, красные слова. От работы пальцев, сжавших ткань. Ноги не захотели держать – совсем. Болел копчик, больно шелестели лопасти.

Девушка перелистнула страницу в планшете. Показала тёмному врачу, посмотрел вниз. Пробегал глазами, смотрел на меня.

Тёмный врач говорил молодым халатам. Безглазый взгляд и тихий голос. Вопросы о наследственности, их вопросы. Царапанье стержня о жёлтую бумагу. Тощий парень пытался вслушаться, понять. Дать соскользнуть в острый психоз.

Пошёл день, день так шёл.

Меня попытались провести – куда-то – тогда. Спинной мозг прорезало розовым морозом. И меня – бледного – тогда – уложили. Скрип – обнимающий, обнимающий, обнимающий, обнимающий.

Из окна запахнуло горячей сосной.

Кто-то сказал, – дисбаланс нейрогормональных структур. Длинные змеи слов; искажали себя. Мне не хотелось подниматься – и. Блевотина солнца переползла с пола. Стены, постоянные спазмы, в коридоре. Там – вздрагивала толстая спина электрика.

Я проваливался, вываливался, стрекотало солнце. Как-то услышал распахивание дверей – стучание. Крик – далеко; подробными словами, крик.

Отец учил кидать плоские камни. Клал на плоскость большой палец. Изогнувшись, кидал, искал следующую плоскость. Камень бежал – ящерица – по реке.