Блокадная кровь. Рассказы, стихотворения, эссе

БЛОКАДНАЯ КРОВЬ (сценарий документального фильма)1

АННОТАЦИЯ

В фильме рассказывается, как во время блокады в Ленинграде работала «фабрика крови» – Институт переливания крови, снабжавший Ленинградский фронт и город важнейшим стратегическим ресурсом.

В фильме рассказывается, как в крови ленинградцев под влиянием экстремально длительного голодания и высочайшего психического напряжения произошли феноменальные биохимические изменения, имевшие значение для последующих поколений.

В фильме выдвигается гипотеза, что вынужденный 900-дневный «пост», пережитый блокадниками, дал послевоенное поколение с особой петербургской ментальностью и пассионарностью.

Всем, прошедшим ленинградскую

блокаду, посвящается.

Тридцатые годы прошлого столетия. Советское руководство готовит страну к неминуемой войне.

Наряду с индустриализацией промышленности создается сеть станций переливания крови, разворачивается донорское движение, спешно готовятся медицинские кадры – число медицинских вузов в стране вырастает с 12 до 73. В Москве и Ленинграде создаются первые в мире Институты переливания крови.

Начинается война с Финляндией, и Ленинградский научно-исследовательский институт переливания крови (ЛИПК) оказывается в прямом смысле на передовой. В ЛИПКе работает экспедиционный отдел, который в любую погоду и на любое расстояние обеспечивает транспортировку консервированной крови. Никогда и нигде в мире подобного отдела не существовало.

В зимних лесах Финляндии проходят успешные испытания два новшества, созданные в лабораториях Института: «ленинградская ампула» на двести пятьдесят миллилитров со стерильной иглой на конце резиновой трубочки и кровезамещающий соляной раствор ЛИПК-3 для оказания экстренной помощи в боевых условиях2. Это большой успех отечественной фронтовой медицины! Подобные растворы пытаются получить трансфузиологи США и Великобритании.

Одна из научных групп ЛИПКа начинает изучать биохимические свойства крови в зависимости от психологического состояния человека, и получает удивительные результаты. Эмоции человека способны превратить кровь из лечебного средства в угнетающий психику фактор. Но ученые не спешат делиться результатами исследований с научной общественностью – за насаждение идеализма по головке не погладят.

За время стодневной Финской компании 1939—1940 годов в строй возвращены тысячи раненных и обмороженных, бойцам перелито восемь тонн донорской крови.

После войны с Финляндией кровь в СССР признается стратегическим ресурсом наряду с военной техникой, углем, нефтью и электроэнергией. К знамени ЛИПКа торжественно прикрепляют Орден Трудового Красного знамени, а опыт института подлежит обязательному изучению военными медиками всех военных округов.

К 1941 году в СССР создается мощная, глубоко эшелонированная (от западных границ до городов Сибири) система донорских центров, связанных между собой транспортным сообщением. В стране работает 7 институтов, 170 станций и 1778 кабинетов переливания крови.

Начинается война, и в Ленинграде возле здания ЛИПКа на 2-й Советской улице колышется стихийная очередь желающих сдать кровь для нужд фронта. Но большой надобности в донорах-добровольцах в Ленинграде пока нет. На донорские пункты является более тысячи проверенных штатных доноров, которых вызывают заранее приготовленными открытками.

Фронт стремительно приближается к Ленинграду. Масштабная эвакуация населения приводит к сокращению числа доноров.

Городское руководство принимает экстренные меры. За одну ночь по городу расклеиваются плакаты «За Родину!» с изображением девушки-донора и бойца Красной Армии, по радио и в газетах призывают поделиться кровью с защитниками города. И через пару дней под сводчатыми потолками ЛИПКа вновь гудит очередь. Город бомбят и обстреливают, но каждый день на сдачу крови проходит от 300 до 3000 ленинградцев.

Институт переходит на военное положение, но в его затемненных лабораториях не прекращается научная работа.

К концу августа 1941 года биохимическая лаборатория создает уникальные кровезамещающие и противошоковые жидкости. Одна из них – «Жидкость Петрова»3 – содержит всего лишь десять процентов универсальной крови первой группы, но творит чудеса при введении раненым. Другая приводит в чувства при болевом шоке, который является одной из главнейших причин смерти при тяжелых ранениях.

8-го сентября 1941 года вокруг Ленинграда смыкается железный обруч блокады – в нем оказывается полтора миллиона человек с запасами продовольствия на две недели и горючего на десять дней.

Фронтовой обруч сдерживают полмиллиона красноармейцев и краснофлотцев.

Немцы наступают на всех фронтах, в Москве паника, и Ставка дает отчетливый сигнал: город должен полагаться только на себя.

Начинаются нечеловеческие испытания голодом, холодом, бомбежками и обстрелами. Городские врачи фиксируют признаки истощения населения.

Немецкие ученые-пищевики, медики и военные дают прогнозы: сопротивление прекратится через две недели, город окончательно вымрет через месяц, от боевых потерь и ранений развалится фронт, оставшиеся в живых красноармейцы перебьют комиссаров и поднимут руки. Генерал-майор Кнут, уже назначенный комендантом Петербурга, рассылает пригласительные билеты на банкет победителей в «Асторию» и печатает пропуска для передвижения по городу.

Но город не собирается умирать и рушит все расчеты немцев. Работают заводы, фабрики, школы, институты. Работают почта и поликлиники. Работают библиотеки и театры. Слово «блокада» не произносится – город считается на осадном положении, но ленинградцы понимают, что на них с надеждой смотрит вся страна. Выстоит Ленинград – выстоит страна! Выстоит Ленинград – выстоит мир. Отступать некуда.

Приходят дни, когда расстояние измеряется шагами, хлеб – граммами, а температура в минус пять градусов считается естественной комнатной температурой. Каждый день заснеженными тропками к старинному зданию института приходят бледные ленинградцы. Большинство доноров отказываются от компенсаций, передавая деньги в фонд обороны.4

Кровь для нужд фронта пытаются сдать даже седые старики и школьники. Они умоляют медперсонал взять хотя бы семьдесят или пятьдесят миллилитров для общего дела, но врачи неумолимы.5

До конца 1941 года кровь сдают 35856 человек6.

Кровь из замерзающего города теплым ручейком поступает на фронт, питает жизненной силой тысячи своих защитников.

Вскоре ученые ЛИПКа замечают, что блокадная кровь отличается от довоенной по биохимическому составу. Она «легчает», светлеет и вместе с тем обретает новую энергетику. Как тот ландыш, что зацвел среди зимы – землю в горшочке случайно оросили донорской кровью.

Сотрудники института переходят на казарменное положение – они живут и работают в лабораториях и мастерских. Для наиболее обессиленных создается профилакторий. Ученые умирают от голода, но проводят исследования на себе – описывают алиментарную дистрофию, меняющиеся свойства крови. Пишутся статьи и диссертации. На Ученом совете звучат доклады и планы, которые необходимо выполнить в условиях трагического эксперимента.

Зафиксированные в блокадные годы результаты до сих пор изучаются. Они позволяют понять генезис системных изменений организма в экстремальных, нечеловеческих условиях с высокой концентрацией духовной собранности. Иными словами, как соотносится длительное голодание и сильнейшее нервно-психическое напряжение с волей к жизни и победе.

ЛИПК переходит на заготовку универсальной нулевой (первой) группы крови и начинает в массовом порядке выпускать «Жидкость Петрова» в «ленинградских ампулах».

На близкий фронт отправляется и традиционная консервированная кровь. Всезнающая американская пресса пишет: «Медсестры в Красной Армии всегда имеют при себе 200 граммов (примерно 6½ унций) крови „универсального“ типа в специальной ампуле, снабженной стерильной резиновой трубкой, иглой и фильтром. Таким образом, переливание крови раненому можно сделать еще до выноса с поля боя».

Основными причины гибели раненых на поле боя остаются болевой шок и кровопотери. ЛИПК в короткие сроки осваивает «Таблетки Петрова», которые растворяются в ста граммах стерильной воды с добавлением все тех же 10% крови. Раствор применяется для снятия болевого шока, острой кровопотери, аэробной инфекции, сепсисе, вторичной анемии. Попросту говоря, ампула раствора, полученная из таблетки и минимума консервированной крови, вытягивает бойца с того света. Вскоре оказывается, что таблетка может давать эффект даже при отсутствии консервированной крови! Достаточно растворить ее в воде и ввести солевую жидкость струйным или капельным методом в организм раненого. Бутылочку с водой, в которой разводят таблетку, бойцы называют «четвертинкой», по аналогии с маленькой бутылкой водки.

Совсем иначе обстоят дела в германской армии. «Кровный вопрос» в Третьем рейхе относится к категории сакральных. Еще до войны идея донорства в фашистской Германии спотыкается о теорию чистоты арийской крови. Идеология мешает практической медицине. Теоретики расового превосходства настолько мистифицируют представления о крови, что медики Рейха приостанавливают многие разработки в области гемотрансфузии7. И к началу войны с СССР в германской армии, настроенной на блицкриг, не оказывается фронтовой службы крови. И лишь после тяжелых потерь немецкие медики пытаются брать кровь для переливания у военнопленных.

Но организмы пленных красноармейцев «не хотят отдавать кровь солдатам фюрера» – как по причине ничтожного питания в лагерях, так и в связи с психологическим шоком. Сосуды сужаются, пульс уменьшается, и русская кровь не хочет бежать в немецкие пробирки и баночки. Тридцать семь концлагерей на территории тогдашней Ленинградской области (она включала в себя некоторые нынешние самостоятельные области) не могут дать донорскую кровь в требуемых объемах.

Иное дело дети! Детская кровь считается у фашистов чистой от житейских страхов, к тому же легко извлекается из доверчивого организма. При полном извлечении крови умерший ребенок называется полным донором. На полных донорах специализируются детские концлагеря в Белоруссии8 и Прибалтике9. Но и этой крови скоро перестает хватать германской армии. Для сравнения: в СССР донорство разрешалось с 18 лет, фашистские «врачи» выкачивали кровь даже у годовалых младенцев.

Но под Ленинградом только один детский концлагерь – в поселке Вырица, и заключенных в нем полторы сотни детишек используют для переливания крови высшему офицерскому составу.

К зиме обе воюющие стороны несут под Ленинградом большие потери. Мясорубкой для обеих сторон становится «Невский пятачок».

В самую лютую пору осады Ленинграда, а именно в декабре 1941 года, газета «Нью-Йорк таймс» пишет:

«По сообщениям женевского корреспондента агентства Оверсис Ньюс, в швейцарских медицинских кругах заявляют, что одна пятая часть германских солдат и офицеров, раненых на советско-германском фронте, погибает в связи с тем, что в условиях суровой зимы им не может быть сделано переливание крови. Особенно много раненых погибает в Ленинградском районе…»10

Представитель штаба сухопутных войск генерал-лейтенант Паулюс (через два года он сдаст под Сталинградом два десятка дивизий и отправится в советский плен в чине фельдмаршала) прибывает с инспекционной проверкой в район станции Мга. Неподалеку, на Невском пятачке, гибнут в изнуряющих рукопашных боях любимцы фюрера – 7-я авиадесантная дивизия Вермахта, за два дня отбившая у англичан остров Крит. Раненых в кровопролитных боях на Невском пятачке спасти не удается – в госпиталях нет донорской крови. «А откуда берут кровь русские?» – интересуется Паулюс. И получает обескураживающий ответ: из блокированного Ленинграда. «Черт побери! Кто кого заблокировал – мы русских или они нас?! Откуда в замерзшем голодном городе донорская кровь?» – «Русские разбавляют кровь жидкостью из таблеток!» – «Учитесь, клистирные трубки!» – кидает разгневанный Паулюс медикам.

Остатки авиадесантной дивизии выводят с Невского пятачка и отправляют на отдых во Францию, а многочисленная немецкая агентура в Ленинграде начинает охотиться за секретом изготовления жидкости и таблеток Петрова.

Ставится задача перехватить готовые препараты при их доставке в прифронтовые госпитали.

ЛИПК и шесть его филиалов в разных районах города целенаправленно обстреливают и бомбят. Крупные снаряды с Вороньей горы рушат близлежащие дома, случаются прямые попадания в старинное здание института, на его крышу сыплются зажигалки, гибнут доноры, идущие поутру сдавать кровь.

В ЛИПКе, как и везде, нет электричества, тепла, воды. Стерилизаторы и мойку донорской посуды переводят на дровяное отопление, центрифуги крутят вручную, воду возят с Невы и стерилизуют в дровяных автоклавах. Скоро дистиллированную воду начнут получать из снега, в котором утопает город.

На складе института заканчивается неприкосновенный запас стерильной посуды. Помочь берется завод «Светлана», но выпустив пробную партию, отказывается: не хватает специального кварцевого песка, который идет на выпуск радиоламп для военных радиостанций. В ЛИПКе находят выход. На склад стеклотары, что за Московской заставой, под самым носом у врага, отправляются медсестры и научные сотрудники. Днем они выковыривают из слежавшихся ледяных глыб белые водочные бутылки, а по ночам грузят их в кузова автомобилей.

Многие доноры приходят сдавать кровь со своей посудой. Школьники Смольнинского района собирают бутылки по квартирам и чердакам, приносят их в институт.

Смертность в Ленинграде растет ужасающими темпами. Возникает опасность потерять доноров и стратегический ресурс – кровь, которая стала оружием голодного города.

Руководство института бьет тревогу, и в декабре 1941 года Военный Совет Ленфронта выносит уникальное постановление о специальном донорском пайке из фондов Ленфронта. Каждому донору, в дополнение к общегородскому снабжению по первой категории (рабочей карточке), полагаются продукты из расчета 1050 калорий в день. В блокадном городе кровь становится приравненной к ценнейшим видам оружия и боевой техники. Устанавливается число штатных доноров с универсальной первой группой крови – 5000 человек.

В лютые декабрьские дни сорок первого доноры начинают получать специальное питание по норме – хлеб белый 200 г, мясо 40 г, рыба 25 г, сахар 30 г, кондитерские изделия 25 г, крупа 30 г, масло 30 г, яйцо 0,5 шт. Паек выдается на десять дней в периоды кровосдач. Помимо пайка, в день сдачи крови донору полагается обед в столовой ЛИПКа. Но рацион донорского пайка не падает в блокадном городе с неба. Специальный «донорский магазин» на Старо-Невском11 часто встречает обладателей заветных карточек пустыми полками.

К середине зимы Ленинградский институт переливания крови становится единственной «фабрикой крови – фабрикой жизни» в блокадном городе – все остальные районные станции выведены из строя бомбежками и обстрелами.

Но заявки фронта на кровь выполняются безукоризненно. Кровь и кровезамещающие препараты везут в чемоданах и специальных утепленных сумках на 2, 4 и 6 литров каждая. Везут на грузовиках в изотермических ящиках, выпуск которых налажен в ЛИПКе. Везут на лыжах и санках прямо до линии фронта.

Экспедиционный отдел посылает на фронт выездные «бригады усиления» с медицинским фургоном. Пара женщин-военврачей с пистолетами и безоружная медсестра везут «жидкость и таблетки Петрова», учат фронтовых медсестер работать с препаратами и приборами, разработанными в ЛИПКе. Одна из новинок, созданных в голодающем городе, – аппарат А. Д. Белякова для прямого переливания крови. Он становится незаменимым помощником фронтовых медиков.

На исходе страшной зимы сорок первого года военной медицине Германии удается получить потрепанную взрывом сумку с консервированной кровью и кровезамещающими препаратами из блокадного Ленинграда. Сохранившиеся бутылочки отправляют самолетом в Берлин. Анализ на новейшем электрофизическом оборудовании дает необъяснимые результаты: ленинградская кровь изменена на клеточном уровне. В Центральном госпитале Берлина кровь и «Жидкость Петрова» вливают тяжелораненым, и солдаты поднимаются с коек, полные сил и жаждущие борьбы.

Мистика!

Кровь неизвестного расового происхождения и жидкость какого-то русского доктора Петрова обладают загадочной силой! Откуда? Почему?

Светила немецкой трансфузиологии теряются в догадках. Кровь ленинградцев получает негласное название «Несломленная кровь».

Глава СС Генрих Гиммлер, идеолог тайной организации Третьего Рейха «Анабербе»12, докладывает о результатах исследования Гитлеру. На докладе тут же ставится гриф «Для узкого круга! Совершенно секретно!» Нацистский доктор Йозеф Менгеле, ставящий безжалостные опыты над заключенными в Бухенвальде, просит добыть для его лаборатории донорскую кровь из блокадного Ленинграда.

За бригадами, везущими на Ленинградский фронт трансфузиологические препараты, начинают охотиться диверсионные группы.13

За годы блокады ЛИПК дал фронту 144 тонны крови. Это 100 эшелонов стратегического военного ресурса. Так и видишь эти символические вагоны, идущие из блокадного города на фронт.

Ленинградская кровь, до сих пор остающаяся загадкой для молекулярной генетики, передается из поколения в поколение, стучит в сердцах детей, внуков и правнуков.

Некоторые генетики считают, что можно говорить об особой петербургской пассионарности, связанной с мутацией крови под влиянием экстремальных физических и психологических факторов. На коммуникативном уровне феномен блокадной крови отчетливо проявляется в гипер-энергетике при внешней эмоциональной сдержанности и немногословности, ставших характерными для нескольких поколений петербуржцев-ленинградцев.

Сейчас, когда биоинформатика легко определяет генетические гаплогруппы и устанавливает маршрут миграции наших далеких предков, блокадный след «непокоренной крови» и характерный ленинградско-петербурский стиль в поведении коренных горожан уже не кажутся красивыми вымыслами. А сами понятия о «кровной мести», «кровной клятве», «голосе крове» и «генетической памяти» переходят из былинной лексики в терминологию биоинформатики.

В июне 1944 года в стране вводится звание «Почетный донор СССР» – оно присваивалось лицам, сдавшим кровь не менее сорока раз для нужд фронта: его получают 2000 ленинградцев14. Еще три тысячи штатных доноров не дожили до сорок четвертого…

В фильме предполагается взять интервью у петербуржцев, чьи родители пережили блокаду, и немногочисленных уже – увы! – блокадников. Это известные политики, деятели науки и культуры, простые люди с непростыми судьбами и характерами. Они расскажут о чувстве города и родины, впитавшемся в них с молоком матери, с воздухом родного двора и улицы, с кровью родителей, переживших блокаду.

Октябрь 2016 г. Город-герой Ленинград – Санкт-Петербург.

Об авторе

Каралис Дмитрий Николаевич, член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор пятнадцати книг прозы и публицистики, лауреат пяти международных и общероссийских литературных премий за прозу, публицистику и сценарий документально-исторического фильма.

В МУЗЕЕ ОБОРОНЫ И БЛОКАДЫ ЛЕНИНГРАДА

Глазами детей двадцать первого века

Увидеть страдания прошлой войны,

Чтоб с раннего детства вложить в человека

Стремление к миру и чувство вины…

Вины за агрессию в голосе, жесте,

За слово, что с губ сорвалось невпопад.

За все мы в ответе. И дети все вместе

На злые страдания молча глядят.

Блокадные кадры, где трупы и дети,

Упрямые взгляды и сила в глазах.

Ничто так не ценится больше на свете,

Как мир на Земле и достаток в домах.

Война и Блокада для города слиты

В едином понятии – Подвиг людей.

Букеты, как память, лежат на граните.

И стелы, как стражи, среди площадей.

Глазами детей двадцать первого века

Посмотрит весь мир и увидит себя:

Погрязшего в склоках и дрязгах калеку,

Живущего глупо, планету губя.

Пусть лучше увидят глаза мальчугана

Блокаду как стойкость и силу людей!

И прошлое свято в глазах ветеранов.

И связь поколений пусть будет прочней!

ТРИ ГОЛОСА

Блокадная баллада

Сегодня вытащили из сумки кошелек. Был он уже старенький, потертый, заношенный. Давно собиралась купить новый. Там и денег-то было немного, чтобы из-за этого переживать и расстраиваться. Но в нем лежала мамина фотокарточка, которую всегда носила с собой. И сейчас такое чувство, как будто у маленького ребенка отняли что-то очень дорогое. И хочется плакать от тоски, обиды и бессилия.

В моем сознании все время звучит мамин голос. Я как будто постоянно веду с ней бесконечный разговор. Отчитываюсь, что произошло за день, советуюсь, как поступить, спорю, оправдывая себя и подбирая доводы для моих завиральных идей. Если раньше, когда мама была жива, от нее еще можно было что-либо скрыть, то теперь… Мама живет в моем сердце, и все, что знаю я, известно и ей.

Иногда ловлю себя на том, что говорю, как мама, именно так, как сказала бы она. Подбираю слова и использую интонации, точно те же, что слышала от нее. И эта мамина история уже стала моей. Наши голоса сливаются в один, когда звучит рассказ о страшной первой блокадной зиме в Ленинграде. Города с таким именем уже нет на современной географической карте, но он… есть, он живет в памяти нашего народа.

Мама рассказывала историю, точнее – семейное предание. Еще в детстве я выучила все наизусть.

Как сейчас помню, дочка, как первый раз отправили меня одну за хлебом. На улице страшно. Там могут налететь фашистские самолеты и бомбить. Но надо идти. Мама болеет, она лежит на кровати у стены и сильно кашляет. Самодельная печка-буржуйка сожрала почти всю мебель в комнате, и все равно не справляется со своей обязанностью. Все время холодно. Мы спим одетыми. Это было в декабре 1941 года. Самая страшная зима Блокады.

То ли от внутреннего страха, то ли от неумения, стала возиться с ключом у двери. Я ее раньше никогда до этого сама не запирала снаружи. За мной выскочил Малыш, щенок. Он еще осенью забежал к нам во двор, во время очередного авианалета, когда где-то совсем близко вдруг загрохотало, земля содрогнулась, и посыпалась штукатурка с фасада нашего дома. Я услышала жалобное поскуливание, вышла на улицу и увидела это крохотное создание, с такими большими испуганными глазами. Щенок остался у нас. Я уже была большая, мне шесть лет, а щенок маленький, поэтому – Малыш.