Секретный сотрудник

© Бортников С. И., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

ОТ АВТОРА

Дорогие друзья!

Те из вас, кто уже знаком с моими предыдущими произведениями, где выдуманные события тесно переплетаются с реальностью, непременно попытаются установить, кто же на самом деле скрывается за личностями главных героев…

Но на этот раз я решил немного отступить от своих творческих принципов…

Ярослав Плечов – персонаж, от начала до конца выдуманный автором. А профессор Фролушкин – образ собирательный. В нём есть что-то от моих кумиров – философа Алексея Фёдоровича Лосева и писателя Григория Петровича Климова (поэтому вам покажутся знакомыми некоторые суждения), но не более того…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАНОВЛЕНИЕ

Ярослав явился на Лубянку не просто так (впрочем, из праздного любопытства в это мрачное заведение давно никто ходит).

Вчера на открытой лекции в недавно «отпочковавшемся» от МГУ Московском институте философии, литературы и истории (МИФЛИ), где он имел честь обучаться по направлению командования Рабоче-крестьянского красного флота, профессор Фролушкин фактически разнёс в пух и прах «Краткий курс по истории ВКП(б)», точнее, его основополагающую четвёртую главу «О диалектическом и историческом материализме», написанную, как поговаривают, лично товарищем Сталиным.

Нет конечно же доносить на своего преподавателя не очень прилично, но и оставлять без внимания столь вопиющий факт очернительства советской действительности свежеиспечённый член партии большевиков попросту не имел права…

Электрический свет в просторном коридоре был слишком слаб и тускл. Поэтому ранний посетитель, страдавший начальной формой близорукости, едва не врезался в долговязого парня в новенькой униформе, замешкавшегося у двери одного из кабинетов.

Серьёзного столкновения, к счастью, удалось избежать – он только задел слегка потрёпанный кожаный портфель, впрочем, так и не выпавший из тощих длинных рук, после чего не замедлил принести незнакомцу свои искренние извинения…

В ответ ожидал чего угодно: от матов до тумаков, однако служивый неожиданно полез целоваться:

– Тёзка, родной, какими судьбами?!

С трудом освободившись от удушающих объятий, студент снял очки, аккуратно протёр платком их стёкла и напялил на прежнее место…

Перед ним стоял бывший голкипер футбольной команды «Моряк» Северной военной флотилии, в которой они вместе играли несколько лет.

Между прочим, тогда их часто путали: первый номер – вратарь Пчелов, второй – защитник Плечов или, может, наоборот? Да ещё оба Славики!

– Ты что здесь делаешь? – еле смог выдавить перепуганный очкарик.

– Работаю! То есть служу…

– Кем, если не секрет?

– Оперуполномоченным спецотдела… Тьфу ты чёрт, девятого отдела ГУГБ НКВД СССР1 – никак не могу привыкнуть, только вчера нас в очередной раз переименовали и пронумеровали… Так что – разрешите представиться… Лейтенант госбезопасности Пчелов Вячеслав Васильевич, – сухим, казённым слогом отрапортовал офицер и напоследок привычно полюбопытствовал: – А вы, какими судьбами, дорогой товарищ?

– Дело есть! Между прочим, особой государственной важности…

– Мы другими и не занимаемся! Так что ты того… погодь немного, я только отдам начальнику отчёт и буду свободен, словно птица в полёте… Закроемся у меня в кабинете, посидим, поболтаем, вспомним, так сказать, славную флотскую молодость!

– Слушаюсь, товарищ лейтенант!

Пчелов и вправду долго не задержался.

Ровно через пять минут, пятясь, он покинул кабинет своего непосредственного начальника… Потный, с раскрасневшимся лицом и уже без портфеля.

– Эх… Засадил мне Глеб Иванович клизму по самое горло, – откровенно признался Пчелов ожидавшему в коридоре товарищу. – Что ж, сам виноват: запорол «косяк», теперь вынужден расхлёбывать по гроб жизни…

Ярослав не ответил ничего. Просто промолчал.

Время такое. Много будешь знать – скоро сгинешь.

– Ну и хрен с ним, – продолжал его бывший сослуживец. – Давай ко мне, угощу тебя хорошим чаем.

– С удовольствием… А то я уже забыл его вкус. Сам понимаешь, то, что подают в нашей студенческой столовой, иначе, как мочой, назвать нельзя…

– Не брюзжи, старина! Светлое будущее не за горами…

– А вот профессор Фролушкин считает…

– Да пошёл он к ядрёной бабушке! Гляди, какие у меня «хоромы» – развернуться, блин, негде… Ты бочком входи, бочком. Посиди немного на моём месте – почувствуй, так сказать, собственной задницей, каково оно – круглосуточно пребывать в чекистской шкуре!

– Спасибо.

– А я пока к шефу сбегаю – за «бульбулятором»…

– За чем?

– Так мы называем электрокипятильник…

– Что?

– Долго объяснять… Принесу – увидишь! – Пчелов махнул рукой на бывшего сослуживца, безнадёжно отставшего от новейших достижений технического прогресса, и вышел прочь.

У всё той же двери с новенькой табличкой «Начальник 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР товарищ Бокий Г.И.», Пчелов остановился, огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, шмыгнул за тяжёлую дверь.

– Можно, товарищ комиссар третьего ранга?

– Ты, как всегда, сначала входишь, а только затем спрашиваешь разрешения… – блеснув из-под высокого чела бездонными коричневыми глазами, обычно не выказывающими никаких эмоций, в шутливо-ироничной, можно сказать, даже издевательской манере бросил поджарый, сухощавый мужчина, отставляя в сторону развёрнутую газету с текстом новой Конституции2. – На самом интересном оторвал!

– О чём вы, Глеб Иванович?

– Об основном законе Страны Советов, текст которого ты обязан был выучить наизусть ещё на прошлой неделе!

– Так я стараюсь… Учу… И днём, и ночью, – неуверенно пробормотал лейтенант.

– Тогда процитируй статью сто двадцать седьмую…

– Ну… В ней… В общем…

– Не в общем, а предельно точно. Строго по тексту!

– Эта статья гарантирует всем советским людям…

– Не гони пургу… Если не помнишь – так и скажи! Без обиняков, прямо…

– …Свободу печати, собраний, митингов, шествий, демонстраций…

– Да… Всё в одну кучу смешал… Это статья десятая. А сто двадцать седьмая…

– Вспомнил… Там идёт речь о неприкосновенности личности…

– Ладно… Повторяю… Для особо одарённых… «Никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора». Понятно?

– Так точно, товарищ комиссар!

– Сиди – и учи. Пока не будешь знать, как «Отче наш» – на глаза мне лучше не попадайся!

– Что вы меня всё время провоцируете, Глеб Иванович? Какой к чёрту «Отче наш»? Я, как и вы, убеждённый атеист!

– Ладно… Не сердись. Я ведь по-доброму тебя журю, можно сказать даже – по-отечески.

– Понял… Разрешите идти?

– Да погоди ты… За чем приходил – помнишь?

– А… Кипятильничек хочу ненадолго одолжить – встретил старого дружка, сослуживца по Северному флоту, не мешало бы чайку сварганить.

– Вон там, возьми… на подоконнике.

– Мы с ним, кстати, точно родные братья.

– С кипятильником?

– Нет, с сослуживцем…

– Чего вдруг?

– Я – Пчелов, а он – Плечов, на флоте нас называли – «два сапога пара».

– И что забыл на Лубянке твой «второй сапог»?

– Похоже, хочет сдать своего профессора… С потрохами. Как же его фамилия?.. То ли Фторушкин, то ли Флорушкин… Что у меня сегодня с башкой – сам не понимаю?!

– Может, Фролушкин… Фёдор Алексеевич?

– Похоже на то!

– Интересно… Меня этот великий деятель давно занимает. Так что будем пить чай втроём, если ты не возражаешь, конечно…

– Милости прошу, товарищ комиссар…

– Ридикюль свой, кстати, забери.

– Что забрать, Глеб Иваныч?

– Портфель, товарищ Рассеянный с улицы Бассейной…3

– Но ведь вы сказали…

– Ридикюль – это дамская сумочка. Такой, чисто бабский, атрибут тебе как нельзя кстати!

– Обижаете, товарищ комиссар!

– Нет, не обижаю… Просто констатирую сей печальный факт.

Наливной трёхлитровый кипятильник знаменитой немецкой фирмы «Элтрон», недавно приобретённый в загранкомандировке одним из сотрудников спецотдела и с тех пор путешествующий по надобности из кабинета в кабинет, был немедленно включен в электрическую сеть.

Вскоре вода в нём начала бурлить, то есть булькать и подниматься кверху.

«Вот почему эту штуку назвали бульбулятором» – наконец-то дошло до Ярослава.

Его тёзка и почти однофамилец уже бросил несколько крупных чаинок в каждую из трёх фарфоровых кружек с оригинальным, истинно русским декором. Осталось только залить их кипятком…

Тем временем усталый, измождённый мужчина лет пятидесяти пяти с живыми проницательными глазами, в сопровождении которого Пчелов только что вернулся в свои, как он говорил, «хоромы», начал странный разговор, больше напоминающий допрос:

– Итак, молодой человек, вы учитесь в МГУ?

– В МИФЛИ… Теперь это отдельное учебное заведение.

– Мечтаете стать философом?

– Так точно!

– Похвально… Похвально, – незнакомец принялся расхаживать по кабинету: два шага вперёд – два назад, больше в тесном помещении сделать не получалось. – Значит, Фёдор Алексеевич опять взялся за старое?

– О чём вы, товарищ…

– Комиссар третьего ранга Бокий. Начальник этого оболтуса и всего девятого отдела.

– О-о-очень приятно, – услышав легендарную фамилию, начал заикаться посетитель. – Студент четвёртого курса Плечов. Ярослав… Иванович…

– Он, кстати, также родом из Белоруссии, как и Фролушкин, – важно надув щёки, поспешил продемонстрировать свою осведомлённость лейтенант.

– Итак, вы утверждаете, что профессор критикует идеи нашего вождя? – никак не отреагировал на реплику подчинённого Глеб Иванович.

– Да! На прошлой лекции он вообще умудрился оплевать «святая святых» – четвёртую главу «Краткого курса по истории ВКП(б)» – ту самую, что больше известна под названием «О диалектическом и историческом материализме»…

– Здесь собрались далеко не дилетанты… Поэтому постарайтесь быть кратким и предельно точным в формулировках, дорогой товарищ. У нас и так хлопот – по горло!

– Понимаю…

– И в чём, по вашему мнению, выразилось его неприятие сталинского учения?

– Во всём!

– Подробней, пожалуйста!

– Профессор имел претензии к каждому предложению, каждой строчке, и я, как член ВКП(б)…

– Перечислите конкретно, по пунктам.

– Пожалуйста… Как учит товарищ Сталин, ссылаясь, между прочим, на «Манифест Коммунистической партии» самого Карла Генриховича Маркса: «Пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединится в класс… и в качестве господствующего класса силой упразднит старые производственные отношения»… А товарищ… господин Фролушкин утверждает, что силой ничего добиться нельзя…

– Да, это серьёзно… Ведь тот же товарищ Маркс в своей работе «Капитал», доказал, что именно «насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым»… Ты записывай, Вячеслав Васильевич, записывай, а не хлопай ушами…

– Слушаюсь! – безучастно проронил лейтенант, лениво водя карандашом по листу бумаги.

– И про чаёк, между прочим, не забывай. Лей, не стесняйся! Кипятку жалеть не надо!

– Сахарок давать?

– А как же!

– Но вы послушайте дальше! – продолжал студент, время от времени похлёбывая ароматный и очень горячий напиток. – Он подверг сомнению даже главный вывод Иосифа Виссарионовича. О том, что в будущем «пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил…»

– Это вы по памяти процитировали?

– Да!

– Похвально… Теперь понимаете, товарищ лейтенант, на каком уровне надо владеть первоисточниками?

– Так точно! – понурил голову Пчелов.

– Так вот, – неугомонно тарахтел его бывший сослуживец. – В ответ на это профессор издевательски заметил, что на объективные законы природы силой влиять невозможно… Что существование общественно-политических формаций, о которых твердит марксистко-ленинское учение, на самом деле чушь, фигня на постном масле, простите за выражение…

– Это опять Фролушкин?

– Ну не я же?

– Эко как его понесло! Впрочем, Фёдор Лексеич и раньше не особо отличался деликатностью… Чего только стоит его тезис о том, что человеческое общество развивается не по указке Маркса – Энгельса, а по велению Господа! Не зря же мы дали ему кличку – Познавший Бога.

– А вы знакомы с ним лично?

– Да… С давних, дореволюционных, между прочим, времён…

– И сколько ещё мы будем терпеть эти буржуазные происки, а, товарищи?

– Недолго! – Бокий врезал кулаком по поверхности стола, так, что его нетронутая чашка подпрыгнула и выплеснула часть своего содержимого наружу. – Вставай… Пойдём к Николаю Ивановичу – расскажешь с самого начала свою историю! А ты, Славка, останься… Учи матчасть – проверю!

Тщедушный человечек с маленькой головой, над которой возвышалась высокая копна зачёсанных назад непослушных густых волос, призванная хоть немного сгладить шокирующее впечатление, непременно производимое на посетителей его чрезвычайно низким ростом, казался муравьём на фоне широченной и высоченной спинки дореволюционного буржуазного кресла с лакированными подлокотниками, от которых он и не думал отрывать свои короткие, но пухленькие ручонки.

Блеклые, серые, постоянно бегающие глазки с лёгкой, едва заметной, изумрудинкой, глядели на вошедших совершенно безучастно, как на тараканов, которых в любой момент можно прихлопнуть.

– Это – товарищ Плечов Ярослав Иванович, – поспешил представить своего молодого спутника Бокий. – Член ВКП(б), бывший краснофлотец, а ныне студент Московского института философии, литературы и истории.

– Здравия желаю! – ни к селу ни к городу брякнул Слава, при этом зачем-то кивнув подбородком.

Впрочем, хозяин апартаментов всё равно не обратил на него внимания и обратился исключительно к коллеге-чекисту:

– Чего он хочет?

– Жалуется на своего преподавателя… «Познавшего Бога»… Помните, я вам как-то уже докладывал?

– На Фролушкина?

– Так точно.

– Вот и отведи его в секретно-политический отдел. Пусть даст показания! А то сразу к наркому… Ты его ещё б в Кремль приволок!

– У меня возникла идея использовать Плечова в качестве личного агента!

– И на хрен он тебе дался?

– Здесь есть один нюанс…

– Говори!

– Товарищ студент, выйдите ненадолго, я вас позову, если понадобитесь…

– Есть!

Ярослав лихо развернулся через левое плечо, как его учили на Красном флоте, и чуть ли не строевым шагом рванул прочь из кабинета.

– Дело в том, что они с профессором Фролушкиным – земляки. Белорусы, – оставшись наедине с наркомом, заговорщически сообщил Глеб Иванович.

– Какое отношение это имеет к делу? – Ежов встал (точнее – спрыгнул) с высокого кресла и снизу вверх брезгливо уставился в карие глаза товарища Бокия, уже начинавшего его раздражать.

– Самое что ни на есть непосредственное, – ухмыльнулся тот. – Как я вам докладывал, Фёдор Алексеевич лучше других знает историю Несвижского замка… Или вы решили прекратить поиск золотых апостолов?

– Нет-нет, что ты… Это одна из главнейших задач твоего отдела!

– Вот поэтому я и хочу сделать из этого студента секретного сотрудника, нашего с вами личного агента у тела дражайшего Фёдора Лексеича… Думаю, как земляки да ещё коллеги-философы, они быстро найдут общий язык…

– Ладно. Оформляй.

Плечов словно прилип к холодной стене напротив двери кабинета, из которого он вышел несколько мгновений тому назад. Ибо только сейчас заметил, что на ней написано: «Народный комиссар внутренних дел товарищ Ежов Николай Иванович».

«Мать честная, как высоко меня занесло! Ох, и больно же придётся падать, если что-то пойдёт не так…»

Бокий вернулся только четверть часа спустя.

– Пошли! – бросил небрежно и поплыл по длинному коридору в направлении своего кабинета, не оглядываясь и не следя за тем, выполняет тот, кому предназначалась команда, её или нет.

Куда он теперь денется?

Уже не спрыгнуть, не отвертеться…

Выбора не осталось.

Ярослав быстро «подмахнул» все необходимые бумаги и преданно уставился в глаза своего будущего куратора.

– С этой секунды будешь состоять на связи лично у меня, – подвёл черту тот. – И чтоб ни одна собака не узнала о твоей тайной миссии. Ни мать, ни отец, ни братья-сёстры, ни жена, ни друзья, в том числе, Пчелов… Всё ясно?

– Так точно! Эх, как всё-таки славно, что я сирота!

– Круглый?

– Круглее не бывает! – расцвёл добродушной улыбкой Ярослав, впервые в жизни радуясь своему абсолютному одиночеству. – И супруги у меня нет и даже невесты! Только девушка, которая пока никак не реагирует на мои ухаживания.

– Это несомненный плюс для службы в нашей конторе, – по-отечески потрепал его давно не чёсанную рыжую шевелюру Глеб Иванович. – Вот возьми, на первое время хватит, – он достал из открытого сейфа пачку новеньких рублей, переполовинил её и вложил часть хрустящих купюр в руки оторопевшего студента. – Да… И распишись, вот здесь, пожалуйста!

Плечов оставил размашистый автограф внизу листа бумаги, – там, где чьей-то рукой цифрами и прописью загодя была выведена довольно внушительная по тем временам сумма, и только затем бережно упаковал денежки во внутренний карман куцего пальтишко, которое он так и не удосужился снять.

– Когда следующая встреча? – полюбопытствовал деловито, мысленно прикидывая грядущие прибыли.

– Завтра в десять утра. В Тайницком саду…

– В режимной зоне?

– Да. Подальше от посторонних глаз!

– Как же я туда попаду?

– Легко, – в очередной раз выдавив любимое словцо, Бокий запустил руку в выдвижной ящик стола и достал оттуда обычную открытку с видом Кремля. Поставил на её обороте дату: 27.12.1936, время 10.00–12.00 и шлёпнул печать. – Вот твой пропуск. Вход со стороны Ивановской площади? Всё ясно?

– Так точно, товарищ комиссар!

Плечов уже толкнул тяжёлую дверь и ступил одной ногой на заснеженную улицу, впуская потоки холодного воздуха в просторное фойе, в котором и без того дрожал от стужи дежурный офицер в летней униформе, когда услышал сзади окрик:

– Постой!

Это его бывший сослуживец на всех парах летел вниз по центральной лестнице, пытаясь на ходу надеть длинное пальто с каракулевым воротником. Догнал, обнял за плечи…

– Ну что, идёшь к нам на службу? – между делом поинтересовался, следуя за товарищем в сторону Сретенских ворот.

– Нет, конечно… Мне ведь ещё надо закончить институт.

– Странно… А я думал, что Глеб Иванович непременно предложит тебе…

– Предлагал, но я отказался.

– Зря, тёзка… Зря… Отказываться в нашем ведомстве не принято!

– Понял. Приму к сведению!

– Ты куда сейчас?

– Домой. То есть в общагу.

– Мне тоже в ту сторону.

– Ещё признайся, что тебе известно, где она находится!

– Конечно, брат… Я, по долгу службы, и не такие подробности обязан знать. Ладно, садись – после разберёмся! – он чуть ли не силой затолкал оторопевшего студента на заднее сиденье основательно покрытой инеем новенькой «эмки»4, одиноко мёрзнувшей на недавно организованной стоянке такси.

– Вам куда? – поворачивая к пассажирам холёное, гладко выбритое лицо, услужливо поинтересовался немолодой водитель. – А это вы, Вячеслав Васильевич…

– Я, Паша. Трогай!

– Да мне, в общем-то, недалеко, – неуверенно запротестовал начинающий философ, но быстро набрался важности и, придав голосу немного несвойственного ему металла, громко распорядился: – Давай для начала – на Большой Трубецкой5, а дальше – будет видно.

– Слушаюсь!

Машина фыркнула и плавно тронулась с места. Одновременно затрещал-защёлкал таксометр…

– Ух ты, – прямо в ухо старому товарищу восхищённо прокричал Плечов, с интересом созерцавший быстро меняющиеся, словно пляшущие, цифры – такого чуда, равно как и кипятильника, ему доселе видеть не приходилось. – Надеюсь, ты не очень разоришься?

– Нет, конечно… Недавно нам значительно повысили денежное содержание… Эх, зря ты не согласился…

– Не всё потеряно, дружище… Может, я ещё передумаю?

– Вон там – наше общежитие, – ткнул палец в основательно разукрашенное морозом боковое окно Плечов. – Только до него мы сейчас не доберёмся…

– Это почему же? – насупил густые брови Пчелов.

– Ещё месяц тому назад власть закрыла мост для автомобильного транспорта. Как бы на плановый ремонт… И с тех пор тут никто ничего не делает. Так что придётся ехать в обход!

– Пешком будет проще, быстрее и, что немаловажно, – гораздо дешевле, – добродушно заключил водитель, глуша двигатель и одновременно выключая так понравившийся студенту счётчик. – Вас ждать, Вячеслав Васильевич?

– Нет, Паша, езжай! – лейтенант по-барски швырнул на остававшееся всё время свободным переднее пассажирское сиденье крупную новенькую купюру и привычно добавил: – Сдачи не надо!

– Спасибо! – растроганно пробормотал шофёр, торопливо запихивая банкноту в нагрудный карман по покрою напоминающей гимнастёрку рубахи из грубой фланелевой ткани, поверх которой он для проформы накинул лёгкий демисезонный плащ – в салоне, несмотря на лютую зиму, было уютно и тепло.

– А что, разве сегодня в вашем институте выходной? – «забросил наживку» Пчелов, первым ступая на мост, движение пешеходов по которому власть решила не ограничивать.

– Нет… Просто суббота, короткий день, и я решил немного сачкануть.

– Может, тебе, того, лучше повестку на всякий случай выписать?

– Зачем? Руководство факультета не возражало! Более того, староста группы лично предложил мне взять отгул…

– С какой стати?

– Новый год на носу…

– Ну и что?

– А кто лучше меня может написать праздничный сценарий? Чтоб и Снегурочка, и Дед Мороз… Волк, Заяц, Лиса, Звездочёт, Снежинки и даже украинка с украинцем в своих национальных костюмах…

– А эти-то, эти-то каким боком?

– Видимо, как прародители нашей славной русской цивилизации.

– Блин, полное сумасшествие… Неужто и ёлка будет? С игрушками?

– А как же… Положено – второй год подряд…6

– Ей-богу, не по душе мне эта мелкобуржуазная возня. – Лейтенант скривил рот в презрительной ухмылке и тут же затянул популярную песню, стараясь подражать сладостному детскому голосочку, что, впрочем, вышло у него вполне естественно и чисто:

– Круто! – захлопал в ладоши Плечов, поражённый «выдающимися» способностями чекиста.

– Тьфу… Конченое мещанство! – обратился к привычной лексике Вячеслав.

– Зря ты так… Новый год идёт! Что может быть прекрасней?! – удивлённо пожал плечами впечатлительный студент.

– Ничего против Нового года я не имею. Просто не хочу, чтобы гнилые старорежимные традиции перестраивали на новый лад, подменяя ими истинные советские ценности!

– Нельзя так, Слава…

– Как?

– Я тоже двумя руками за нашу родную рабоче-крестьянскую власть… Однако полное отрицание всего того доброго, хорошего, что было в России на протяжении последних сотен, нет, тысяч лет, считаю неправильным, вредным и даже аморальным!

– Ишь как запел… Выходит, ты не согласен с утверждениями авторов «Интернационала»?

– Это почему же?

– А как же тогда: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим»…

– Ну…

– И не нукай… Отстаивая старые традиции, ты уподобляешься тем лжеучёным, которые настойчиво хотят вернуть нас в прошлое… Как тот же Фролушкин, мнящий из себя великого философа, у которого на всё есть свой собственный ответ, практически всегда отличный от мнения рабоче-крестьянского большинства! Ещё скажи, что тебе по нраву такое поведение!

– Ну что ты несёшь? Разве так можно?

– Можно, дорогой мой друг, можно… Посему как мне лично гораздо ближе следующее утверждение. – Пчелов закатил под лоб раскосые глаза и бойко, без единой заминки, продекламировал:

– Это ты сам написал?

– Нет, Валентин Иванович Горянский, настоящая фамилия которого – Иванов. Ещё в 1919 году…

– Что-то я не припомню такого поэта…

– Он эмигрировал. Сначала – в Югославию8, а потом и вовсе – в Париж.