Агент вождя

Ближайшему другу, единомышленнику,

выдающемуся учёному-археологу,

доктору исторических наук

Сергею Евгеньевичу Рассадину

и в его лице всему братскому

белорусскому народу – самому искреннему

и душевному на нашей Земле —

посвящается сей скромный труд.

«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“».

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Бортников С. И., 2017

© ООО «Издательство „Вече“», 2017

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

23 сентября 1938 года по решению всемогущего Политбюро ВКП(б) в структуре НКВД было воссоздано Главное управление государственной безопасности, которое возглавил Лаврентий Павлович Берия – старый большевик, давно снискавший среди соратников славу одного из наиболее жёстких и последовательных руководителей, способных в кратчайшие сроки решать самые сложные и ответственные задачи. В тот же день секретно-шифровальный отдел вернулся в «альма-матер» – теперь под номером «7». А уже через два месяца Берию и вовсе назначили Наркомом внутренних дел. После этого по органам понеслась очередная волна реорганизаций, о которой в советской прессе конечно же ничего не сообщалось. Правда, в интересующем нас подразделении сменился только один начальник. Пока…

Вместо, как оказалось (согласно выводам неназванной комиссии), «не справившегося с работой» Александра Дмитриевича Баламутова был назначен Алексей Иванович Копытцев[1].

В целом же в Стране Советов жизнь шла по ранее намеченным планам. Международное положение неустанно улучшалось, промышленность осваивала новые горизонты, благосостояние населения росло.

Короче, как сказал сам товарищ Сталин, выступивший на «Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц – стахановцев»: «Жить стало лучше. Жить стало веселее! А когда весело живётся, работа спорится!»

О том, что наверху не всё так гладко, народ только догадывался.

Но вслух свои сомнения озвучивать не спешил.

Чревато…

Да и некогда ему по большому счёту без пользы ворочать языком – надо выполнять планы третьей пятилетки, чтобы в скором времени «догнать и перегнать по уровню производства продукции на душу населения развитые капиталистические страны»[2].

Советская Белоруссия старалась ни в чём не отставать от других братских республик.

И ей это успешно удавалось.

Многочисленные трудовые коллективы и их отдельные передовые члены постоянно побеждали во Всесоюзном социалистическом соревновании, а значит, регулярно получали переходящие знамёна, ордена-медали и денежные премии.

Особенно отличились при этом пролетарии из Бобруйска Станкевич и Парфимчик, токарь витебского завода имени Кирова товарищ Лин, представительница той же славной рабочей профессии Галля (да-да, именно с двумя «л»!) Нехайчик с минского завода цепей, фрезеровщик Шибко, работники минского завода имени Октябрьской революции Драгун и Ивашко, о которых тогда трубили все местные (республиканские) и центральные (общесоюзные) средства массовой информации.

А что в то время включало в себя ныне распространённое понятие СМИ?

Конечно же речь шла главным образом, о газетах, коих расплодилось невероятное множество – доступных, массовых с многомиллионными тиражами – и журналах: «Колхозник», «Огонёк», «Крокодил»…

Некоторые из этих названий и ныне на слуху!

Неуклонно возрастал и научно-культурный уровень трудящихся, о повышении которого теперь наряду с белорусскими товарищами заботились и наши главные герои – профессор Фролушкин и его аспирант Ярослав Плечов.

В конце августа 1939 года Фёдор Алексеевич, отгуляв очередной законный отпуск, вернулся из Москвы в Минск и с новыми силами взялся за многогранную просветительскую деятельность, которую профессор проводил и в ставшем родным университете, и в различных подразделениях НКВД, и в различных трудовых коллективах по всем городам и весям советской Белоруссии, где он часто выступал в составах различных лекторско-пропагандистских групп.

География таких поездок значительно расширились после 17 сентября 1939 года, но мы, кажется, немного опередили время…

Глава первая. Минск

Ярослав встретил Фролушкина на Центральном железнодорожном вокзале, недавно гостеприимно распахнувшем все свои двери и ворота после длительной реконструкции.

Плотно прижался к учителю своим, казалось бы, не самым выдающимся (но только с виду!) торсом, и в такой позе несколько минут, ни слова не говоря, они постояли на продуваемом всеми ветрами перроне.

После чего, всё так же молча, Плечов подхватил тяжёлый кожаный чемодан, под завязку набитый личными вещами профессора да гостинцами от Натальи свет Ефимовны (в числе которых главным образом её же домашние снадобья), и под мелким, моросящим, но таким долгожданным дождём, впереди Фёдора Алексеевича вышел на привокзальную площадь, где их поджидал новенький автомобиль-такси необычной и невероятно весёлой жёлто-сине-голубой раскраски (один из трёх, недавно поставленных в Минск прямо с завода) под управлением знакомого водителя по имени Анатолий, ранее уже не раз обслуживавшего Яру в многочисленных поездках по белорусской столице.

Тот издали заметил постоянного клиента и заранее услужливо поднял кверху заднюю – пятую – дверь своей роскошной «тачки».

Плечов высоко занёс поклажу, чтобы опустить её в просторный багажник, и в этот момент на его плечо легла чья-то крепкая рука.

Как выяснилось спустя мгновение – старшего майора Цанавы.

А кто бы ещё позволил себе такое?

– Вы свободны, товарищ таксист! – жёстко рубанул Лаврентий Фомич, обращаясь к опешившему водителю.

Был он в штатском, но речь – отрывистая, чёткая, приказная – не оставляла сомнений в том, что этот человек носит погоны и занимает достаточно высокое положение в обществе.

– Но как же… – неуверенно стал протестовать Анатолий, одновременно надувая густо покрасневшие щёки, однако улыбчивая физиономия Ярослава Ивановича и – особенно – крупная купюра, оказавшаяся в его руке, мгновенно уладили наметившееся недоразумение.

– А вы, товарищи, пройдите со мной, – в своей излюбленной шутливо-ироничной манере продолжал распоряжаться Цанава.

– С огромным удовольствием.

– Да, кстати, оцените и моё новое «корыто»… На прошлой неделе получил. Выходит, ценят в Москве наш нелёгкий труд?

– Шарман! – припомнил некогда любимое изречение, изрядно подзабытое в последнее время, Фёдор Алексеевич, усаживаясь рядом с Ярой на удобное заднее сиденье семиместного советского лимузина ЗИС-101. Кстати, марка машины оказалась точно такой же, как и у ранее поданного таксомотора, но вот её эксклюзивная чёрная окраска свидетельствовала о том, что авто находится в распоряжении «большого человека», скорее всего, – члена правительства.

А это вам не хухры-мухры!

Бодро рванув с места, новорожденное детище славного отечественного автопрома сначала направилось в сторону центра города, но вскоре круто изменило маршрут, свернув на одну из узких второстепенных улиц.

– Куда едем? – заподозрив подвох, нервно поинтересовался Фёдор Алексеевич.

– Как куда? Домой. К Ярославу Ивановичу.

– Сынок, родной, ты наконец-то получил собственную жилплощадь? – наконец догадался профессор.

– Так точно! Хватит мыкаться по чужим квартирам, теперь у нас с Ольгой есть своя. Двухкомнатная.

– А как же я?

– Поживёте пока у нас. Потом посмотрим.

– Как-то некрасиво получается… У меня дома места всё-таки больше. Просторней, уютней, да и к университету наверняка ближе.

– Напрямик отсюда до вашей работы тоже недалеко будет, – успокоил его нарком. – Опять же парк рядом, – он ткнул пальцем в боковое окно, за которым росли несколько длинных рядов молодых тополей и клёнов, разбавленных невысокими хвойными деревцами: то ли ёлочками, то ли сосенками. – Река. Одним словом – есть, где развернуться по полной программе… Или вы того… Прекратили заниматься спортом?

– Нет-нет, что вы? В Москве каждый день бегал. По Садовому Кольцу.

– Сразу за вон той аллейкой – направо, – на всякий случай подсказал Плечов, заметив, что водитель не сбавляет скорости. А пора! Иначе можно не вписаться в крутой поворот…

– Не волнуйся, он знает, – спокойно отреагировал на его опасения Цанава.

ЗИС плавно съехал с шоссе на основательно разбитую грунтовую дорогу, ведущую к одинокой пятиэтажке (подъездные пути всегда были бичом советских новостроек!) и вскоре остановился напротив последнего подъезда.

– Зайдёте, Лаврентий Фомич? – забирая багаж, подмигнул наркому Фролушкин.

– Непременно. Если предложите, конечно, бокал-другой хорошего вина.

– Вина не обещаю. А вот хорошего коньяка – сколько душе угодно!

– Нашего, кавказского?

– Нет. Ихнего. Буржуйского.

– У меня уже слюнки текут…

Малыш крепко спал, и Ольга, не скрывая удовольствия, присоединилась к расположившимся на кухне мужчинам. Там впритык хватало места только для четырёх (и то не самых крупных) особей, но водитель остался в наркомовской машине, и особых неудобств наши герои не ощутили.

Недаром же в русском народе говорят: «В тесноте, да не в обиде!»

А вот остальные помещения оказались достаточно вместительными, просторными, метров по двадцать – двадцать пять, и – что немаловажно – раздельными (большая, между прочим, редкость для тех спартанских времён).

– Одна комната – наша, одна – твоя, отец! Выбирай любую, какая больше нравится! – не теряя времени, предложил Ярослав, проводивший для «дорогих гостей» краткосрочную экскурсию по своим апартаментам, в то время как его супруга крошила на кухне винегрет (на «ты» с Фёдором Алексеевичем он по-прежнему переходил лишь в самых исключительных случаях – сейчас, видимо, таковой настал). – И так будет всегда: мой дом – твой дом!

– Спасибо! Ты самый лучший сын на свете… – Фролушкин поставил свой чемодан у спинки широченной железной кровати, стоявшей посреди комнаты, и начал шарить в нём, пытаясь найти обещанный Цанаве напиток. Наконец нащупал узкое горлышко и, спустя мгновение, вытащил на свет красивую фигурную бутылку. Заодно прихватил и попавшийся под руку бумажный пакет с пирогами.

– Готово! – тем временем донеслось из кухни.

Мужчины выстроились в шеренгу и гуськом потянулись на женский зов по свежевыкрашенному коридору.

– Выпьешь с нами, доченька? – решил не тянуть резину Фёдор Алексеевич.

– Нет, что вы? Я ведь ещё кормлю, – зарделась-засмущалась Фигина.

– Второй год парню… Ты что же, до совершеннолетия его сиськой баловать собралась?

– Время покажет… Ну да ладно, пойду к Шурику, вы и без меня управитесь.

На столе уже стояли три тщательно протёртых абсолютно одинаковых стакана из какого-то подарочного сервиза, купленного молодожёнами сразу по прибытии в Минск. Профессор, не медля, наполнил их практически до краёв и предложил «собутыльникам» выпить за свой долгожданный приезд.

Лаврентий Фомич тщательно отрепетированным движением опрокинул посудину и, ещё не допив до конца, восхищённо взвёл вверх большой палец правой руки, демонстрируя своё отношение к дегустируемому напитку, после чего, игнорируя стоящий возле него в огромной миске овощной салат, накинулся на мясные деликатесы, которых Ольга накромсала целый медный поднос.

Славка напротив – лишь слегка пригубил напиток и принялся паковать за обе щёки винегрет, по которому успел основательно соскучиться.

Фёдор Алексеевич, всегда и во всём предпочитавший золотую середину, решил действовать по-иному. Он выплеснул внутрь себя ровно полстакана и теперь степенно, без лишнего, по его же собственному выражению, ажиотажа, начал поглощать разнообразную закуску, отдавая поочерёдно предпочтение то «пальцем напханной колбасе», то палендвице[3] – и всё это вперемешку с овощами (картошкой, свеклой, фасолью, кислыми огурцами и капустой), входящими в состав популярного русского блюда под французским названием винегрет, а также привезёнными из Москвы домашними пирогами, которые профессор использовал вместо хлеба.

Как вдруг… За стенкой раздался звонкий крик. Недолгий, но требовательный.

– Санька! – улыбнулся счастливый Плечов, ставя на стол недопитый стакан. – Выпейте, товарищи… За его здоровье!

– А ты?

– Я, пожалуй, воздержусь.

– Если так обмывать собственного первенца, – возмущённо пробубнил Цанава, исподтишка наблюдавший за тем, как профессор откупоривает следующую бутылку с броской оригинальной этикеткой, – то он непременно вырастет немощным и хилым… За наследника надо до последней капли!

– Не могу. Давно не тренировался.

– Тот, кто называет себя мужчиной, без предварительной подготовки в любое время дня и ночи обязан дать отпор любому – даже более сильному противнику, выпить грамм сто пятьдесят-двести горячительного напитка, – и удовлетворить самую знойную женщину. Согласен?

– Так точно, товарищ старший майор!

– Что ж, гордись: принимаю тебя в кавказцы.

– Спасибо за доверие…

– За это и выпьем!

– Охотно.

– Только до дна!

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге кухни выросла щуплая фигурка Фигиной с крепким белобрысым бутузом на руках, плотно прижимающимся к маминому телу.

– Теперь моя очередь! – не терпящим возражений тоном заявил Лаврентий Фомич, одновременно жестом наказывая профессору очередной раз наполнить тару. – Тост! Ещё в глубокой древности философы всех мастей пытались выяснить, в чем же заключается смысл нашей земной жизни. Причём некоторые из них не без оснований утверждали, что истина в вине. Если выражаться на латыни: «Ин вино веритас!»

– Не забывайте, дражайший Лаврентий Фомич, у этой фразы есть малоизвестное продолжение…

– Да? И какое?

– «А здоровье – в воде!» – уточнил профессор.

– Возможно, – ничуть не стушевался нарком, продолжая и дальше гнуть свою линию. – Кто из нас не любит собраться с друзьями, чтобы поболтать по душам под рюмочку-другую превосходного грузинского вина? Да и все лучшие идеи зарождаются именно в дружеской беседе под воздействием этого чудотворного напитка! Но есть вещи, которые пьянят больше вина. Женщины… Именно они делают нас настоящими мужчинами. За прекрасных дам, за барышень, за советских тружениц и самую достойную из них, твою, Ярослав Иванович, супругу Ольгу Александровну!

– С удовольствием! – откликнулся Ярослав.

– Прекрасно! Или, как любит выражаться товарищ профессор – шарман, что в переводе с французского означает прелестно, великолепно, если мне, конечно, не изменяет память.

– Разве такому красавцу кто-то может изменить? – подыграла разошедшемуся наркому Фигина. – Тем более, какая-то взбалмошная память.

– Правильно мыслите. Эх, хороша всё-таки зараза!.. Правда, немного отдаёт клопами – однако, терпимо… Может, ещё по единой, как смотрите на такое предложение?

– Не возражаю, – вошёл в раж Фролушкин.

– «Хенесси»… Где вы его берёте?

– Раньше я частенько ездил по заграницам и регулярно контактировал с людьми, знающими толк в добротной выпивке.

– Замечательно… И как много у вас такого добра?

– К сожалению, почти ничего не осталось. Одна-две, может, три бутылки из некогда огромной коллекции.

– Злоупотребляете?

– Нет. Изредка наслаждаюсь. Причём делаю это с огромным удовольствием. Совсем не так, как мой любимый ученик – я имею в виду Ярослава Ивановича.

– И правильно! Выпивка ведь не самоцель, а средство для поднятия тонуса. Питьё должно быть в радость, в кайф – как говорит наша сегодняшняя молодёжь!

– Логично.

– Водка для таких целей абсолютно не подходит. Это напиток для тех, кто хочет напиться – и забыться. Потому и потребляют её залпом, кривясь, морщась, занюхивая рукавом.

– Правильно!

– Я вот что задумал… Чтобы пополнить иссякающие запасы, мы вам непременно выпишем внеочередную долгосрочную командировку за рубеж – во Францию, к примеру, уважаемый Фёдор Алексеевич.

– Двумя руками – «за»!

– Завтра же позвоню своему влиятельному другу, кстати, земляку и тёзке…

– Лаврентию Павловичу? – мгновенно догадался Фролушкин.

– А то кому же… Пусть он поможет определить вас на какой-нибудь международный философский конгресс, а?

– Не возражаю. Только не сейчас. Работы много – как-никак на носу новый учебный год. Вот в январе, на зимних каникулах, в самый раз будет.

– Что ж. Договорились. В январе – так в январе. Давайте ещё по рюмашке – на коня, и я поскакал.

Выпили.

Закусили.

– Спасибо, Лаврентий Фомич, что не побрезговали, проведали нашу дружную семейку, – промокнув салфеткой губы, отвесил вежливый поклон Ярослав. – Заходите в любое время дня и ночи, товарищ старший майор, мы с Оленькой всегда будем искренне вам рады.

– Зайду непременно… А сейчас – пора. «Бывайце здаровы, жывице багата». Так, кажется, утверждается в популярной белорусской песне?

– Ну, почти… – снисходительно согласился Плечов, знавший толк в современной советской музыке.

– Что-то я не могу припомнить такого произведения, – сделала недоумённое лицо его благоверная. – Кто его исполняет?

– Лариса Александровская[4]… Впрочем, недавно эту песню спел твой любимый Утёсов. В переводе Михаила Исаковского…

– А в оригинале, кто автор сих прекрасных слов?

– Белорусский поэт Адам Русак! – с гордым видом сообщил Цанава, и в компании всезнающих философов старавшийся не терять своё лицо.

– А по отчеству? – продолжала допытываться любознательная Ольга.

– Герасимович… Впрочем, рановато ещё его по батюшке величать. Только-только тридцать пять мужику исполнилось.

– А вам сколько лет, если не секрет? – не замедлил поддеть его Плечов. Как это у него не раз уже получалось – в стихотворной форме.

– Нет конечно, – не стал напускать туман нарком. – Какие тут могут быть секреты? Сороковой пошёл.

– Четыре года разницы. Всего-то навсего? А говорите – рановато…

– Тебя забыл спросить, – улыбнулся Цанава.

– Нет, три-четыре десятка лет – это уже не мало, как ни крути, как ни верти, – большая и лучшая половина жизни позади! – не сдавался Ярослав.

– Я погляжу, ты, как Пушкин, уже стихами говорить начал, – пробурчал Лаврентий Второй, как его за глаза называли подчинённые. – Нарком сказал рановато, значит, рановато!

– Уймитесь, детки! Прекратите бессмысленные прения. Вот доживёте до моих седин, тогда и будете дискутировать на столь щепетильную тему! – быстро поставил их обоих на место Фёдор Алексеевич.

Упрямый Яра всё равно раскрыл рот, собираясь «продолжить прения», но его благоверная, не любившая псевдонаучные споры, решила повернуть разговор в совсем другое русло:

– Видишь, родной, как мы с тобой отстали от новаций культурной жизни?

– Нет, не вижу…

– Не ходим ни в театр, ни на концерты, ни в кино. Куда такое годится?

– Так ведь ребёнок у нас, Оленька… Махонький… Потерпи немного.

– Дети ни в коем случае не должны мешать неустанному повышению культурного уровня родителей.

– Совершенно верно! – поспешно принял сторону хозяйки Цанава. – Скоро в Минске состоится очередной отчётный концерт народных исполнителей и творческих коллективов советской Белоруссии, у меня, к счастью, осталось несколько лишних пригласительных билетов. Не побрезгуете?

– Что вы такое говорите, уважаемый Лаврентий Фомич? Всей семьёй непременно посетим это уникальное мероприятие!

– Старика уважить не забудьте! – напомнил о себе Фёдор Алексеевич, вытирая руки небольшим вафельным полотенцем.

– А с Шуриком кто останется? – строго спросила Фигина.

– Понял, всё понял… Вот, значит, ради чего вы меня к себе заманили, – шутливо запричитал профессор. – Нянька бесплатная понадобилась!

– Я дам три пропуска – на всех, а кто кого глядеть будет – вы и сами разберётесь. Пошли, Ярослав Иванович, проведёшь меня к машине…

Пригласительные оказались во внутреннем кармане наркомовского френча. Так что по большому счёту сходить вниз было вовсе не обязательно.

Впрочем, Цанава ещё на лестничной клети отдал билеты своему спутнику и завязал странный, совершенно неожиданный для Плечова, разговор:

– Признавайся, Ярослав Иванович, кто подвозил тебя в «Серебряном призраке»?

– В чём?

– Не делай глупое лицо – оно тебе совершенно не идёт. Отвечай! Быстро! Честно!

Его чёрные глаза не излучали лютой злобы или чрезмерной ненависти, но голос – даже больше, чем обычно – властный, требовательный, зычный, не оставлял сомнений в том, что шуточками на сей раз отделаться не удастся, что, если на самом деле собираешься выйти сухим из воды, следует говорить «правду и только правду».

А делать этого никак нельзя!

Следовательно, придётся снова врать… Причём так, чтобы ложь выглядела, как можно убедительнее.

– Честно говоря, я не могу понять, чего вы хотите от меня добиться, товарищ старший майор? – начал тянуть время Ярослав, лихорадочно пытаясь сформулировать (и обосновать – то есть подкрепить соответствующими аргументами!) хоть какую-то более-менее правдоподобную версию.

– Что за люди подвозили вас в автомобиле иностранного производства?

– Когда?

– Чуть более месяца тому назад?

– Ах, да! Точно. Я приехал на вокзал, чтобы узнать, не изменилось ли расписание движения поездов – Фёдор Алексеевич как раз собирался в отпуск в Москву, а билеты, сами знаете, лучше заказывать заранее…

– Не знаю. У нас с этим никаких проблем нет. Так что обращайся при случае – поможем.

– Да как-то неудобно всякий раз использовать ваше высокое служебное положение.

– Неудобно спать на потолке – одеяло спадает. Что ещё расскажешь?

– Значит, я уже надумал возвращаться обратно, когда меня окликнул водитель этого самого, как вы говорите, «Серебряного призрака»…

– С какой целью?

– Спросил, как проехать на площадь Свободы… Пардон, уточняю, он сказал «пляц Воли»[5]…

– Поляк?

– Не думаю… Скорее – наш человек. Белорусских, если можно так сказать, кровей. Но, как мне кажется, он давно не был на родине.

– Продолжай!

– Слушаюсь!.. Второй, тот, что сидел сзади, держал в руках подробную карту города, на которой хорошо был виден интересующий их объект.

– То есть они намеревались попасть в правительственный квартал?

– Я бы не ставил вопрос таким образом…

– Почему?

– Как ни странно, наше правительство их совершенно не волновало.

– Интересно, как ты пришёл к такому выводу?

– Так ведь они сами сказали, что приехали из Москвы, чтобы собственными глазами увидеть легендарный костёл иезуитов.

– Это что ещё за хрень?

– Архикафедральный собор Святого Имени Пресвятой Девы Марии…

– У нас даже таковой имеется?

– Да. Причём – в самом центре Минска.

– И зачем он им дался?

– Для изучения и дальнейшего научного описания. С целью включения этого шедевра архитектуры в списки некоего культурного наследия – так, во всяком случае, они объяснили мне свой интерес к нашему собору.

– А… Выходит, эти двое – ваши коллеги-учёные?

– Так точно. Религиоведы.

– Они и вправду на них похожи?

– Как вам сказать…

– Честно!

– Вам должно быть известно, что сегодня потомственных интеллигентов даже в нашей научной среде днём с огнём не найти. Сплошь и рядом – лица исключительно пролетарского происхождения. Или потомственные землепашцы.

– Разве это плохо?

– Хорошо. Только и ошибиться нынче немудрено.

– Ясно. Описать их можешь?

– Да. Тот, что за рулём, – приблизительно одного возраста со мной, – скуластый, с умными проницательными глазами. Второй – постарше и попроще будет… Лоб уже, плечи шире. Вот если б их поменять местами – вышла б картина маслом.

– Поясни.

– Водитель, хоть и моложе выглядит, с виду больше напоминает научного руководителя какого-то ответственного и важного научного проекта… А его товарищ, напротив, – вылитый трудяга с агитационного плаката первых пятилеток.

– Дальше что?

– Дальше? Я напросился в попутчики, мол, мне тоже в ту сторону… Они не возражали.

– Ты ничего не упустил?

– Нет. Да, кстати, я даже запомнил номер машины.

– Диктуй!

– Семьдесят три ноль два…

– А буквы?

– Буквы? Кажись, «АА»…

– Кажись или точно?

– Точно – две «а». Семьдесят три ноль два. На чёрном фоне.

– Такого номера не существует в природе – мы проверили. Как ты объяснишь такой феномен?

– Не знаю, – удивлённо пожал плечами Ярослав. – Я в этом не смыслю…

– Ладно… Считай, что нарком тебе поверил. Если вдруг встретишь случайно кого-нибудь из этих ребят, сразу звони мне в наркомат по прямому телефону.