Сделка с герцогом

Valerie Bowman

THE DUKE DEAL

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения Taryn Fagerness Agency и Synopsis Literary Agency.

© June Third Enterprises, LLC, 2023

© Перевод. Н. Холмогорова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Несравненной Джудит Макнот, чьи книги подарили мне бесчисленные часы наслаждения

Эссекс, декабрь 1814 года.

Поместье герцога Эджфилда

– Твой дед умирает.

Эти слова словно ножом пронзили Веронику Синклер. Она молча смотрела на свою мать, что принесла горестную весть. Глаза у бедной женщины покраснели: похоже, она несколько ночей не спала. Кажется, еще больше похудела и осунулась? Бедная она бедная – как ей, должно быть, сейчас тяжело!

Вероника судорожно вздохнула. Необходимо преодолеть сердечную боль и быть сильной: сейчас она нужна матери.

– Что говорят доктора? Сколько ему осталось?

Леди Холден хоть и держалась твердо, глаза ее были наполнены страданием. Похоже, душевные силы ее были на исходе. И неудивительно: как поверить, что ее отец, герцог Холден, всегда такой энергичный и полный жизни, сейчас на краю могилы?

– Совсем мало, – наконец выдавила женщина еле слышно. – Молю Бога, чтобы дожил до Рождества в Уитморе.

Тяжело сглотнув, Вероника кивнула. Дедушка всегда так любил рождественские праздники и в последние годы почти не выезжал из Уитмора, где поселился вместе с женой и дочерью.

Дед Вероники – герцог, мать – маркиза. Совсем юной – девятнадцати лет – она вышла замуж за отца Вероники, маркиза Уитмора. У них родились четверо детей, а затем, семь лет назад, отец скончался. Вероника, старшая из трех сестер, вышла за герцога Эджфилда. Она не стремилась под венец: ей хотелось подождать, присмотреться и найти себе самую лучшую пару – того, союз с кем принесет ей истинную любовь, станет долговечным и счастливым, как супружество ее дедушки и бабушки. По счастью, мама не возражала – ей тоже не хотелось, чтобы дочь повторила ее ошибку. И не ее вина, что, в конце концов, Вероника приняла неверное решение.

Вероника вышла замуж в двадцать два года, полагая, что стала уже взрослой и самостоятельной во всех отношениях. Можно ли было предвидеть, что один неверный шаг разрушит ее жизнь?..

Вероника покачала головой. Что толку ворошить прошлое? Взгляд ее вернулся к скорбному лицу матери. Бедная дорогая мама проделала такой путь – из Уитмора в Кенте до самого Эссекса, – чтобы лично сообщить дочери печальную весть. Из этого было ясно, что дело серьезное, куда серьезнее, чем раньше, когда у дедушки случались проблемы со здоровьем. Ему восемьдесят шесть, и несколько месяцев назад у него был сердечный приступ. С тех пор вся семья тревожилась о нем. В конце концов, дедушка не будет жить вечно, как бы всем этого ни хотелось. Но слишком тяжело знать, что, даже если он проживет еще неделю, это будет его последний праздник: последнее Рождество в Уитморе.

Вероника стиснула зубы, пытаясь справиться со слезами. Мама не плачет – значит, и она не будет, чтобы не усугублять ее переживания. Нет, она должна быть сильной и не выказывать своих чувств. Чему-чему, а этому она за последние два года научилась в совершенстве.

– Как приняли это известие Элизабет и Джессика? – спросила она наконец.

Младшие сестры Вероники, близняшки, жили вместе с матерью.

Леди Холден склонила голову.

– Элизабет – стоически, Джессика очень переживает. Как всегда.

Тень улыбки коснулась губ Вероники. Как знакомо! С виду похожие как две капли воды, по характерам близняшки были полной противоположностью друг другу. В октябре им исполнилось по восемнадцать, и весной они готовились впервые выйти в свет. Элизабет страшится этого как чумы, а Джессика не может дождаться, когда же наконец поедет на свой первый бал.

– А бабушка? – осмелилась спросить Вероника.

Страшно было даже подумать о том, как ее дорогая восьмидесятилетняя бабушка переживает весть о скорой кончине мужа, с которым шла по жизни рука об руку более шестидесяти лет.

– Ничего, держится, – со вздохом ответила мать.

Вероника глубоко вздохнула и опустила невидящий взгляд на свои руки, сложенные на коленях.

– Что ж, завтра я вернусь с тобой в Уитмор и постараюсь устроить дедушке лучшее в жизни Рождество! – на этих словах она попыталась храбро улыбнуться, хоть и догадывалась, что выражение ее лица сейчас далеко от веселья.

– Я не еду в поместье, – выпрямившись, сообщила мать. – По крайней мере, не сразу.

Вероника склонила голову набок и нахмурилась:

– Ты куда-то поедешь?

– Завтра утром отправлюсь в Лондон, чтобы забрать оттуда Джастина.

Вероника нахмурилась еще сильнее. Ее старший брат Джастин, маркиз и холостяк вел разгульную жизнь: большую часть года проводил в своем лондонском особняке, спал до полудня, а ночами развлекался во всевозможных клубах и игорных заведениях. За последние два года Вероника и брат едва обменялись парой слов. И на то была очень серьезная причина.

– Ах да, Джастин, – сухо отозвалась Вероника.

– Твой брат имеет право знать, насколько болен ваш дед, – ровным голосом сообщила мать.

– Разумеется, – согласилась Вероника, устыдившись, что ведет себя как ребенок.

О том, что брат и сестра в ссоре, мать прекрасно знала, но, приезжая в родовое гнездо на праздники, ради дедушки Джастин и Вероника изображали мир и любовь. Разумеется, так будет и в это Рождество.

– Очень хорошо, мама. Значит, завтра мы с Мэри отправимся в Уитмор. Там и встретимся с вами.

Леди Холден кивнула. Затем, аккуратно сложив на коленях изящные руки в перчатках, взглянула дочери в глаза:

– Дорогая, я приехала сюда, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз, еще по одной причине.

Вероника тяжело сглотнула. Этого – настоящей причины ее приезда – она опасалась с той минуты, когда ввела мать в гостиную и приказала подать чаю. Кажется, Вероника догадывалась, в чем дело, и заранее этого страшилась.

Ее мать, миниатюрная и хрупкая, с чуть подернутыми сединой темными волосами, но все еще красивая, умела держаться по-королевски и распоряжаться так, что ей невозможно было не повиноваться. Вот и сейчас взгляд ее не дрогнул.

– У твоего деда есть последнее желание, – сообщила она торжественным тоном, соответствующим серьезности момента.

Вероника сжала губы и едва заметно кивнула. Лицо ее оставалось непроницаемым, но внутри все сжалось в тугой комок.

– Он хочет, – продолжила леди Холден, – чтобы на Рождество в Уитмор съехалась вся семья. Хочет увидеть всех… веселыми, радостными, любящими друг друга… в последний раз.

Вероника словно оцепенела; дыхание застыло в горле.

– Обещаю на протяжении всего праздника быть милой и вежливой с Джастином, если ты об этом беспокоишься.

Но она уже знала: совсем не об этом беспокоится ее мать и не об этом намерена попросить. Вероника предчувствовала, какими будут следующие ее слова, и от одной мысли об этом в горле пересохло и подступила тошнота.

– Я не о Джастине, – уточнила леди Холден, вздернув подбородок и смерив дочь строгим взглядом из-под приподнятых бровей, – так же она смотрела на Веронику много лет назад, когда та ускользнула из поместья ночью, чтобы искупаться в пруду.

Вероника тоже вздернула подбородок; ноздри ее гневно раздувались. Смысла притворяться больше не было, и она поинтересовалась, нервно теребя оборку своего темно-зеленого платья.

– А если он откажется?

Но мать не дрогнула, не отвела взгляд.

– Милая моя, быть может, он негодяй, но все же не полное чудовище. Неужто он не посмеет выполнить последнее желание умирающего?

На языке у Вероники вертелся ответ: «Раз ты так в нем уверена, сама его и попроси!» В конце концов, мать ведь поедет в Лондон, чтобы забрать оттуда Джастина. Почему бы по дороге не заехать к Эджфилду и не поговорить с ним самой? Теще он уж точно не откажет, верно?

Но тут же Вероника нахмурилась. Не откажет… может быть. Честно говоря, она не уверена, что Эджфилд не полное чудовище, но тем не менее не станет просить мать вмешиваться, так было бы нечестно. Этот человек – ее проблема, не матери; ей придется разбираться с ним самой.

– Хорошо, – со вздохом скаала Вероника. – Я приеду.

– И?.. – пожелала уточнить мать, не сводя с нее пристальных темно-карих глаз под безупречно изогнутыми бровями.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, Вероника с показным легкомыслием тряхнула головой и пообещала, стараясь не думать о том, что понятия не имеет, как выполнить это обещание:

– И сделаю все возможное, чтобы и его привезти с собой.

– Это не просто просьба, милая, – уточнила мать таким голосом, какой Вероника слышала у нее всего несколько раз: не допускающим возражений и никакой иной реакции, кроме полного повиновения.

– Если он откажется, не смогу же я похитить его и привести в Уитмор в цепях! – с ноткой досады ответила Вероника.

– Мне неважно, как ты это сделаешь, – сказала мать и на этот раз в ее голосе промелькнул намек на улыбку.

Сделав последний вежливый глоток чая, она решительно отодвинула чашку и поднялась.

– Что ж, пожалуй, пойду прилягу перед ужином.

Вероника проводила ее взглядом, прижав руку к животу. Внутри что-то неприятно сжималось, желудок выворачивало, к горлу подкатывала тошнота. Чего-то подобного она боялась все эти два года.

Именно столько прошло с тех пор, как она послала мужа к дьяволу, собрала свои пожитки, покинула их лондонский особняк и поселилась в сельском доме. За два года он ни разу там не появлялся, не присылал писем, она его не видела и ничего о нем не слышала… и была этому только рада.

Но дед всегда обожал этого мерзавца Эджфилда, называл юным шалопаем. Милый дедушка – он никогда не замечал в людях дурного. Себастьян сумел его очаровать еще ребенком, когда учился в Итоне вместе с Джастином и гостил у Уитморов на каникулах. Эти двое всю жизнь были неразлейвода – еще одна причина, по которой Вероника, задумавшись о замужестве, первым делом обратила внимание на лучшего друга своего старшего брата – Себастьяна Синклера, герцога Эджфилда.

Не только дедушку ему удалось обмануть – Себастьян одурачил всех, и прежде всего ее саму.

Но теперь дорогой дедушка при смерти… Вероника всегда была его любимой внучкой – об этом знала вся семья. Ей, совсем еще крохе, дед украдкой таскал пирожные с грандиозных приемов, устраивавшихся тогда в Уитморе. Брал с собой на прогулки в экипаже и даже, если мама не видела, позволял держать поводья, научил стрелять из ружья, а когда Вероника подросла, стал ее учителем и первым партнером в вальсе. Всю жизнь, когда Веронике требовался совет или поддержка, дедушка был рядом. В общем, это была особенная любовь и привязанность. Ради деда Вероника была готова на все… даже попросить этого подлого распутника, своего мужа, приехать в Уитмор на Рождество и вместе с ней изобразить счастливых супругов.

Вероника встала и выглянула в окно. Сразу за особняком простирался, насколько хватало глаз, луг, недалеко от окна гордо высился одинокий дуб, ветви которого чернели на фоне блеклого зимнего неба. Когда после свадьбы они с Себастьяном приехали сюда, стояло лето, и дуб зеленел пышной листвой. Как нравилось Веронике любоваться им из этого окна! Она воображала, как вся ее семья: она, Себастьян, дети (у них непременно будет четверо, как у мамы, все темноволосые – в обоих родителей, а один – с невероятными, как у отца, – зелеными глазами) жарким летним днем рассаживается на одеяле в тени старого дуба: они смеются, болтают, любуются могучей зеленой кроной и проплывающими над головой облаками. Счастливая семья: ничего иного она не желала, – но теперь, учитывая обстоятельства, шансы стать матерью для нее очень невелики.

Вероника сглотнула комок в горле; воспоминания были болезненными, их хотелось стереть из памяти, – и все же она настойчиво принимала посетителей в этой комнате и никогда не приказывала задернуть шторы, словно хотела за что-то себя наказать.

Глубоко вздохнув и вытряхнув из головы фантазии о несбыточном, она решительно повернулась к дверям и вышла из комнаты. Нужно приказать горничной Мэри немедленно собрать чемоданы. Завтра они тоже поедут в Лондон, только цели у них с матерью разные. Она отправится к тому, кого от души желала бы никогда больше не видеть, чтобы уговорить его приехать на Рождество в Уитмор и провести там добрую половину праздников, изображая любящего и счастливого супруга. От одной этой мысли ее снова охватила дурнота, а от следующей она и вовсе чуть не лишилась чувств: как, ради всего святого, убедить его на это согласиться?

Лондон, городской особняк герцога Эджфилда,

следующим вечером

Себастьян Синклер, герцог Эджфилд, взбежал по широкой мраморной лестнице к себе в спальню, сорвал с шеи платок, бросив на кровать, застеленную сапфирово-голубым покрывалом, нетерпеливо выкрикнул:

– Чедвик!

Дверь гардеробной распахнулась, оттуда торопливо вышел его лакей и с поклоном произнес:

– Ваша светлость, прошу прощения. Я не знал точно, когда вы вернетесь, и…

– Помоги снять сюртук. Через час мне нужно быть у Маркемов. Надо же было так затянуть это чертово заседание парламента!

– Разумеется, ваша светлость.

Лакей принялся торопливо стягивать с Себастьяна сюртук, а тот тем временем расстегивал пуговицы на рубашке, явно недовольный собой. Ну какого черта он опять сорвался на Чедвика. Он-то чем виноват? В последнее время настроение у Себастьяна ни к черту… впрочем, кого он обманывает? Такое настроение у него уже больше двух лет.

Когда сюртук был снят, Себастьян присел на мягкую скамеечку перед кроватью и позволил слуге снять с него сапоги.

– Сегодня я надену черное. Ванна готова?

– Да, ваша светлость, – поспешил заверить его Чедвик.

Избавившись от сапог и чулок, Себастьян отпустил слугу, затем снял бриджи и бросил на постель, потом, обнаженный, прошел через спальню в другую смежную комнату, напротив гардеробной. На восточную дверь из спальни Себастьян намеренно старался не смотреть. Это дверь в ее… бывшую ее комнату. Даже мысленно он не хотел произносить ее имя.

Едва Себастьян отворил дверь в ванную, напряженные плечи его расслабились. Комнату уже заполнил пар, а посредине его ждала медная ванна, полная горячей воды. Рядом на столике лежало пушистое полотенце, брусок мыла на тарелочке и бритвенные принадлежности. Обычно Себастьяна брил Чедвик, но сейчас герцог спешил и понимал, что будет проще побриться самому.

Из Вестминстера Себастьян прислал для лакея записку, в которой распорядился вместе с прочими банными принадлежностями приготовить бритву. Требовалось поспешить. Рождественский сезон в Лондоне богат на мероприятия: праздничные ужины, приемы, балы, всевозможные иные сборища, которые приходилось посещать, но которые он по большей части с трудом терпел. И нынешний прием ничем не отличался от прочих. Лорд Маркем, несомненно, будет уговаривать его отдать в парламенте голос за билль о реформе – вопрос, который Себастьян уже чертовски устал обсуждать. Свою позицию он выразил как нельзя более ясно: он виг и голосовать будет соответственно, – но Маркем вовсе не желал принимать его ответ за окончательный.

Но, по правде говоря, не из-за политики Себастьян сегодня был не в духе: с такими пустяками он всегда разбирался без труда, – нет. Он готов был рвать и метать из-за того, что лорд Хазелтон, этот надоедливый олух, имел наглость задать вопрос, на который ему меньше всего на свете хотелось отвечать: «Как поживает герцогиня? Надеюсь, здорова? Что-то в последнее время она совсем не появляется в обществе».

Все это было произнесено таким фальшивым тоном, что Себастьяну захотелось дать Хазелтону в морду. Герцогиня не появлялась в свете уже два года. Если быть точным, два года три месяца, но кто считает? Но скорее ад замерзнет, чем Себастьян даст понять этому олуху и любому другому, что уязвлен его словами.

Он действительно, объясняя, почему Вероника не выходит в свет, слишком часто ссылался на ее нездоровье: вот они и прицепились.

Хазелтон отлично знал, что это ложь. Весь свет шептался о том, что Вероника бросила Себастьяна: всего через два месяца после роскошной свадьбы молодая жена собрала вещи и покинула мужа, удалившись в его сельское поместье в Эссексе, хотя, казалось, вышла замуж по большой любви.

С тех пор ее никто не видел, как и сам Себастьян, хотя получал о ней известия от Джастина Уитморленда, своего ближайшего друга и брата Вероники. Знал, что герцогиня жива и здорова, но все еще глубоко обижена на своего мужа, который, впрочем, платил ей тем же. Но будь он проклят, если признается свету, что в двадцать восемь лет его бросила жена! И Себастьян вел себя так, как поступил бы на его месте всякий достойный джентльмен: делал вид, что все в порядке. Ее светлость просто предпочитает жить в деревне, и Себастьян, черт возьми, никому не обязан объяснять почему. Вот как объяснить, что у него нет и никогда не будет наследника, – другой вопрос, но об этом он предпочитал не задумываться. Всякий раз, когда неприятная мысль являлась на порог и стучалась в двери сознания, Себастьян отмахивался от нее и старался отвлечься работой, боксерскими поединками или парламентскими слушаниями – всем, чем угодно, лишь бы выкинуть из головы, что оказался никуда не годным мужем и никогда не станет отцом.

Джастин очень помогал поддерживать легенду о нездоровье: вдвоем они сумели если и не убедить общество, что ее светлость скрывается в глуши не из-за размолвки с мужем, то по крайней мере посеять достаточно сомнений, чтобы никто не осмеливался задавать Себастьяну прямые вопросы… вплоть до сегодняшнего дня.

Разумеется, на этом Хазелтон не остановился, заявив: «Замечательно! Значит, можно ждать, что ее светлость все-таки появится у нас на балу в честь Двенадцатой ночи[1], а то, сколько мне помнится, два предыдущих бала она пропустила».

На мгновение Себастьян утратил самообладание и, вместо того чтобы придумать очередную отговорку, рявкнул: «Мы там будем», и пронесся мимо Хазелтона, сжав челюсти и играя желваками.

Всю дорогу домой Себастьян с досадой бил себя по бедру кожаными перчатками и мысленно бранил за то, что сплоховал и попался на удочку этого хлыща. Разумеется, их там не будет! Герцогиня с ним и разговаривать не станет – не говоря уж о том, чтобы явиться с ним на бал и изображать счастливую жену! Черт, черт, черт! Придется теперь извиняться перед Хазелтоном, что-то опять выдумывать… Опять говорить, что она больна? Нет, надо придумать что-то другое.

Сжав челюсти, он опустился в ванну. Уже два года – срок немалый! – жена прячется от него в деревне. Рано или поздно придется написать этой язве, с которой он имел несчастье вступить в брак, и сообщить, что намерен ее навестить. Тогда-то ей придется уехать! Должно быть, она умирает от тоски одна в этом огромном доме. Хотя, конечно, это не гарантирует, что она вернется в Лондон, и уж точно не значит, что начнет выходить в свет с ним вместе.

Не один Хазелтон наверняка сплетничает о его семейном положении: просто этот болван единственный набрался наглости прямо спросить его самого, – но что это за слухи, одному Богу известно. Лондонский свет гудит, обсуждая долгое отсутствие герцогини Эджфилд, хотя мало кто удивляется этому обстоятельству, принимая во внимание его репутацию. Неужели в конце концов придется признать, что жена его покинула? Что, быть может, никогда и не любила его? Совсем как мать…

Такие мысли бродили в голове у Себастьяна, пока он намыливался. Погружая мыльный брусок в горячую воду, а затем тщательно намыливая себя, он едва не рычал от досады.

На следующей неделе Рождество. И опять он проведет этот треклятый праздник в одиночестве. Ладно, пусть не совсем в одиночестве, но в отсутствие хотя бы слабого подобия семьи. Даже в доме у лучшего друга провести рождественский сезон ему не удастся: ведь туда съедется вся родня, а в родню его лучшего друга входит и она. Это бесило еще сильнее. До того как женился, Себастьян был уверен, что прекрасно знает будущую жену, что от нее можно не ждать неприятных сюрпризов, а потом оказалось, что Вероника ему не доверяла и готова была поверить самой мерзкой клевете. В точности как его мать. Проклятье! Никогда в жизни ни в ком он так не ошибался!

Несколько лет после смерти отца Себастьян проводил рождественские праздники в семье Джастина. Ядовитая змея, что дала ему жизнь, давно перестала даже делать вид, что сын ей не то что дорог, а хотя бы интересен. На весь зимний сезон она уезжала с подругами в Бат.

Теперь же, в последние два года, не имея больше возможности отмечать Рождество с Уитморами, Себастьян поневоле отправлялся к Селби, еще одному другу. Он верный товарищ и славный малый, но его семья – совсем не то, что Уитморы. Они не подшучивают друг над другом, не играют в настольные игры, не торопятся открыть подарки еще до того, как наступит Рождество… Нет, Селби никогда не займут в его сердце то же место, и все-таки эту распроклятую неделю ему придется провести у них в доме, отбиваясь от любезностей подвыпившей тетушки Минни и криком общаясь с глухим как пень дядюшкой Тедди.

Из этих невеселых мыслей Себастьяна выдернул громкий стук в дверь.

– Да? – откликнулся он, немало раздраженный: кто посмел прервать его в такой момент?

Дверь отворилась, в ванную вошел дворецкий Хоторн и, сделав два шага, остановился, опустив глаза в мраморный пол.

– Что такое, Хоторн? – рявкнул Себастьян. – Какого черта там стряслось, что нельзя было подождать, пока я закончу и оденусь?

Голубые глаза Хоторна упрямо смотрели в пол, но на щеке задергался мускул.

– Там ее светлость, – сообщил он замогильным голосом, явно сожалея о том, что вынужден доставить такое известие. – Она в серебристом кабинете и требует немедленной встречи с вами.

Если бы в ванную влетел дракон и уронил кусок мыла ему на колени, и тогда Себастьян изумился бы меньше, чем сейчас.

– Ее светлость? – решив, что ослышался, повторил Себастьян.

– Ее светлость, – скорбно подтвердил Хоторн. – Герцогиня Эджфилд.

– Моя жена? – уточнил герцог. Каждое слово по отдельности было понятны, однако смысл происходящего от него ускользал.

– Да, ваша светлость, – повторил дворецкий с интонацией висельника в голосе. – Я не посмел бы беспокоить вас в такой момент, но она… – Бедняга кашлянул и умолк.

Себастьян выгнул бровь.

– Она была очень настойчива, верно, Хоторн?

– Чрезвычайно, ваша светлость, – с готовностью подтвердил тот.

– Вы все сделали правильно, Хоторн. – Себастьян большим и указательным пальцами потер подбородок. – Мне прекрасно известно, насколько настойчива бывает моя жена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Двенадцатой ночью завершались рождественские праздники (с 25 декабря по 5 января): это событие в Англии традиционно отмечалось особо.