Приливы и отливы. Книга первая. Раздоры

I

Опоясанная с трёх сторон крутыми отрогами горного хребта Проклетия Баневичкая котловина похожа на огромную бочку, срезанную вдоль и опрокинутую наземь. Стороны котловины поросли разнообразным лесом, а низменная часть покрыта обработанными полями, садами и лугами. Предания гласят, что в былые времена «бочка» эта была полна воды. Иссиня прозрачные воды озера омывали склоны гор и орошали луга в высокогорных плоскогорьях Враняк и Блеевица. Затем северный берег озера прорвало, и через образовавшееся Дубокальское ущелье вода из озера вытекла. Дно озера превратилось в Дубокальскую долину, в которой в одном селе Баневица поселились два братства: Чекич и Наковане. О чекичанах точно известно, что раньше они были кочующими скотоводами, что в долине они впервые осели и стали строить свои дома. Со своими стадами коз и овец чекичане обжили верхние склоны долины, поэтому эту часть села и назвали Чекич. А о братстве Наковане предание гласит, что они и до прихода в долину строили дома, разводили огороды и выращивали овощи и кукурузу. Поэтому они и заняли равнинную часть долины, поселившись между двумя ручьями: Добриня и Вучьяк, которые перед входом в Дубокальское ущелье сливаются и образуют реку Вучицу. Эту часть села так и назвали – Наковане.

Для человека, впервые попавшего в село Баневица, братства Чекич и Наковане – жители одного села, у которого единое вероисповедание, кладбище, общие сходки, праздники, обычаи, луга и леса. А они, между тем, отличаются друг от друга, ну, как китайцы от европейцев. В братстве Наковане люди более покладистые, осёдлые, они ближе к городскому жителю. А чекичане ютятся на своих отрогах, как бы нависающих над домами Наковане. Всё, о чём говорится внизу, – в Наковане, у дороги – наверху в Чекиче – прекрасно слышно. А если у чекичан что-нибудь выскользнет из рук, будь то котёл, кастрюля, подойник, бочонок сыра или любой другой круглый предмет, то он катится по склону и останавливается только внизу – в Наковане.

В Наковане сеют кукурузу, выращивают свиней, варят ракию из слив[1]. В Чекиче по-прежнему склонны к скотоводству, пасут отары овец, стада вечно голодных и настырных коз и коров, рост которых чуть превышает рост козла. Раскинутые выше домов кустарники и мелколесье, обглоданные козами, вырубают, жгут и на выжженных склонах несколько лет подряд сеют рожь, пшеницу или ячмень. Затем дожди смывают землю с каменистой основы, и там не растёт уже ничего, кроме колючего сорняка. Потом всё начинается сызнова: вырубают и жгут кустарники и лес в другом месте, образуя поля, пригодные для посева.

И в Чекиче, и в Наковане рождается много красивых и здоровых детей.

Взрослые парни, если до призыва в армию не успели жениться, часто выезжают на заработки в дальние страны, и если Им там повезёт и они хорошо заработают, то высылают оттуда родителям посылки с ношеной, но ещё вполне приличной одеждой, приобретённой на чужбине за бесценок. И в Чекиче, и тем более в Наковане можно встретить всё, чем пользуется мир: от мексиканских сомбреро до японских зонтиков. В Накаване присланным гордятся: одежду одевают по праздникам, вешают на крючки у окон, чтобы прохожим видно было, какими господами стали в миру их дети. А в Чекиче стесняются посланного, стараются у цыган обменять полученное на что-нибудь другое, нужное в хозяйстве. А если это и цыгане не берут, то вешают на пугала – для устрашения птиц.

И одни, и другие очень гостеприимны. В Наковане гостя стараются принять «по-городскому», предлагают чёрный кофе, яйца всмятку, жареную курицу, бисквитные пирожные. Хозяйки еду подают на красивых, безукоризненно чистых тарелках, со звоном вилок о посуду – всё, «как в городе», со словами «милости прошу», «кушайте на здоровье, пожалуйста». Хозяйки безумно рады, если гость хвалит еду или сервировку «как в городе». В Чекиче гостя встречают и угощают одинаково, будь то житель села или города. Гостя потчуют картошкой, варёным или жареным мясом (в основном козлятиной), квашеным молоком, сыром. Угощение готовится без лишней суеты, раскладывается на больших общих блюдах. Угощают, не спрашивая гостя, голоден ли. Сердятся, если гость жеманится и не ест, обижаются, если хозяйскую стряпню не хвалят.

– Ешь, ешь и не отнекивайся: сыр как сыр, а мясо, ежели тебе кажется недосоленным, то соль на столе, а ежели пересоленное, то выпей водички, и всё будет как надо, – говорят.

Из всего, чем угощают, только воду и хвалят.

– Вода ключевая – и царю подавать можно. Вкусная, и пьётся, как медовуха, – говорят. И обижаются, если гость не выпьет хотя бы несколько глотков, а потом не потрёт грудь рукой от удовольствия. Ведь воду для питья они приносят в глиняных кувшинах издалека, сверху, из горных источников на горе Громовник. Вода всегда свежая, приносят её каждый день, и если за день не выпито, то выливается.

– Вода как кровь! Вкусна и лечебна, холодная, ключевая же. А ежели согреется, то уже для питья непригодна, – говорят.

Чекичане в мирное время не уважают никакую власть и помогают каждому, кто по какой-то причине вынужден скрываться в горах от власти. У жителей же Наковане есть несколько дальних родственников, являющихся важными чиновниками в самой столице, в Белграде, и немало мелких служащих в других городах. Поэтому они, хотя и на словах, поддерживают политику правительства. Хвалятся, если их дочери выходят замуж за чиновников, жандармов, попов, а снохи их – так уж получилось – «вылитые» горожанки.

Чекичане стройные и высокие, а в Наковане люди коренастые, низкорослые. Чекичане лучше поют под гусли, а в Наковане, кроме гуслей, умеют играть и на тамбуре, и танцевать танго. Между нами, они друг друга недолюбливают.

– Бог тебя шельмой пометил, будто чекичане тебя делали, – укоряют детей в Наковане.

– Ну и калека ты, от земли до задницы и пол-аршина нет, будто ты в Наковане родился, – услышишь в Чекиче.

Огородники более искусные в Наковане, а про чекичан говорят, что лучших пастухов в мире нет, хотя в Наковане это отрицают.

– Вот, говорят, что чекичане скотоводы хорошие. А какие же они хорошие, если с коровы лишь с полтора литра молока надаивают? Ведь мы же не менее как раза в четыре больше добываем! И что же это за пастухи, коли у них скот дикий и непослушный, быки горазды крышу с дома снести, а петухи надрываются, аж слушать противно. Но только скажи им это, так глаза готовы выколоть. Кошки у них в постели котятся, свиньи в избу заходят, рыскают у очага, хрюкают у стола и готовы кусок хлеба изо рта вырвать.

– А потому и хорошие, что со скотом сжились, не истязают, как другие, и не выцеживают из вымени последнюю каплю, а оставляют молока и телятам и козлятам, пусть и они насытятся и, сытые и довольные, по лугам порезвятся. Скот – здоровый и красивый, людей не боится, а хозяина уважает. Коли чекичанин запряг волов в плуг и ласково приговаривает: «Давай-ка спозаранку, по холодку, бороздок с десяток вспашем», так волы оглянутся, поглядят на хозяина и дружно тянут ярмо аж далеко за полдень. И нет такого скакуна, который бы чекичанина до седла не допустил.

Ну и, конечно, у каждого братства свой предводитель: у Чекича – Милета Лукич, а в Наковане – Миладин Попович. Торжества в селе единые, на праздники все за общий стол садятся, ежели на войну идти, то один в селе Баневица отряд формируется, а вот единого главаря никак не выберут: соперничество всё продолжается.

Лукичи и Поповичи – уважаемые в селе семьи, обе в минувшую войну против врага сражались героически. Из Лукичей в живых остался только Милета, а из Поповичей – дед Вукашин с сыном Миладином.

«Старикашка Вукашин – это да! Был в своё время главарём!» – его первенство Милета признаёт, а вот Миладина – ни в какую! Заслуги перед родиной у них одинаковые: оба офицеры запаса, герои битвы у Барданьёла, имеют одинаковое количество боевых наград и ранений. Правда Миладин с Первой мировой войны вернулся знаменосцем. Зато Милета в селе старается во всём вырваться вперёд: первым навестить больного, проводить в армию призывника, лучшие подарки преподнести роженице. Наружностью он более заметный, чем Миладин, усы у него гуще и длиннее. У него красивая, буйная шевелюра, густые брови, голос громкий, мужественный. Милета на сборах горазд произнести яркую речь и провозгласить красноречивый тост.

Миладин ниже ростом, полноватый, с небольшими усами и реденькой бородкой. На войне не высовывался впереди всех и лучше, чем Милета, умел определить, где можно было по-дурному погибнуть, не совершив подвига, а где совершить героический поступок и при этом не отдать концы. И были у него два неоспоримых довода на захват лидерства в селе: его брат Богдан героически погиб в Балканской войне, а он сам с Барданьёла вернулся знаменосцем. Что касается первого довода, то Милета его признавал, а вот второй – напрочь отвергал.

– Быть знаменосцем – это не его героическая заслуга. Вот как дело было: до него знаменосцем был покойный Баё Раевич, действительно заслуженный и всеми уважаемый боец. И вот однажды перед очередной атакой, он, видимо предчувствуя свою гибель, сказал мне: «Будь рядом со мной и, если меня убьют, бери и неси дальше знамя. Более достойного для этой чести у нас в отряде нет!» И вот в той атаке я держался недалеко от него. Ну, не совсем рядом, чтобы он не подумал, будто смерти ему желаю. А так – то я вырываюсь в атаке впереди него, то поджидаю его, чтобы он меня догнал. И вот прогремели пушки: и наши, и вражеские. Как часто бывает в бою, и те и другие бьют куда попало: и по врагу, и по своим. Мы добежали до заграждений из колючей проволоки. Настал момент, когда так и кажется, что вот-вот смерть настигнет нас. В этой суматохе схватил меня Баё за руку и говорит: «Притормози немного, я не в силах так быстро бежать, пуля в ногу мне попала. Если вырвешься вперёд, а меня ещё другая пуля достанет, то знамя схватит этот бездельник, сын Вукашина. Так он и тянется за мной, словно лиса, чующая чью-то смерть». А тут мы снова поднялись в атаку. Я, как всегда шальной и жаждущий героических подвигов, совсем забыв про знамя, рванулся вперёд через проволочные заграждения во вражеские окопы и влился в рукопашный бой. И в этой стремительной атаке я услышал вскрик Баё: «О Милета! О братец родимый! Сюда, ко мне! Возьми знамя». И увидел, как он, навзничь падая, протягивает мне знамя. Но я слишком далеко вырвался вперёд, а этот бездельник Миладин оказался рядом и тотчас же схватил знамя из рук погибшего Баё. Пробежав с десяток метров, он уткнулся носом в землю и лёжа заорал: «Герои вперёд!» Призывает героев, а героев-то вокруг него нет – они уже все прорвались далеко вперёд. «Эй ты, стыдоба со знаменем, поднимайся, валяй сюда к нам!» – кричат ему вырвавшиеся вперёд бойцы. А он и не видит и не слышит ничего, прильнул к земле и со страху уделался! – в сотый раз рассказывает Милета.

Односельчане же, хотя и чуют, что в словах Милеты есть доля правды, всё же предпочтение отдают Миладину, ведь командование утвердило-таки его знаменосцем. И во главе стола усаживают сперва Вукашина с сыном и только потом – Милету. А на сходках им же первым дают слово сказать. Милета же с этим никак смириться не хочет. Где только удаётся протиснуться, он первым старается речь произнести и говорит всегда витиеватее и дольше других.

II

Свой дом Милета построил на откосе, как раз повыше дома Миладина. Он как бы возвышается над селом, будто и сама изба старается быть самой видной в Баневице. Дом Вукашина воздвигнут у самого входа в Дубокальское ущелье с левой стороны пути, так называемой «стратегической дороги», которая наряду с рекой проложена через теснину. Его дом – это, по сути дела, сложенная из камня твердыня, построенная ещё в былые времена для защиты поселения от внезапных турецких набегов, много раз горевшая, разрушаемая и вновь отстраиваемая. В последний раз Вукашин избу перестраивал в канун Первой мировой войны. Одну треть здания благоустроил, а две других подлатал, перекрыл и переоборудовал в хлев. В благоустроенной части дома – две большие комнаты: одну мастерили мастера строители, а другую (её называют новой) Вукашин сам, своими руками, не спеша, в течение нескольких лет дорабатывал. Между комнатами большое помещение без окон, пола и потолка, в котором сохранился старинный уклад жизни. В середине – большой очаг, огороженный каменными плитами, чтобы угли не рассыпались. К этим плитам прислонены две черепичные пластины для выпечки хлеба. Одна – большая, старинная, местами в царапинах и с зазубринами, на которой пекут хлеб для всей семьи. Другая – поменьше, применяемая при выпечке угощений для гостей или когда кто-нибудь в доме больной. Тут же две большущих кастрюли, медная крышка, которой накрывают черепичную пластину при выпечке хлеба, огромный медный котёл, в котором кипятят воду с пеплом при стирке белья. Над очагом висят чёрные от копоти цепи, прикреплённые к коньку стропил, а на перекладинах вокруг цепей под самой крышей в течение всей зимы и весны коптится по-чёрному мясо, в основном баранина.