Наш маленький северный восток

У него был приятель с кафедры архитектуры. Его, доцента Лелюшева, своего одногодка, Колбасин знал как человека колеблющегося, но вполне испытанного и свойского. Впрочем, что он там окопался, что серьезному мужику делать на такой кафедре?! Позже, после того как собрание распалось в пахучие колыхания из взопревших, отсидевших чресла, тел, он хотел спросить Лелюшева об этой новенькой, но как-то постеснялся.

В длинном ректорском коридоре он чуть не налетел на «эту», которая беседовала уже со вторым после ректора человеком, и тот улыбался, норовя придержать ее под локоть. Хорошо, что не спросил, подумал Колбасин и побежал готовить доклад для нахалки.

Университет представляет собой целый район зданий сталинской закваски с постклассической приверженностью к пышным формам деталей на главных фасадах, но нехватка финансов ощущается во дворах – там сплошь и рядом пристройки типа «сарай», завалы складированных вещей. Грязь в старых закоулках кажется роднее, там больше толкутся студенты, улизнувшие с пары, там курят и «решают вопросы» старожилы и рабочие.

На кафедре делили масло. Слава труду, Набиуллин не погнушался в список продуктов внести и этот дефицит.

Ассистент Кузькин обернулся на скрип двери, в которую ворвался Колбасин, махнул рукой: «Масло будете?» Колбасин не ответил, поморщился, уселся за стол и затих.

Вспотевший Кузькин резал тесаком масло, боясь споткнуться о большие лабораторные весы, изгибаясь, попеременно доставал до телефонного аппарата, наяривал его диск, грозил кому-то: «в противном случае вам не достанется…», разворачивался и писал отметки в списки, отирал пот тыльной стороной ладони и приступал к пергаментным сверткам на тумбочке.

В перерывах он перечислил Колбасину список номенклатурных продуктов. Колбасину же было некогда, он не поднимал головы. Тогда Кузькин завернул пакет с маслом, банку консервов и кусок колбасы, надписал бумажный ценник и тихонько положил сбоку. «Ммм…» – согласился тот и передернул следующую страницу.

Часа через два, перечитывая текст, он уронил взгляд на потекшее масло и, ожесточившись, пырнул пером колбасу.

Вздохнув, понес работу к начальнику.

…На следующий день, отпечатывая слепым методом на машинке (свет отключили) исчерканный заведующим текст в полуподвальном помещении лабораторного корпуса, – только там оставалась пригодная к делу механическая печатная машинка – Колбасин услышал стук и звон в коридоре. Чертыхание, стон, поминание каких-то Ильфа и Петрова, крики про «скелет дикого млекопитающего».

Еще чего!!! Привычно ориентируясь в темноте, он обогнул углы старых лабораторных установок и вытянул на некое подобие света всё ту же девушку «с архитектуры».

Колбасина та в темноте не признала, опять спрашивала, как зовут, ругала шкаф и скелет, хотя, строго говоря, их там и в помине не было. Она забрала многострадальный текст и ушла. Сказала напоследок, что зря написали столько: войдет только пять строк. Колбасину было непонятно, почему пять, а не три или больше. Но спросить он постеснялся.

В день юбилея Колбасин подошел к новому стенду в фойе, долго разглядывал его. Найдя свою кафедру, оглянулся и погладил рукой оргстекло. Прочитал, ни одного слова из своих пяти листов машинописного текста не нашел, рассердился и пошел в зал.

Зал, как и весь главный корпус, – сталинской архитектуры. Неоклассическая лепнина с серпами и молотами, знаменами и звездами, как во всех дворцах и «храмах культуры» этой эпохи. Стены изумрудно-зеленые, портьеры бордовые. Под немыслимо витиеватым потолком – огромная люстра из «папье-маше», украшенная уральскими камнями, хрустальными подвесками и шарами ламп. Обитые кожзаменителем стулья сколочены в тесные ряды. Их конструкция напоминает стоящих на коленях людей, сцепившихся локтями друг с другом, опустивших головы.

Актовый зал был похож на улей. Женщины в праздничных трикотажных платьях с люрексом, кое у кого с мехом. Улыбки, нарисованные черным карандашом глаза, праздничные «халы». «Много незнакомых лиц, – отметил Колбасин, – наверное, гости». Пришло много своих, даже слепой профессор Коляда, философ, со своей пожилой секретаршей и другом-баяном, который в футляре стоял в проходе, и все об него запинались. Профессор держал футляр рукой, которая дергалась в зависимости от наплыва проходящих мимо. Прибыли даже «филиальщики» – преподаватели из филиалов вуза, бывшие выпускники и активисты, ныне важные персоны – коммерсанты и директора.

В президиуме шумно – ректор встречает и рассаживает гостей. Рядом с ним за столом сытый мужчина в поблескивающем костюме по-хозяйски распластался между графином и цветами, непрерывно жестикулируя пальцем в направлении зала, одергивает ректора. В зале у входов образовалась давка – не хватает мест. Женщины стоят в проходах и по краям. Телевидение наладило камеры и прожекторы. Президиум, наконец, расселся, и началось.

Колбасину, сидевшему на задворках, было плохо видно и ничего не слышно из-за неутихающей неразберихи с местами. Но наводить порядок никто не собирался. Он часто оглядывался назад в поисках людей с повязками, дежурных, и заметил, что в ряду сзади какой-то «не наш» мужик шепчет на ухо нахалке «с архитектуры». Она улыбалась и спрашивала, будут ли фокусы. Весь часовой доклад проректора об успехах института и его людях Колбасин боролся с собой, желая их приструнить, но стеснялся. Потом на трибуну вышел популярный веселый ректор, распростер руки к залу, поприветствовал всех:

– Нас уже полмиллиона повсюду, здесь и там, в администрации города – кивок в президиум. Вальяжный мужик в блестящем расцвел, ковырнул что-то на лице, легким поклоном согласился. – Но в правительстве денег нет и не будет, – заключил он. Почему-то это было воспринято весело, как и вся недолгая речь, ему устроили овацию, скандируя: «Всюду наши!»

На трибуну выскочил сосед ректора («Это же мэр!» – вгляделся Колбасин), огладил блестящие бока и неожиданно удивил «царским» подарком:

– Город вами гордится, вы – самый большой вуз!

И выделяет три квартиры! – Ректор не выдержал такой щедрости и ринулся на трибуну целоваться с мэром.

– Но это еще не всё, – добавил перцу мэр и прилепил под крики овации «Слава!» ректору орден Дружбы народов.

Начались поздравления. По центральному проходу прошла большая делегация с раскосыми лицами и заняла пустующий первый ряд. Ректор, выхватив микрофон у очередного «адресата», пригласил восточных людей в президиум. Пока те рассаживались, на сцене появились «пионеры». Правда, в наши времена – уже без горнов и барабанов, а в парадных платьях и пародиях на взрослые костюмы-тройки.

Они разыграли маленький спектакль про институт, представляя ректора и его окружение. Проректора Набиуллина играл маленький верткий восточный мальчик, артистически выхватывающий муляж бутылки коньяка из широких штанов и обещавший всех студентов и преподавателей снабдить гондолами, потому что проспект Ленина, который замыкает комплекс институтского городка, при такой жизни скоро будет залит водой. Его увела со сцены маленькая дива – нимфетка в розовых лосинах, на что настоящий ректор, крякнув, заключил: «Недалеко от жизни!».

Поддельный же ректор, невысокий вихрастый мальчик со звонким чистым фальцетом, развел широко руки и, обращаясь к залу, громко отрепетированно заключил:

– Как говорил профессор Ландау, встаньте, кому нет пятидесяти!

Собрание смешалось и загудело после такого выступления. Праздник спас ректор соседнего университета, который, извиняясь за стоимость подарка, подарил ректору удочку для зимнего лова. Ректор смутился, заявил, что в рыбалке ничего не понимает, тут же передарил ее кому-то в президиуме. Надо сказать, что счастливый обладатель двойного подарка – от двух ректоров сразу – доселе дремавший где-то сбоку, действительно обрадовался и истово благодарил.

Колбасин уже не расслышал, что тот говорит, так как сзади «эта» и ее сосед засмеялись в полный голос. «Вот ведь, до конца подождать не могут», – обозлился он. Наконец, мешавшие встали и пошли из зала. В голове у Колбасина зашумело: это были «ноги»! Половина зала оглянулась на выходивших. «Верно, с ней был какой-то корреспондент», – заключил Колбасин про себя.

После, на банкете, он подсел к Лелюшеву, задал вопрос об «этой», но тот помрачнел и не стал распространяться. Колбасин хотел спросить, как ее зовут, но так и не спросил – постеснялся.

В городе есть памятник Стрелочнику. На развилке двух улиц герой, нагнувшись в балетном «па» налево, поднатужился и поднимает железнодорожную стрелку, пытаясь ее переместить в нужную позицию. Его фуражка от старания съехала набок, тужурка почти трещит по швам. Скульптор правдоподобно отразил, что паренек очень старается. Несмотря на это, на лице у него написано, что он во всем виноват…

Пиратово «царство» лежало в скромных рамках декоративного искусства. Он поднимал невостребованную ныне тему декоративного оформления залов, кабинетов и коридоров бюджетных учреждений. Есть такая статья расходов – «капитальный ремонт» или «косметический ремонт».

Конечно, не собственноручно. У него работали небогатые и нераскрученные художники, выпивохи и раздолбаи, безобидные и честные творцы «прекрасного» среди «ужасного» мира. Полем их грез были детские садики, школы, больницы, санатории и крематории. Иногда и частные апартаменты, как описанная выше квартира Музыканта. Я подпала под очередную мобилизацию новых творческих сил на эту нескончаемую ниву. Как и всем, мне не хватало денег на обустройство квартиры – я с радостью впряглась.

В обязанность мою входило представительство – образование и знание предмета позволяли обихаживать будущих заказчиков, в основном крепких женщин-хозяйственниц, которых на мякине не проведешь. Но не это было основным – в результате от меня требовали дизайнерский проект помещения. Я сопротивлялась, так как понимала, что одними руками два дела не делаются, и то, что красками недостатки помещения не замажешь. Попытки доказать, что помещениям нужна перепланировка и просто качественные отделочные материалы, а не пейзажи, натюрморты и сцены из мультфильмов, пресекались Пиратом категорически: ведь художники – не строители, да и базы стройматериалов тогда еще не существовало. Всё везли из столицы или из-за границы. Это уже совсем другая статья расходов; да и дело происходило в докомпьютерную эпоху, без Интернета и нормальной логистики.

Итак, личное обаяние Пирата и его связи, «столичный» дизайнер и взвод свободных художников. Транспорт личный, видеомагнитофон переносной, проект на бумажке, масляные краски с рынка – и дело в шляпе!

В один из дней тусклой осени Пират загадочно произнес: «Есть заказ на лестницу и холл профилактория!»

Располагался объект недалеко, и это было мне на руку. Первый этаж жилого дома со своим входом: внутри тесные извилистые коридоры и железобетонная типовая лестница с хлипкими перилами. Под ней – огромный пожарный резервуар красного цвета – бочка литров на 500, классически овальной формы, около полутора метров высотой.

Я пришла в тихое замешательство – дизайна там быть не может – это проходное пространство, темное и узкое. Предложила решить задачу локальными цветами в духе русского авангарда – мне сказали: «Только нежные светлые тона и пейзажи, так как этот объект будет делать Витюня, а он – спец по березкам».

– Какие березки! – вспылила я.

– Белые, – из-за красной бочки вылез заспанный мутный бомж и невозмутимо добавил: – Надо бы «беленькой» тоже добавить…

Результат описать трудно, берусь возродить только процесс сдачи заказа.

В назначенный день должны были прибыть первые посетители медицинского учреждения, открыться двери, так сказать, трудящимся массам. Краска блестела местами подтеками – мы старательно прикрывали эти места своими фигурами. Персонал в белых халатиках рвался в закрытую пока дверь вестибюля. Наконец прибыла хозяйка, надушенная и праздничная. Пират принял позу скучающего мэтра, этакого Чарльза Байрона. Его артистическая натура сопротивлялась явному фарсу. Мы еще не видели результата, но мой проект в виде бежевых стен с орнаментом понизу из травки-ковыля и бочка, расписанная под греческую напольную вазу терракотово-белого периода, был утвержден и подписан «самой» с тремя восклицательными знаками.

Наконец открылись двупольные фанерные двери, и все ахнули…

Степь-ковыль превратилась в печальный и неровный погост средней полосы, травка «росла» на стенах размазанными пучками. Кое-где были любовно выписаны ромашки и васильки. Цвет трудно отразить даже словом «серо-буро-малиновый». Из-за бочки выглядывала чья-то нога без обуви. Нога лежащего человека. Воздух был пропитан сивушными маслами. Витюня спал, блаженно обнимая бочку. Она являлась миру короткой толстопузой «беременной» березой с дурным запахом, зато с человеком, навеки к ней припавшим. Все кинулись убирать живое тело, но оно присохло вместе с краской к этому чудовищу… При виде этого начальница упала в обморок. Хозяйку унесли в личный кабинет.

Я ее больше не видела.

Тут подтянулись и первые посетители профилактического заведения; Пират давно умчался за растворителем, однако «болезненные» посетители мужского пола уже сбегали за «беленькой», и влюбленный в березы художник, оросившись ею, благополучно отлип и уполз куда-то.

Надо ли говорить, что мы заработали на этом Объекте?

…Умирая от смеха, мы просили милостыню на трамвайной остановке вдвоем с Пиратом, пели жалостные песни.

Деньги собирали в мою черную бархатную шляпку.

Кроме памятника Стрелочнику удивляет туристов и другой объект. Памятник Пожарнику уже не в бронзе, он покрыт «серебрянкой», под слоем краски – бетонное основание. Пожарник пропорциональный, с ребенком на плече, удивительно похож на актера Леонида Куравлёва, но позади него изваяны такие клубы дыма, что даже Куравлёву не под силу потушить этот пожар!

Заседания кафедры проходили раз в месяц по расписанию. Вначале выступали согласно повестке дня: говорили по существу, то, что было оговорено заранее в кабинете заведующего. Он попал в этот коллектив недавно, приехал из соседней республики. В нем чувствовалась боязнь оступиться, что-то не учесть, кому-нибудь из начальства не услужить.

Приглашая меня на работу, он видел во мне верного вассала, который обязан поддерживать его точку зрения. «Кругом враги!» – заключал он при обсуждении каждой маломальской закавыки. Всякое мнение и высказывание он фиксировал в своем кондуите-ежедневнике, который носил везде с собой.

Иметь собственное мнение по той или иной проблеме не приветствовалось…

На сей раз обсуждали отчисление студента-первокурсника, по младой дурости угодившего в кутузку. После традиционного посвящения в студенты он с компанией таких же юнцов ехал в троллейбусе и в веселом кураже после вечеринки задел плечом какого-то солидного господина. Произошла словесная перепалка, довольно агрессивная, но без рукоприкладства. Однако судьбе было угодно сложиться так, что и ребята, и их обидчик вышли на одной остановке и пошли в одном и том же направлении – в один и тот же двор. Ребята – в гости к другу, а взъяренный господин со своей дамой сердца – домой, таким порядком они подошли к одному и тому же подъезду… Тут и разыгралась драма в духе Шекспира.

Господин заподозрил, что молодая компания хочет ему отомстить! Поэтому он напал первым и ударил сзади ножом ближайшего подростка. Парень умер на месте. А нашего обсуждаемого студента, как «зачинщика конфликта», посадили в следственный изолятор на год до суда. Таким образом, после первого года обучения группа архитекторов недосчиталась двух человек.

Кафедра без колебаний большинством голосов готова была списать этого невезучего, хотя он учился исправно и показывал неплохие результаты. Я его и в глаза не видела – ведь работала только месяц. Так называемый потерпевший имел большие связи, и за его преступление должен был теперь поплатиться восемнадцатилетний пацан. Ввиду важности обсуждаемого, на заседание прибыл декан со всем факультетским активом.

В детали происшествия никого не посвящали. Обличительные речи говорил сам декан, наш заведующий и еще кто-то. Перед голосованием в курилке ко мне подошел молодой преподаватель и тихо, постоянно оглядываясь, рассказал, что он был свидетелем убийства, и никто «господина» не унижал, а напротив, тот сам был сильно пьяным и «на взводе». «Что уж теперь», – уныло заключил он. Меня как будто облили кипятком! За что умер несчастный ребенок?! Почему за его смерть должен сидеть в тюрьме такой же горемыка?

Я не помню точно слов, которые говорила перед голосованием, только единственный аргумент люди приняли во внимание: а что, если такое случится с любым из вас?

И никто в вашем окружении не станет на вашу защиту?!

…Экзекуция была отложена на неопределенное время. Потом состоялся суд, и студента оправдали. Он благополучно отучился, даже не зная, что ему приготовляла судьба. До сих пор он в добром здравии и работает архитектором.

Памятник Геологу размещается в красивом месте, в пойме реки на городской набережной. Он – в центре площади перед кинотеатром «Родина». Как бы являясь одним из основателей города (все советские города горнодобывающего профиля основаны на местах геологических изысканий), место он занимает самое законное. Но жители его упорно не любят: раз в сезон отламывают его орудие труда, без кайлы он принимает сиротский испуганный вид и, как бы жалуясь, полуприседает с обломком в руке. Масштабом он тоже не вышел – не крупнее обычного человека. О материале нечего и говорить: кроме гипса геолог пока ничего не «заслужил».

Проза Пирата не давала ему спокойно жить. Он догадывался, что его Великая Правда должна дождаться своего читателя, но отсутствие опыта литературного труда, невысокая грамотность и неопределенная стилистика произведения сильно умаляли его достоинства… Но тем не менее роман уже был жив – вот он топорщится зачитанными и исчерканными листами из папки! Эти творческие метания приводили его в любую заинтересованную компанию, к любой аудитории. Меня он попросил хотя бы поставить знаки препинания в соответствии с ритмом его авторской речи.

Каждый грамотный человек в состоянии написать хотя бы один полноценный рассказ о своей жизни. Примеров в истории этому масса: пресловутые «Поющие в терновнике», музыкальная тема «Бесаме мучо» и прочее. Любой человек живет настоящую жизнь, она непредсказуема и уникальна. Не надо только врать и приукрашивать действительность.

Пират на несколько ладов, с разными интонациями читал каждое предложение, как бы прислушиваясь к себе и пробуя фразу на вкус. Этот процесс в своей простоте был гениален, но он сильно осложнял мне жизнь. Вместо того чтобы отдохнуть и приготовиться к будущим лекциям, я выслушивала эти пароксизмы, делая поправки и уточняя, что имел в виду автор. Продолжалось это долго. Так как роман был эротическим по сути, с каждым разом я всё более уставала и свирепела. Мне, как существу противоположного пола, непонятны ощущения и движущие силы героя. И эротизм в его понимании, вульгарные детали меня не увлекали, а страшно досаждали. Он, видя мою реакцию и понимая мои мысли, почему-то решил, что роман слабый, и он – не писатель, а «делатель» этой жизни – стал с еще большим энтузиазмом расцвечивать свою жизнь.

Я жила одна, и была для него удобным подопытным кроликом.

Однажды он привел в гости уже состоявшегося молодого писателя. Надо отметить, что состоявшиеся творчески люди тогда до пятидесяти считались молодыми. И этот человек тоже был не особенно молод. Внешность его была самой обычной, темперамент кабинетный, тип личности – обидчивый и рефлексирующий. Когда и он наладился читать свой роман «Письма к Марии», я уже не стала сдерживаться и едко пародировала любое сомнительное место, чем привела гостя в тихую истерику.

А Пират неожиданно развеселился и расцвел: не он один плохо пашет эту ниву…

Теперь мне довольно стыдно за это, но, согласитесь, два «писателя» на одну голодную женщину – это многовато!

Такие «прививки» полезны – настоящего, даже начинающего профессионала это только стимулирует на дополнительные усилия…

Самое «святое» в городе – памятник Ленину. С художественной точки зрения с ним всё в порядке. Но у архитекторов живет про него байка – как на открытии памятника изумленные горожане насчитали у Ильича две кепки – одну на голове, а другую он сжимал в руке (отсылаю читателя к прозе Сергея Довлатова, где он отразил этот факт, кажется, в «Записных книжках»). Чтобы исправить положение, лишнюю кепку стали срубать с головы, потому что технологически это более предсказуемо: если откалывать кепку в руке, то она, скорее всего, отломится вместе с рукой. С тех пор голова Ленина слегка неровная и очень любима голубями. В профиль памятник тоже походит на голубка.

Наш незабвенный заведующий очень хотел славы или хотя бы продвинуться по служебной лестнице. Он и не подозревал, что уже залез под потолок отпущенного им свыше. Был он рожден в глухой башкирской деревне, до которой из районного центра можно было добраться только по зимнему тракту или вертолетом. Постоянная распутица с весны до осени делала невозможным транспортное сообщение. Как всякому деревенскому пареньку, ему не надо было объяснять: как потопаешь – так и полопаешь. С мотивацией у них все в порядке, это дети из благополучных семей никак не могут найти свой путь.

Решил наш начальник послужить университету и побежал к ректору с Великими идеями. По первую ногу – воздвигнуть ПАМЯТНИК при главном входе. Во-вторых, достроить здание университета до первоначального проекта – возвести еще два этажа, башенку и ШПИЛЬ. По каким истинным причинам в конце 1960-х не возвели завершение главного корпуса, история умалчивает. Главный архитектор – патриарх города на современный момент Евгений Александров утверждал, что настал момент «борьбы с излишествами в архитектуре», дело было при Хрущёве. Я подозреваю, что по русской традиции: на период окончания стройки не хватило средств – разворовали…

Тему памятника обсуждали в верхах долго: полгода решали, кому стоять у входа – аллегорической фигуре или реальной? Так как на запечатление в бронзе претендовал уж слишком длинный список теоретиков, практиков и лучших людей города, то решили создать аллегорию, только вот не знали, кого – Россию ли матушку, русского ли богатыря, просто ли студента. Судили-рядили, голосовали, да и приняли здравое решение не замахиваться слишком высоко, а поставить «своего в доску» Студента.

Место памятника утвердили: напротив главного входа по оси комплекса зданий. Изваять фигуру пригласили лучшего скульптора, из армян, а масштаб фигуры и позу определял наш начальник, из башкир. Студенты сделали макет всего окружения и постамента, только фигура у них не получалась. Тогда наш «светоч» нашел в архиве подходящую по размеру свою фотографию в полный рост, вырезал ее по контуру и прилепил к постаменту. Была эта фотография из студенческого строительного отряда. Естественно, там он был в рабочей одежде с накинутой на плечо робой.

Скульптор так и изваял его, так как был очень мастеровит и благодарен соавтору-архитектору…

Сам начальник не раз, смущаясь, рассказывал мне эту историю, но внутри внимательных глаз его прыгали огоньки победы и удали:

– Вы понимаете: «Я памятник себе воздвиг…»

На момент моего приезда памятник простоял уже год-два. Мстительные студенты или простые горожане регулярно начищали его в области пониже живота, а к руке привязывали сетку с пустыми бутылками…

В приличном сквере на постаменте стоит измученный подросток в одежде с чужого плеча. Написано: «Орлёнок». Не герой пьесы Ростана, а герой гражданской войны 20-х гг. ХХ века. Напротив – через полосу газона – мавзолей: самый настоящий арабский, не стилизованная современная гробница. Он воздвигнут по всем канонам восточных усыпальниц: трехъярусный, внизу колоннада для поклонения, потом трибуна, сверху мемориал полукуполом с бюстом усопшего. Бюст принадлежит, опять же, Ленину. Видимо, вождь «смотрит» на дело рук своих – голодную и оборванную молодую Россию, которую кто-то измордовал…

Бытовые неприятности наступали широким фронтом: то текли батареи, то вода из унитаза шла в обратную сторону, то задули северные ветры, и в квартире заледенели стекла. Надо покупать мебель, но нет грузчиков… Надо мебель перевезти, но нет перевозчиков! В родном городе это решалось само собой путем проходящей мимо «мужской силы». На востоке – нет, другая традиция: мужчина сидит на печи (в чайхане), а женщина вьется вокруг него этакой Василисой Прекрасной: из одного рукава – столы с яствами, из другого – ковры самотканые, в свой черед – палаты каменные… Мебель старую с дачи мне ссудили родители. Они и заказали ее перевозку.