Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

ТОМ ВТОРОЙ

ГИЛЬЗА

Глава первая

I

Почти весь день, пока в городе слышалась стрельба, а в тюремном дворе продолжалась суматоха вокруг расстрелов арестованных /старых и новых, которых оккупанты на скорую руку хватали, приводили и во дворе убивали/, грудь Здравко сковывал страх от сознания, что и его могут расстрелять. Пристальный взгляд его был прикован к тяжёлой двери в ожидании её открытия и казалось ему, что откройся она, и судьба его будет решена. Если звякнет ключ в скважине – значит всё! Принимал он каждый топот солдатских сапог по мостовой, позвякивание штыков и винтовочных затворов, каждое громыхание железа вблизи, как признак предстоящего открывания двери, а происходящее откладывание собственной гибели казалось

ему нелогичным и бессмысленным. Почему именно его оставили в живых, если расстрелам, по крайней мере так выглядело, конца нет?

И только вечером, когда перестали раздаваться залпы, а с ними и то ритмическое повторение: Fuoco!1 -когда прекратились предсмертные стоны убитых у двери тюремной камеры, а солдаты покинули двор и тюрьму накрыла немая тишина летней ночи, первые признаки надежды на сохранение жизни прокрались к нему странным образом.

Костюм!

Что теперь будет с его новым костюмом из английского, сукна, который шьёт городской портной Жика Томич? Это сукно Миладин купил еще до начала войны с намерением сшить ему новый костюм к окончанию его учёбы в гимназии и сдаче экзаменов на аттестат зрелости, с тем, чтобы он пользовался им и позже, когда станет студентом и будет изучать юриспруденцию. Но после освобождения Прлевицы отец неожиданно передумал, захотелось ему увидеть сына, разгуливающего по центру города в новом костюме. В старом он казался ему слишком тощим и неказистым.

–Давай, забирай это сукно из маминого сундука и неси в город, пусть Жика сошьёт тебе костюм, – сказал он ему как-то однажды после обеда.

Жика снял с него мерку, как истинный знаток пощупал и похвалил сукно. Несколько дней тому назад он ходил на первую примерку. Хотя ещё не окончательно сшитое, костюм ему очень понравился. Хотелось ему в нём покрасоваться перед Цаной и теперь он жалел, что это желание не осуществилось и что костюм, видимо, пропадёт.

Вспомнил он затем и про Мартина Идна-книгу Джека Лондона, которую ему дали почитать всего на несколько дней. Осталась она недочитанной под подушкой в новой комнате. Запросто бы успел её прочитать, если бы позавчера послушался отца и остался дома. И тогда, вообще, его жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Вспомнил он и про встречу на Стражарнице, назначенную в случае быстрого и неожиданного вражеского наступления. Где теперь его друзья? Что делают? 3нают ли, что он арестован? Где его родители и что с Таной? В этих мыслях пришёл к выводу, что война неумолимо и бесповоротно оборвала пуповину, связывающую его с родными местами и в будущем, если не лишится головы, мутная река войны понесёт его по чужим и неизведанным коловоротам судьбы.

Около полуночи вызвали его на допрос. Холодный, ночной воздух хлестнул его по лицу и вызвал лёгкую дрожь. Идя по двору взгляд его остановился на телах его мёртвых товарищей. Лежали они вперемежку вдоль тюремной стены. И снова ему навязалась мысль о его новом костюме, словно кто-то ему её назло подкидывал, чтобы подчеркнуть безысходность его положения.

–Не будет тебе костюма! Надо было, надо было сказать Жике, когда был на примерке, чтобы поспешил с шитьем, – шепчет ему знакомый, хотя и нереальный голос, не то Миодрага Стефановича, не то Воина Чёровича, упрекавшего его в трусости,

В канцелярии его дожидались комиссар Джани и сержант Жора беседуя о чём-то между собой. Разговор продолжали и когда Здравко вошёл. Потом повернулись и подошли к нему вместе. Сержант сказал ему, что осуждён он на смерть, но будет помилован, если будет искренним и расскажет всё что знает о людях, которые готовили мятеж и руководили вооружённой борьбой.

–Теперь всё только от тебя зависит. Всё, всё! – добавил сержант.

–Восстание возникло стихийно, и руководителей не было, – ответил он. И при этом его изумил собственный голос. Надтреснутый, униженный и разбитый, этот голос, помимо собственной воли и независимо от содержания сказанных слов, выдавал весь охвативший его ужас.

Жора перевел и Джани, видимо недовольный ответом, взял его за подбородок и спросил:

–Auanti anni hai?2 -

–Разве это имеет значение? – ответил, после перевода этих слов, Здравко с нескрываемым желанием изменить окраску голоса и поправить плохое впечатление, которое он так по крайней мере ему казалось, оставил своим первым ответом.

–Шестнадцать лет, – сержант поспешил затушевать бессмысленное петушение Здравко.

–Povero ragazzo! E perche cosi piccolo vuole morire?! Pensi un po di tua madre’, e del babo, che cosa farano Loro? Tu non sai ancora che cosa e la morte. Hai visto I tuoi compagnila nel cortile. Hai sentito come gridalano morendo. Pensa un po. Noi ti vogliamo del bene.3

Джани говорил медленно, участливым голосом, как артист, вжившийся в роль благодетеля. Требовал от сержанта быть внимательным и дословным в переводе. И пока сержант переводит, проверяет впечатление от сказанных им слов вглядываясь в глаза Здравко, ожидая появления в них слез. Они уже назревали, накопились в уголках и закапали бы вероятно, если бы комиссар не сказал что-то связанное с новой одеждой: как он молод и как бы был чудесным парнем, будь на нём хороший, новый костюм. Эти слова стеганули Здравко словно плетью. Показалось ему, что комиссар каким то таинственным образом дознался о чём он недавно думал в камере,

–Восстание возникло спонтанно, – повторил он упрямо. – Все участвовали! Все, кто в состоянии были держать в руках винтовки. У нас это так: если бы кто-то отказался от участия в борьбе против оккупантов, провозгласили бы его трусом и предателем. Не было, по крайней мере, в начале, никаких руководителей. Всеми руководило желание смыть позор апрельской капитуляции.-

–Ведь не все же участвовали, – прервал его сержант.

–Все участвовали. -

–И я? -

–Ты – нет, но другие жандармы – да! И ты бы участвовал, если бы жил в селе. -

– А Милета? Разве не он организовал штаб в Дубокальском ущелий?-

–Создал он его, но он дурак. Возомнил себя в роли Бонапарта. –

Жора это перевёл так:

–Арестант показал, что Милета Лукич был комендантом повстанческих сил и что из Дубокальского ущелья, где находился его штаб руководил захватом города. Заключенный так же сказал, что он недолюбливает этого старика, считает его зазнавшимся дураком, который вздумал играть роль Бонапарта.-

–E si anche tra noi altri u sono dei bonapartini. E chi lo aiutava. Chi erano I colaboratori di questo vostro Napoleone4. -

–Светозар Пантич и Пеко Ногавица тоже были в штабе, но чем там занимались – не знаю. Думаю, что ничем! Штаб во время восстания – это попытка одиночек как-то выделиться, от всенародного движения что-то урвать и положить в свою торбу. То, о чём после занятия города говорилось о роли этого штаба, почти ничего не соответствует действительности. Штаб был самоучреждённым и никто его не слушался.-

– E si, -повторил Джани.

Видимо и у него было подобное мнение о Бонапартах и бонапартизме, о роли штабов в боевых действиях, о строительстве собственной карьеры на чужих подвигах, о том, как пишутся боевые приказы post factum, после окончания боя. Удивился он откуда взялись такие умные рассуждения у сопляка, смерил его долгим, испытывающим взглядом и сказал сержанту:

–Mi pare che questo ragazzo sia abbastanze intelegente5 -

И получил ответ от него:

– E si, quando sitrata dele questioni di guera, ogni nostro ragazzo e intelegente. Lui proviene da una famiglia gheroica e populare dove di sempre parla di guera6. –

– Cosa faciamo con Lui, – сказал Джани не обращаясь ни к кому.

Жора понял, что это уже совсем не вопрос, а ответ типа: – Нет никакого смысла его расстреливать. За ним нет особой вины. Таким как он все были. Гони его в камеру, а потом видно будет, что с ним делать.-

Жизнь Здравко, очевидно, была уже вне опасности. Сержант повернулся к нему чтобы доверительной улыбкой в уголках губ дать ему понять, что это он его спас. И не столько из-за его самого, из-за его вчерашней наивности, а из-за, его сестры Таны, её доброты и тех нескольких пачек табаку, которые она ему просунула сквозь решётки окна.

– Боже милый, какое счастье ему досталось из-за этих её подарков!

II

Через несколько дней вражеское наступление и связанные с ним карательные действия пронеслись, наподобие весеннему наводнению, дальше на север и, набирая силы на новые разрушения, начали затухать в краях, которые уже опустошили. В сожжённых сёлах потухли пожары, по краям горизонта исчезли последние вспышки взрывов, баневичане вернулись, со стадами на Враняк, починили или сколотили новые загоны, на скорую руку соорудили временные жилища, попривязали собак и мало-помалу жизнь начала возвращаться в обычную колею.

Затем на лугах, по кустам и загонам появились сброшенные с самолёта воззвания, в которых командование оккупационных сил призывало повстанцев сдаться. Сдавшимся обещали помилование, а несдавшимся пригрозили смертной казнью. Среди людей начались раздвоение и обособление. Подождали баневичане несколько дней пока из окрестных сёл не поступило подтверждение, что оккупанты придерживаются данного обещания и тогда и они тоже начали спускаться с гор и сдавать оружие в приемный пункт, расположенный на Рашевом гумне. А затем, получив пропуска, кинулись в село собрать то, что осталось после пожаров. Участились грабежи. Те, кто вернулся первыми, грабили все, на чём их глаз останавливался и это стало причиной быстрейшей сдачи всех остальных.

Сдался и Миладин Попович будучи охвачен туманной надеждой, что только такая своевременная сдача оружия может спасти сына от погибели. Решил не выжидать. Это его решение ускорило и письмо, полученное от сержанта Пантича в котором было написано:

"Уважаемый хозяин Миладин.

Сын твой находится в тюрьме. Жизнь его висит на волоске. Спасти его может только твоя своевременная сдача оружия. Сделай это, бога ради, чтобы не затухла свеча твоей славной семьи".

Но Миладин и без предупреждения сержанта понимал, что попал в западню. После рассказа Миодрага о случившемся во дворе тюрьмы, он засуетился, жил как в агонии. Облик Здравко всё время был ему перед глазами, являлся ему в мыслях то в виде маленького, голенького малыша лежащего в кровати между ним и Марией, хватавшего его за усы и бормотавшего па, па, па; то слышал его голос, тот, лет десять тому назад в то незабываемое утро, когда Вукашин и Мария сажали его раненного на коня:

–Не надо, Деда, у папы очень рана болит, – звучит у него в ушах. Этот тоненький голосок сохранился в памяти словно назло, чтобы теперь причинять ему боль и усугублять и без того ноющую глубокую рану.

Беспрерывное возникновение воспоминаний в сознании наводит в нём один единственный вывод: во всём случившемся он сам виноват. Мог он, мог, предотвратить несчастье, если бы в голове у него не забурлила дурацкая кровь: желание во чтобы-то не стало сохранить за собой первенство в хозяйствовании. Ведь накануне, когда только начали было палить пушки в горах, он мог спуститься в город, найти, забрать и увести Здравко с собой.

Чуть начинает дремать и тут же ему кажется, что слышит укоризненный голос Здравко:

–Мог ты, папа, спасти меня, если бы копание ямы для укрытия вещей и полив кукурузы не были для тебя важнее, чем поиски меня.-

И что он не предпринимая, чтобы как-то отделаться от этой тщетной и бесполезной попытки задним числом исправить то, что уже исправить было невозможно! Вставал он ночью, уходил в лес за древесиной, приносил ее, придумывал и выполнял разные трудоёмкие работы в надежде, что устанет и после этого заснёт глубоким сном, но безуспешно. Стоило лишь задремать, и опять овладевали им воспоминания, упрёки и голос Здравко:

–Помоги мне, о Миладин!-

Сдался он итальянцам уверенный в том, что его арестуют и таким образом спасёт сына от гибели. Он к этому был готов и удивился, когда ему дали пропуск и отпустили заниматься домашними делами.

–Видать Здравко не расстреляют, раз этого до сих пор не сделали. Ведь он ничуть не больше виноват меня и других сдавшихся, – решил спускаясь по лугам сверху, от Рашевого гумна, к селу и обхватывая взглядом всю Банечичкую котловину. Освещённая ранним утренним солнцем, казалась она ему схожей с разоренным муравейником в канун наступающей зимы. Везде вокруг пепелищ крутятся встревоженные люди, перекликаются между собой, спорят и матом ругаются из-за разбросанных по лугам обгоревших балок и досок, тащат охапки прутьев, колья – всё, что не сгорело в пожарах и каким-то образом может пригодиться в хозяйстве. Зерновые на полях перемяты и завяли от жары пожаров, по полям протоптаны дорожки. Только его кукуруза зеленеет, стоит стоймя с початками, налитыми как груди у девушки на выданье. Трава по лугам пересохла, полегла и тоже притоптана, но ещё можно "наскрести" её скоту на зиму. А слив на деревьях – полным полно. И если собрать всё что осталось после вражеского наступления, то, пожалуй, и люди и скот от голода не помрут. Но с чего начать? Сперва бы нужно было кров над головой с варганить, подумал и подошёл к пепелищу, дотронулся до ещё тёплых от пожара стен. Прошёл потом на сами развалины и начал палкой шарить по пеплу. Нашёл несколько кривых, обгорелых гвоздей. Хотел, было забросить их, но затем подумал, что и они еще могут понадобиться. Затем продолжил рыться в пепле тщательно делал борозды от стены до стены со скрытой надеждой на то, что может найти что-нибудь чего в комнатах и не было, но могло находиться на чердаке или в промежутке между балками и кровлей. Когда всё перерыл, собрал кучу гвоздей, два запора, висячий замок, несколько ключей от старых, возможно выброшенных замков, лемех, заржавевший еще до пожара, серп, цепи, керамический сосуд со сколом для выпечки хлеба и металлический горшок. Из всего найденного только горшок был пригоден для употребления. Смотрел он на собранную кучу как селяне на скелет, раскопав чей-то гроб и в мыслях воссоздавал эти вещи такими, какими они были до пожара. Вот и всё что осталось от дома-башни! Ни косы, ни мотыги. Серп гнулся и ломался будто сделан был из заржавевшей жести. Но где же мотыги и кирки?

И тут Миладин вспомнил, что весь инструмент он вместе с зерном закопал в яме, выскочил с пепелища, побежал и начал на том месте руками разгребать землю. Вскоре наткнулся на какой-то черенок, потянул за него, вытащил мотыгу и дальше раскапывать продолжил уже с ней. Среди скопища граблей, лопат и кос нашёл и новый топор, рукоятку на который он насадил накануне восстания. Топору он больше всего обрадовался, так как без него не смог бы начать постройку жилища.

В яме кто-то копался, в этом не было сомнения. Но кто? Итальянцы или местные грабители? Наверное итальянцы. Будь это здешние воры, то топор бы украли, подумал и чтобы догадку проверить опустился на колени и руками начал в земле выкапывать углубления – колодцы, наподобие тем, какие баневичкая детвора летом выкапывает в песке на берегу Вучьяка. Рука его быстро "утонула" в мягкую землю, а пальцы нащупали краешек мешка.

–Кукуруза! – воскликнул он обрадовано.

Затем пальцы нащупали и дыру в мешке, через неё он просунул руку, зачерпнул пригоршню, извлёк наружу, раскрыл ладонь и увидел зерно, смешанное с землёй.

–Мешки, видимо, протыкали штыками, вот зерно и рассыпалось. Но земля сухая, землю можно развеять, – подумал и встал. Рукавом пиджака обтёр вспотевший лоб и посмотрел на небо. Несколько тонких облачков растянулись по небесной синеве.

–Дождя не будет, – решил, готовясь неспеша и основательно очищать зерно от земли, но смутили его голоса, которые раздались снизу, от реки. Взгляд его скользнул в том-направлении и в ивняке у Вучьяка он увидел людей. О чем-то они там говорили под глухие удары топоров.

–Прутья рубят. Решили строить избушки из прутьев и завтра в ивняке не останется и веточки. Как я раньше об этом не догадался? – подумал и изменил своё прежнее решение. Сначала и он спустится к реке, нарубит прутьев, сплетёт из них избушку, а уж потом раскопает яму и перенесёт зерно в сухое, защищённое от дождя, место. Наспех он, засыпав раскопанную яму, замаскировал ее травой, выбранный инструмент перенес на пепелище, поставил в угол, а на выходе, как бы закрывая за собой двери, в дверном проёме стены поставил крест-накрест две обгоревшие доски. С собой он взял только новый топор и бегом, как на перегонки с кем-то, спустился по саду в ивняк. Про себя он уже выбрал место, где есть много молоди, которую не надо будет обтёсывать. Как только спустился к реке, залез в чащу и начал срубать прутья все подряд, как на покосе, довольный, что у него острый как бритва топор и что удалось ему захватить именно это место, где прутьев больше чем в любом другом ивняке вдоль Вучьяка. Толстые и кривые попадающиеся ему ветки он тоже срубал, но отбрасывал их в сторону, чтобы не портили ему вязанки. Позже и за ними придёт, если они понадобятся, а пока складывает в снопы и связывает вязанки только из прямых и приблизительно одинаковых по длине прутьев. Постепенно Миладин, после нескольких мучительных дней, в которых ему собственное существование казалось бессмысленным, начал чувствовать нечто от прежних радостей, которые им овладевали каждый раз после удачно выполненных дел.

–Всё может, с божьей помощью, хорошо закончится. Здравко жив и даже если его сошлют в лагерь, не так уж это великая беда: шанс остаться в живых там, пожалуй, даже больше, чем здесь. А что касается всего остального, то вышло даже лучше, чем я предполагал. Кукурузу от засухи я сохранил, урожаи ожидается отменный. Если бы не решился своевременно спуститься в село, все бы пропало. Получилось как в присказке: "кто смел, тот и съел". Вот и с прутьями мне повезло: лучшие мне достались и в нужном количестве. И скот я сохранил и постельные принадлежности. Ну, всё, кроме дома, – подумал, остановился, облокотился на рукоятку топора, и взгляд направил на восток. На красноватом вдоль горизонта небе временами вспыхивали отблески далёкой канонады.

–Должно быть и там, на восточном фронте, дела повернулись к лучшему, коли меня здесь радость обуяла. Может и немцам, наконец, достанется. Но на это надеяться не следует. Прослышется, если это окажется правдой. А мне теперь надо прутья перенести, сплести избушку, зерно из ямы вытащить, очистить от земли и в домик занести.

Но как зерно от земли отделить, если решета в селе не найти? Разыскать бы какую-нибудь каску и из неё сделать решето. Ели может из проволоки сплести?-

Мысли его прервали кваканья лягушек. Тут вблизи находилось болото полное лягушек и в любое время года, кроме как зимой, было покрыто водяным мохом. Миладин обрадовался словно песню девичью услышал, остановился на момент, подождал немного и когда кваканье возобновилось, пошёл в направлении болота.

III

Около полуночи узкая просека, которую Миладин прорубил в зарослях вербы, вывела его на песчаный берег Вуньяка. Пересчитав вязанки и надумав, что их ему хватит, решил напиться воды и отдохнуть немного у реки.. Сидя на берегу, смотрел он как вода, жуборя переливается через стихийно образовавшуюся природой плотину, а ударяясь в запруду крутится, образуя небольшой водоворот. Это журчание вызвало у него из забвения частицы воспоминаний. Сначала он вспомнил про форель в овраге перед наводнением. Должно быть это было предзнаменованием. Ведь потом всё пошло наперекосяк, одно за другим его настигали несчастия. Но зло, однажды возникшее, когда-то должно и закончиться. Может оно закончилось когда Здравко, по неожиданной случайности, остался в живых?

Перемещаясь вдоль русла реки, взгляд Миладина остановился на балке, застрявшей в наносе мусора. Если её извлечь, то можно было бы из неё сделать столбы для дверей избушки, подышал он, встал, подошёл к наносу, обхватил балку руками и попытался ее извлечь. Длинная она, эта балка, и тяжелая, утолщенным своим концом она застряла в наносе и песке. Убедившись, что он не в состоянии её просто так вытащить, начал разгребать нанос и извлекать из накопившегося ила и мусора обломки досок, куски верёвок, старое поломанное грузовое седло, каску, заржавелую и слегка помятую, но решето из неё все же можно сделать. Сразу он ее отмыл и положил отдельно. Тут оказалась и дырявая накидка с капюшоном, заполненным илом и песком. Всё это течение заботливо накапливало в нанос. И всё это после пожара, который уничтожил всё, могло в хозяйстве сгодиться. Куском верёвки лошадь можно будет привязать, а накидку можно, будет расстелить и на неё ссыпать зерно, вытаскиваемое из ямы. Понадобятся и доски, из которых можно будет настелить пол в избушке, соорудить забор или изготовить лавки. Но нанос затвердел как камень. Стволы деревьев скрестились, зацепились друг задруга и все вместе ветками и корнями уткнулись в берег, где их занесло илом. Выдёргивая кусок за куском Миладин вспомнил про утопленника Джуру. И он застрял в одном из таких насосов, "уцепился" мёртвыми руками за ветки, чтобы течение его не унесло дальше в чужие края, в желании, чтобы его тут нашли, похоронили на здешнем кладбище и по народному обычаю за ним попричитали.

Сверху от Вучьей головы, доносились звуки ударов топора. Видимо и другие

чекичане взялись разгребать наносы. Надо спешить. Не прошло и часа, как Миладин

вытащил груду досок. Если будет работать до зори то наберёт именно столько,

сколько потребуется, на пол избушки и на изготовление лавок, чтобы потом не мучиться поднимаясь на Враняк, срубая сырые ели, обтёсывая их и все это притаскивая в Баневицу.      . .

Разобрав весь нанос, крепление балки ослабло, он раскачал её, извлёк из воды и сразу направился по берегу в поисках других наносов. Топор, который прежде казалось звенел далеко, прозвучал тут, вблизи. Крето Арсич обтёсывая большую колоду, которую только что вытащил из реки.

–Наверху есть еще наносы? – спросил его Миладин.

–Были, да сплыли! -

Крето даже не посмотрел на него, только ещё больше растопырил ноги, показывая таким образом, что этот нанос он полностью за собой закрепил.

Миладин вернулся назад, почувствовал усталость, решил разжечь костёр, но сон его с ног свалил. Спрятав топор под одну из вязанок, чтобы его не украли, он завалился на уложенные вязанки и заснул. Во сне он строил избушку. Ну, даже не строил, а видел её уже построенной. То это старая, закопченная хибара, то белая каменная двухэтажна с новыми, только что побеленными комнатами. И что чуднее всего, понимает, что всё это ему снится и во сне пытается растолковать это сновидение. Когда кому-то сниться, что он переезжает в новый дом – это не к добру: это означает, что кто-то из семьи скоро умрет. Кто бы это мог быть: я, Вукашин или может быть Здравко?

Затем ему приснилось, что он разрушает новую каменную башню и на её месте сплетает из прутьев избушку. И это к дурному – значит, семья его распадётся и домашний очаг затухнет. И наконец приснилось ему, что спит он среди бобовых стручков и что Црепуля вытаскивает у него топор из-под вязанки. Он пытается крикнуть и в ужасе сознаёт, что голоса его не слышно. Хочет встать и отобрать у неё топор, но не может. Ее муж, Пеко, связал ему ноги тем куском верёвки, который он недавно вытащил из ила, рот ему заполнил глиной и неспеша вытаскивает мешки с кукурузой из его ямы; не уносит их сразу, а складывает один за другим тут, рядом с ним, курит и выпускает круги дыма прямо ему в лицо.

–Думал ты, Милаш, всю зиму жрать смачную кукурузную кашу, а другие лишь смотреть будут и завидовать. Не бывать этому! Вот мы сейчас всю кукурузу утащим, а ты лежи и спи до утра. На рассвете мы тебя развяжем и выберем этот кляп глины изо рта. А ты будешь молчком молчать: гордость тебе не позволит признаться, что я тебя спящего связал как борова.-

–Что за дьявольская сила! – воскликнул Миладин после того как с большим трудом проснулся. – А может это и не просто сон, а предчувствие? Может Пеко, или кто-нибудь другой, действительно воруют зерно? Пока я здесь, у Вучьяка, разбираю нанос, они не спеша, вытаскивают из ямы мешки моего "золота" и уносят по лугам, – подумал, схватил вязанку прутьев и быстро, быстро направился к своему пепелищу.

В эту ночь в Наковане никто не спал, это от Миладинового двора хорошо видно было. Тут и там мигают костры освещая зазубренные стены развалин. Временами мелькала у костра тень человека, который ворошил огонь. Слышны сдавленные, тихие, почти нереальные голоса, словно исходят они от теней. И только, иногда в тишину вклиниваются отдельные стуки топора, скатывается сверху от дубравы чьи-то выкрики: