Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

Комиссар опустил трубку. Пока он разговаривал с начальником карабинеров, он припоминал облик таны. Видел он её будучи пленным восставших. Указывали ему на неё солдаты сквозь дыры в заборе.

– Ecco la! Guardate, signor comesario, che bella Montenegrina. Proprio ellaha amazzaato il nostro tenente Antonio!18 -

Гуляла она в сопровождении вооруженных парней. Была она действительно прекрасна, стройна и нежна. Буйные волосы спускались на её плечи. Однажды она подошла к забору грустная, с глазами полными слёз будто оплакивает потерю человека, который для неё много значил. И тогда Джани подумал, что девушка с такими глазами не может быть убийцей.

И вот теперь эта необыкновенная девушка о которой столько говорилось и шепталось среди офицеров гарнизона, чьё имя столько раз упоминалось в служебных рапортах, стала его узницей. С трепетом в душе ожидал он её прихода, разгуливая по канцелярии расчёсывал свою шевелюру и дважды открывал дверцу шкафа, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Дожидался он её часа два. А когда в канцелярию, вместо той красавицы которая июльскими днями во всём городе выделялась и станом и красотой, ввели усталую и неряшливо одетую крестьянку. Взгляд комиссара скользнул по её телу поднимаясь снизу, от мокрых и загрязнённых кожаных лаптей, вверх по бёдрам и остановился сперва на дыре в левом чулке, через которую просматривалась кожа снежно белого цвета, а затем на округлениях груди, которые показались ему крепкими и пахучими словно спелые яблоки чуть прикреплённые петельками к ветке дерева и готовые сорваться при первом дуновении ветра.

– E si, e veramente bella, se ci Rose vestita bene.19 -

Никогда до этого комиссар Джани, который видел многих красивых женщин, не чувствовал такого сильного влечения, которое его теперь охватило. Всё в танэ его привлекало: и грустные меланхоличные глаза, и грубые шерстяные чулки красиво облегающие стройные ноги, и груди, и шея, и даже та дыра на чулке. Абсолютно всё! Когда взгляд его остановился на её тонкой, немного склонённой вперёд шее, решил он, что видит самое красивое чудо природы, попадавшееся когда-либо ему на глаза.

– Nifertiti?! – прошептал он еле слышно.

Желание овладеть и переспать с ней хоть одну ночь пронзило всё его существо.

– Я слушаю Вас, барышня, – сказал он громко и улыбнулся.

– Вы выполните своё обещание? – спросила Тана, протягивая ему помятую листовку.

– Да, да, безусловно. -

– Вы позволите мне увидеться с братом пока он ещё здесь, пока Вы его не выпустили на свободу? -

Джани засмотрелся на её пальцы. Возникла у него в голове неприятная мысль, что эти пальцы недавно отрезали голову Антонио, а эти нежные руки, являющиеся редкостью для крестьянских девушек, были аж по локоть в крови. Но эта страшная мысль даже дополнительно разожгла в нём инстинкт чувственности и усилила желание овладеть ею.

– Да, конечно, – ответил он с частичным опозданием.

Затем в душе Джани, взволнованной от страстного желания и возбуждения, возникла и какая-то другая склонность, нечто наподобие отцовской заботы. Глядя на неё, он вспомнил о своих детях: сыне Милияне и дочери Альбертине. У его альбертине такие же чёрные глаза и волнистые густые волосы, как у этой горянки. И вдруг ему представилось, что военная обстановка изменилась и его дети попали в плен. Милияна схватили, приговорили к смертной казни, а Альбертина сама сдалась, чтобы подставить свою голову под гильотину и этим спасти брата. Растроганный представившимися ему подвигом дочери, готов был всплакнуть и со слезами на глазах обнять стоящую перед ним узницу нежными родительскими объятиями. И выпустить её на свободу вместе с братом, таким же добрым и невинным, как его Милияно.

Слёзы у него навернулись на глаза. Стоял он в этот момент у окна, спиной к Танэ. Взгляд его скользнул поверх видимой из окна реки. Набухшая от осенних дождей, протекала она бурно под откосом у города.

– Guera, guera, – прошептал он себе под нос искренне убеждённый в том, что война вызывает новые и умножает старые исконные злодеяния.

III

Комиссар Джани выполнил своё обещание и Танэ разрешили встречу со Здравко. Ввели её во влажную подвальную камеру до половины выложенной деревянным полом. Вторая половина, словно мостовая, была вложена каменными плитами/, а поскольку, видимо очень давно, никто пол в камере не мыл, все щели были замазаны грязью, так что даже невозможно было определить где кончались плиты, а где начинался плиты, а где начинался деревянный пол. В конце этого помещения, высоко, почт под потолком, находилось небольшое окошко, забитое досками в которых зияли две дыры от выпавших сучков. Через эти дыры, как два огненных копья, где-то около полудня, пробивались солнечные лучи. Под окошком у стены находились нары: две толстых и широких боковых доски немного приподнятых над полом и как полка своими концами вделанных в две противоположные стены.

Когда Тана вошла Здравко лежал на нарах лицом к стене покрытый старым солдатским одеялом. Повернулся он лишь когда охранник вышел из камеры и закрыл за собой двери.

– Тана! – промолвил он в недоумении еле слышно будто только что проснулся.

Наряду с удивлением появилась и радость, но и опаска, что всё это не действительность, а лишь одно из тех полоумных и несбыточных желаний, которые у него в последние дни, с тех пор как его перевели в эту камеру, всё чаще возникали, а теперь оказалось облечённым в живое существо. Встал он, боязливо пошёл ей навстречу и только подойдя, обняв её и почувствовав на пальцах теплоту её тела, спросил:

– Ты ли это, милая моя сестричка? -

В прошлом, каждый день, когда она его навещала, становился для него маленьким праздником. Никогда она не приходила с пустыми руками. Когда он учился в гимназии, приносила она ему пищу и одежду, иногда новый свитер, иногда носки и рубашку, свежые или сушеные фрукты. Первые спелые черешни, первые сливы она срывала и ему приносила. А когда приходила, сразу закрывала двери, развязывала сумки, чтобы показать ему принесённое, давала примерить то, что сама связала и слегка поучала как сохранить пищу от хозяйки квартиры. То же самое повторялось и летом, когда она приходила на Враняк. Ходила она в лес и собирала для него малину и землянику, нанизывала собранные ягоды в разноцветные ожерелья, приносила их в помещении или на пастбище, вешала эти ожерелья ему на шею. Привык он к этим её действиям и даже в тюрьме каждый день надеялся, что она придет, хотя и понимал, что это его желание неосуществимо. А она всё же приходила во сне или полусне, приносила ему подарки и ключи от темницы. И тогда он чувствовал теплоту её тела, как вот теперь и слышал её милый голос, который ему шептал:

Примечания