Поправка на человека

Глава 1

Поправка на человека

Философская фантастика

Наблюдатели

Никто из Семерых не помнил, кто первым предложил правило о невмешательстве.

Архив утверждал, что помнит, и даже называл момент, когда решение было принято. Шут возражал: если принять версию Архива, выходило, что правило утвердили уже после первого нарушения. Мера считала спор бессмысленным. Правило от этого не становилось менее необходимым.

Они снова обсуждали его из-за человека.

Человек сидел возле дороги и чинил обувь. Кожа на сандалии порвалась; он пытался соединить края нитью, зажатой между зубами. Рядом лежал узел с едой. Солнце постепенно уходило за холмы, а до ближайшего селения оставалось несколько часов пути.

— Он не успеет до темноты, — сказал Семь.

— Успеет, если перестанет чинить, — ответила Мера.

— Тогда пойдёт босиком.

— Да.

— На дороге острые камни.

— Я вижу.

Семь опустился рядом с дорожным столбиком, которого человек не замечал.

— Можно дать ему другую пару.

— Можно, — согласилась Мера. — А завтра ещё одну. И поправить дорогу. И построить селение ближе, чтобы люди меньше ходили. Но мы приехали не для этого.

— Я знаю.

— Тогда почему ты каждый раз спрашиваешь?

— Потому что каждый раз это другой человек.

Они находились достаточно далеко от обычного человеческого зрения, хотя при желании могли быть увидены и услышаны. Это требовало некоторой осторожности. Шут однажды заметил, что нетрудно произвести впечатление на человека, появившись там, где тебя только что не было; гораздо сложнее убедить его после этого обсуждать испорченный ужин.

Архив считал это наблюдение достойным сохранения.

— Он всё-таки сделает себе новые сандалии, — сказал Садовник, посмотрев на путника. — Если дойдёт домой.

— Если не повредит ногу, — добавил Порог.

Порог не любил необратимых происшествий. Особенно тех, которых можно было избежать небольшим усилием. Ему было трудно принять, что иногда люди сознательно отказываются от гарантированного результата ради решения, которое считают своим.

— Я предлагаю ему помочь, — сказал Семь. — Не всем людям сразу. Одному.

— Ты предлагаешь это каждый раз, — заметила Мера.

— Не каждый.

Люмен проверил, насколько прочен узел, который завязывал человек.

— Можно было сделать проще, — сказал он. — Другой способ крепления держался бы дольше.

— Покажи ему, — предложил Шут.

— Не собираюсь.

— Тогда зачем говоришь?

Люмен отвернулся.

Семеро не были похожи друг на друга. Даже имена, которыми они пользовались, обозначали скорее привычки, чем происхождение.

Архив сохранял всё, к чему остальные не хотели возвращаться: неудачные версии решений, случайные разговоры, неверные догадки. Он считал, что отсутствие пользы сегодня ничего не говорит о пользе завтра.

Люмен любил понимать, как устроена вещь, и раздражался, когда люди добивались результата способом, который он считал неудачным. Его ещё сильнее раздражало, когда этот способ срабатывал.

Мера видела не только отдельного путника, но и всех тех, кто мог оказаться на той же дороге завтра. Она предпочитала исправлять причины повторяющейся беды, а не её очередное следствие.

Порог возвращался к вопросам, которые остальные считали закрытыми: что именно прекращается, когда кто-то умирает, что остаётся после него и можно ли назвать продолжением то, что существует лишь как замена.

Шут любил разговоры. Особенно те, которые начинались с недоразумения и не заканчивались после того, как недоразумение исчезало.

Садовник прежде всего смотрел на последствия. После каждого удачного исправления он искал то живое, что это исправление случайно вытеснило, сломало или лишило будущего.

Семь не выделялся особой областью работы. Он просто слишком долго помнил людей, с которыми разговаривал, и возвращался к ним, даже когда все необходимые наблюдения были завершены.

Они бы поспорили с каждым из этих описаний.

И были бы правы.

Внизу человек закончил чинить сандалию. Он поставил её на землю, наступил, прошёл несколько шагов и остановился. Узел держался плохо.

Человек вернулся, сел на камень и принялся развязывать нить.

— Смотри, — сказал Люмен. — Я предупреждал.

— Он тебя не слышал, — заметил Шут.

— Это не отменяет моей правоты.

Мера посмотрела на холмы.

— Нам надо идти.

— Куда? — спросил Семь.

— К следующему событию.

Они двигались между эпохами не так, как путешественник переезжает из одного города в другой. Иногда возвращались в давно покинутое столетие. Иногда видели следствие раньше причины. Это не означало, что историю можно переписать: всё, к чему они прикасались, уже принадлежало ей, даже если сами они ещё не знали каким образом.

Наиболее неприятным следствием этого устройства мира было то, что исправить собственную ошибку удавалось далеко не всегда.

Один из Семерых считал такое положение вещей недостатком.

Другой полагал его необходимым условием.

Остальные предпочитали не обсуждать, кто из них прав.

— Подожди, — сказал Семь.

Он подошёл к путнику.

Человек поднял голову. Перед ним стоял незнакомец без дорожного узла, в слишком чистой для этих мест одежде.

— Сандалия? — спросил незнакомец.

— Сандалия, — подтвердил человек.

— Ты завязываешь узел не с той стороны.

Человек посмотрел на него с подозрением.

— А ты сапожник?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Мне показали.

Путник подвинулся.

— Ну, садись. Раз тебе показали, попробуй сам.

Семь сел.

Он мог бы изготовить другую обувь, укрепить подошву или привести в порядок всю дорогу до селения. Вместо этого он взял старую нить и попытался сделать узел, который видел у Люмена.

С первой попытки ничего не вышло.

Человек рассмеялся.

— Хороший сапожник из тебя получится. Только сандалий у нас не останется.

Семь попробовал ещё раз.

Со второй попытки узел держался.

Человек надел сандалию, прошёл по дороге и остановился.

— Теперь хорошо, — сказал он. — Куда идёшь?

Семь посмотрел на дорогу.

— Пока не знаю.

— Тогда пойдём вместе. До селения недалеко.

Остальные наблюдали, как они уходят.

— Он опять задержится, — сказала Мера.

— Да, — ответил Архив.

— И потом нам придётся его искать.

— Вероятно.

Шут посмотрел вслед двум удаляющимся фигурам.

— С другой стороны, теперь у нас есть свидетель, который подтвердит, что Семь не умеет чинить обувь.

Люмен помолчал.

— Я показал правильный узел.

— Разумеется, — сказал Шут. — Просто почему-то об этом никто не узнает.

Мера повернулась к Архиву.

— Запиши причину задержки.

— Какую?

Она подумала.

— Помощь в ремонте обуви.

Архив записал.

Затем добавил вторую строку.

Мера заметила.

— Что ещё?

— Его пригласили в гости.

— Это не причина.

Архив посмотрел на дорогу.

— Возможно, теперь причина именно в этом.

***

Военные главы, следующие за этим прологом, происходят много позже описанной дороги. Для людей, живущих в них, война не является наблюдением или спором о правилах. Она — единственная жизнь, которая у них есть.

Неучтённая

Англия, 1943 год

I

Элис Вуд не знала, сколько немецких кораблей удалось обнаружить благодаря её работе.

Зато она знала, что третья машина слева останавливается чаще остальных, что у второй плохо закрывается задняя панель, а у старшины Дженкинс начинает дёргаться левый глаз, когда кто-нибудь произносит слово «неисправность».

Всё остальное относилось к государственной тайне.

Государственная тайна вообще занимала в жизни Элис удивительно много места. Она касалась не только того, что девушка делала на работе, но и того, чего ей не позволялось узнать о собственных занятиях. Элис подписала обязательство о неразглашении, получила форму Женской королевской военно-морской службы и была направлена в Гейхерст, один из объектов, связанных с работой Блетчли-парка.

Там ей показали большую электромеханическую машину, научили устанавливать барабаны и соединять контакты по схемам, которые назывались меню.

Почему схемы назывались меню, никто не объяснил.

— Возможно, потому, что в них всё время предлагают одно и то же, — предположила её подруга Маргарет.

Машина была устроена сложно. Она содержала множество вращающихся барабанов, кабелей и электрических соединений. Во время работы она производила непрерывный механический шум, который невозможно было спутать ни с одним другим звуком.

Для неподготовленного человека этот шум означал неисправность.

Для Элис — что всё в порядке.

Когда машина останавливалась, следовало зафиксировать показания и передать их для проверки. Остановка могла оказаться ложной. Часто так и происходило.

Если найденные положения удовлетворяли проверке, результат уходил дальше, к людям, которые занимались настоящими немецкими сообщениями.

Что происходило после этого, Элис не знала.

Её это раздражало.

Она любила понимать, для чего делает работу. До войны Элис собиралась поступить в технический колледж. Отец умер, когда ей было шестнадцать, и некоторое время она помогала в маленькой мастерской, где чинили радиоприёмники и электрические приборы.

Элис нравилось открывать вещи, которые перестали работать, и обнаруживать внутри конкретную причину их неповиновения.

Иногда такой причиной оказывалась перегоревшая деталь.

Иногда — чужая небрежность.

Во втором случае она испытывала особенное удовлетворение.

На войне выяснилось, что большинство неприятностей невозможно исправить отвёрткой. Более того, руководство обычно не считало нужным сообщать, где именно находится неисправность.

В результате Элис занималась сложнейшими машинами, почти не понимая конечного результата, и получала жалованье, которое казалось ей недостаточным даже с учётом важности государственной тайны.

— Я бы предпочла, чтобы они разрешали рассказывать об этом хотя бы мужу, — сказала Маргарет однажды вечером.

— У тебя нет мужа.

— Поэтому я и говорю «хотя бы». Это оставляет мне некоторую свободу.

Маргарет было двадцать четыре года. Она обладала удивительным даром ухаживать за собой в условиях, когда всё необходимое либо выдавалось по карточкам, либо давно исчезло из продажи.

Свой дар она считала гораздо более полезным, чем умение работать с дешифровальной машиной.

— После войны я выйду замуж за человека, который никогда не был в армии, — сказала она.

— Почему?

— Не хочу, чтобы он всю жизнь рассказывал мне о войне.

Элис рассмеялась.

У неё не было жениха.

Зато был брат.

Том был старше на четыре года и служил в торговом флоте. До войны он успел побывать в Южной Америке, Индии и нескольких местах, о существовании которых Элис узнала исключительно из его писем.

Писал он плохо.

В основном сообщал о погоде, качестве пищи и людях, которых недолюбливал. Иногда присылал деньги матери, хотя она каждый раз отвечала, что деньги лучше оставить на случай болезни.

В последнем письме Том рассказал, что повар на их судне ухитрился приготовить суп без воды.

«Это было выдающееся достижение, — писал он. — Я бы рассказал тебе, как именно ему это удалось, но мы оба знаем, что ты всё равно не поверишь».

Элис перечитала письмо дважды.

Потом убрала его в маленькую записную книжку.

Книжка предназначалась для вещей, о которых она хотела когда-нибудь рассказать брату.

Среди них значились непристойная песенка, услышанная в столовой, сломанный каблук Маргарет и тот факт, что в соседнем доме кто-то выращивал помидоры в старой армейской каске.

Элис считала несправедливым, что государство запрещает ей рассказывать о самых интересных событиях собственной жизни.

Поэтому она записывала остальные.

***

Незнакомец появился в столовой в начале мая.

Элис заметила его потому, что он долго рассматривал поднос с едой.

На подносе лежали картофель, немного мяса и нечто, что в меню называлось пудингом.

Незнакомец посмотрел на пудинг.

Потом на картофель.

Потом снова на пудинг.

— Если вы пытаетесь определить, что из этого съедобно, — сказала Элис, — лучше не начинать с внешнего вида.

Незнакомец повернулся.

— Я пытался понять, почему сладкое блюдо выглядит хуже основного.

— Это чтобы мы не съели всё сладкое сразу.

Он задумался.

— Разумное ограничение.

Элис засмеялась.

Его звали Семь.

Во всяком случае, именно так он представился.

Элис решила, что это прозвище. На объектах, связанных с Блетчли, работало столько странных людей, что человек по имени Семь не особенно выделялся среди остальных.

— Вы математик? — спросила она.

— Не совсем.

— Физик?

— Иногда.

— А чем занимаетесь?

Он немного подумал.

— Наблюдаю.

Элис кивнула.

— Тогда вам повезло. У нас это считается работой, если правильно заполнить бумаги.

Он посмотрел на неё.

— А ты чем занимаешься?

Она сразу насторожилась.

— Не могу сказать.

— Почему?

— Потому что вы не должны знать.

— А ты знаешь?

Элис хотела возразить, но обнаружила, что вопрос поставлен неожиданно точно.

— Я знаю свою часть.

— Этого достаточно?

— Для жалованья — да.

Она взяла поднос и направилась к столику Маргарет.

Семь некоторое время смотрел ей вслед.

Потом тоже взял пудинг.

Позднее он признал, что поступил необдуманно.

II

Мера занималась Северной Атлантикой.

На столе перед ней лежала карта, испещрённая линиями движения судов. Тонкие карандашные отметки обозначали известные или предполагаемые районы нахождения немецких подводных лодок. Возле некоторых стояли даты.

Сами линии её почти не интересовали.

Гораздо важнее было то, чего на карте не имелось.

Она получила часть сведений из перехваченных радиопередач, часть — из сообщений наблюдения, часть — из документов, которые уже прошли через человеческие разведывательные учреждения.

Источники не совпадали.

Подводная лодка, обнаруженная самолётом в определённом месте, могла изменить курс. Радиоперехват позволял предполагать её положение, но не гарантировал точных координат. Даже расшифрованное сообщение иногда оказывалось устаревшим раньше, чем доходило до командования.

К тому же немцы тоже читали некоторые британские сообщения о маршрутах конвоев.

Война постепенно превращалась в соревнование людей, которые пытались скрыть свои намерения, используя машины, предназначенные для передачи намерений другим людям.

Мера считала это не самым удачным способом организации связи.

Она построила несколько вариантов дальнейших событий.

В одном союзный конвой благополучно обходил группу немецких подводных лодок.

В другом изменял маршрут слишком поздно.

В третьем попадал под удар, но сохранял большую часть судов.

В четвёртом попытка предупредить конвой заставляла противника изменить расположение лодок и создавала новую угрозу другим судам.

Различия между вариантами зависели от информации, которой ещё никто не располагал.

Мера не любила такие задачи.

В них требовалось принимать решение, не имея возможности доказать, что оно лучше остальных.

— Ты опять считаешь корабли, — сказал Семь.

Он вошёл без стука.

Мера не подняла головы.

— Людей.

— На карте корабли.

— На них люди.

Семь подошёл ближе.

— Тогда почему здесь нет имён?

— Потому что для прогноза не обязательно знать имена каждого члена экипажа.

— А если два человека находятся на разных кораблях?

— Это учитывается.

— Как?

— Разным положением и разной вероятностью потерь.

Семь посмотрел на карту.

— Ты знаешь, что на одном из этих судов служит брат женщины из Гейхерста?

Мера подняла глаза.

— Какой женщины?

— Элис Вуд.

— Оператор?

— Да.

Она ненадолго задумалась.

— Ты разговаривал с ней?

— Да.

— О чём?

— О пудинге.

Мера посмотрела на него.

— Это имело отношение к нашим наблюдениям?

— Нет.

— Тогда почему ты упоминаешь её сейчас?

Семь указал на одну из линий.

— Её брат находится здесь.

Мера проверила сведения.

— Возможно.

— Он служит на судне, которое войдёт в этот район.

— Да.

— И что будет дальше?

— Мы не знаем наверняка.

— Ты рассчитывала.

— Я рассчитала несколько вариантов.

Семь внимательно изучил карту.

— В двух вариантах их атакуют.

— Да.

— И судно тонет.

— В одном.

— Сколько людей?

— Мы не располагаем полным списком экипажа.

— Сколько примерно?

Мера назвала число.

Семь долго молчал.

— Можно предупредить.

— Можно.

— Почему ты этого не делаешь?

— Потому что я не командую конвоями.

— Ты можешь передать сведения людям, которые командуют.

— Могу.

— И?

Она отложила карандаш.

— Если сведения поступят из источника, происхождение которого нельзя объяснить, начнётся проверка. Если предупреждение подтвердится, возникнет вопрос, откуда оно получено. Если оно не подтвердится, доверие к следующим предупреждениям уменьшится. Кроме того, любое изменение маршрута может попасть в уже скомпрометированные каналы связи.

— Ты предлагаешь не делать ничего?

— Нет. Человеческие службы продолжают работать. Они уже располагают частью информации. Вероятно, конвой получит новые указания без нас.

— А если не получит?

Мера посмотрела на него.

— Тогда кто-то погибнет.

Он ждал продолжения.

— Семь, — сказала она, — в войне ежедневно гибнет огромное количество людей, о которых мы не знаем ничего. Ты можешь назвать хотя бы одного человека, умершего вчера в Китае?

— Нет.

— Почему же человек в Атлантике требует особого решения?

— Потому что я знаю его сестру.

Мера медленно закрыла папку.

— Вот именно.

Некоторое время они молчали.

— Ты ведь понимаешь, — сказала она, — что это плохой критерий распределения помощи?

— Понимаю.

— А что предлагаешь?

— Предупредить их всех.

— Кого?

— Людей на кораблях.

Мера посмотрела на карту.

— Ты сможешь разговаривать с каждым экипажем, который завтра окажется под угрозой?

Он не ответил.

— Тогда придётся выбирать, — сказала она. — И твой выбор будет зависеть от того, с кем ты успел познакомиться в столовой.

Семь смотрел на карандашную линию.

— А твой — от того, кто попал в расчёт.

Мера не возразила.

Она снова открыла папку.

— Я собираюсь передать дополнительную оценку через существующие каналы. Но не могу обещать, что по ней примут решение.

— А если не примут?

— Тогда я пересмотрю то, что смогу пересмотреть.

Семь вышел.

Мера ещё некоторое время смотрела на дверь.

Потом вернулась к карте.

Она знала, что в рассуждениях Семь есть слабые места. Он уделял слишком много внимания людям, случайно попавшим в его поле зрения. Такая система распределения ресурсов была неустойчивой и несправедливой.

Но теперь рядом с одной из линий ей всё время хотелось написать имя.

Она не сделала этого.

III

Через два дня Элис получила письмо от матери.

Мать жаловалась на холодную погоду, нехватку угля и соседку, которая продолжала устраивать вечерние посиделки, хотя у людей давно не было достаточно чая даже для собственного завтрака.

В конце письма стояло:

«От Тома пока ничего. Если он напишет тебе раньше, дай знать».

Элис перечитала последнюю строчку.

Потом сложила письмо и спрятала в карман.

Отсутствие писем от Тома ничего не означало.

Суда уходили в море, почта задерживалась, маршруты менялись. Иногда от него не было известий по два месяца.

И всё-таки Элис поймала себя на том, что уже третий день внимательно смотрит на почту, которую приносят утром.

Ей стало стыдно.

В столовой она снова встретила Семь.

На этот раз он взял только картофель.

— Вы научились, — заметила Элис.

— Чему?

— Выбирать безопасные блюда.

Он сел напротив.

— У тебя есть брат?

Элис удивилась.

— Есть.

— Он служит на море?

Она перестала жевать.

— Откуда вы знаете?

— Ты говорила.

— Не говорила.

Семь некоторое время молчал.

— Возможно, я услышал это от кого-то другого.

— От кого?

— Не помню.

Элис отложила вилку.

— Вы служите в разведке?

— Нет.

— Тогда откуда знаете о моём брате?

— Я располагаю некоторой информацией.

— Какой?

Семь посмотрел на неё.

Он уже несколько раз мысленно возвращался к этой встрече. Каждый раз получалось, что разговор необходимо начать иначе.

Теперь выяснилось, что подготовка не помогла.

— На его судно может быть совершено нападение.

Элис побледнела.

— Когда?

— Скоро.

— Где?

— В Атлантике.

— Назовите корабль.

Семь назвал.

Элис несколько мгновений смотрела на него.

Она действительно слышала это название от брата раньше. Но в последних письмах Том не упоминал, где находится судно и когда оно выйдет в море.

— Вы не должны мне этого говорить, — произнесла она.

— Я знаю.

— Тогда зачем сказали?

Семь не ответил.

Элис наклонилась к нему.

— Что мне делать?

— Можно передать предупреждение.

— Кому?

— Людям, которые могут изменить маршрут.

— А почему вы сами не передадите?

— Я пытался.

— И что?

— Не уверен, что информация будет использована.

Элис посмотрела на стол.

В столовой разговаривали, смеялись, стучали приборами. Где-то возле кухни громко обсуждали качество хлеба.

Она вдруг ощутила, как бесконечно далеко всё это находится от Атлантики.

— Сколько человек на судне? — спросила она.

Семь назвал примерное число.

— И вы хотите, чтобы я предупредила только брата?

— Нет. Я хочу, чтобы он выжил.

Элис подняла глаза.

— А остальные?

— Их тоже можно предупредить.

— Тогда почему вы начали с моего брата?

Семь молчал.

Она встала.

— Подождите, — сказал он.

— Не надо.

— Я хотел помочь.

— Я поняла.

Она взяла поднос.

Руки у неё дрожали, и тарелка ударялась о вилку.

— Но вы сказали мне о Томе, потому что знаете меня. А если бы мы не разговаривали за обедом, вы бы тоже пришли?

Семь посмотрел на неё.

— Не знаю.

Элис некоторое время стояла неподвижно.

Потом поставила поднос обратно.

— Тогда расскажите всё, что знаете.

Он начал говорить.

Она слушала, не перебивая.

Когда он закончил, Элис задала ещё несколько вопросов. Некоторые касались места и времени возможного нападения. Другие — того, откуда сведения получены.

На вторую группу вопросов Семь ответить не смог.

Элис встала.

— Я сообщу об этом начальству.

— Тебе могут не поверить.

— Это их дело.

— Могут начать проверять тебя.

— А это уже моё.

Она ушла.

Семь остался сидеть перед нетронутым картофелем.

Впервые за долгое время он обнаружил, что разговор с человеком завершился не тогда, когда он получил достаточно информации, а тогда, когда собеседник решил, что больше не желает разговаривать.

IV

Старшина Дженкинс выслушала Элис с выражением, которое обычно появлялось у неё при обнаружении неисправной машины.

— Повтори, — сказала она.

Элис повторила.

— Человек, которого ты не знаешь, сообщил тебе секретные сведения о движении конвоя?

— Я знаю его. Мы несколько раз разговаривали.

— Как его зовут?

— Семь.

Старшина медленно положила ручку.

— Это фамилия?

— Не знаю.

— Звание?

— Не знаю.

— Подразделение?

— Тоже не знаю.

Дженкинс некоторое время смотрела на неё.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Да.

— И всё-таки решила рассказать?

— Да.

Старшина встала, подошла к двери и закрыла её.

— Элис, ты хорошая сотрудница. У тебя аккуратные записи, ты почти не допускаешь ошибок, а когда допускаешь, обычно сама их обнаруживаешь. Я очень не хочу думать, что ты решила заняться вещами, к которым не имеешь отношения.

— Я не искала эти сведения.

— Но получила их.

— Да.

— Ты сама понимаешь, насколько они достоверны?