- -
- 100%
- +
Каждый год календарь пожертвований четко расписывался между членами общины. Семьи прихожан строго придерживались очередности, предоставлявшей возможность украсить алтарь цветами для воскресного богослужения, обычно в ознаменование особой годовщины.
Дженни прочитала открытку, прикрепленную к букету малиновых гладиолусов.
– Рэндаллы. «Вечной памяти любимого сына, Джо Уайли», – прочла она вслух.
– Джо Уайли Рэндалл. – Кейдж прищурил глаза и улыбнулся.
– Ты знал его?
– Еще бы. Он был на несколько классов меня старше, но мы много времени проводили вместе. – Кейдж оглянулся и окинул взглядом дальние ряды скамеек.
– Видишь четвертый ряд? Джо Уайли и я сидели там вместе во время воскресной утренней службы. Когда до нас дошла тарелка для сбора пожертвований, Джо Уайли прикрепил к ее дну жвачку. Я подумал, что будет весело. Так же решил и Джо Уайли. Мы следили за тем, как тарелка продвигается по рядам из одного края церкви в другой. Можешь себе представить выражение на лицах людей, когда их руки вляпывались в жвачку.
Дженни села рядом с ним, в ее глазах сияли веселые искорки.
– Что случилось?
– Я получил хорошую взбучку. Полагаю, он тоже.
– Нет, я имею в виду, здесь написано «светлой памяти».
– Ох. Его отправили во Вьетнам. – Кейдж на минуту застыл, пристально рассматривая цветы. – Кажется, я больше не встречал его после того, как он закончил школу.
Дженни также безмолвно сидела, словно вслушиваясь в тишину.
– Он был охренительным баскетболистом, – не подумав, сказал Кейдж. Потом немедленно ссутулил плечи и опустил голову, будто бы Господь мог поразить его молнией за ругательство. – Прости. Так нельзя говорить в церкви, да?
Дженни улыбнулась:
– Какая разница? Господь все равно слышит, каждый раз, когда ты так выражаешься. – Внезапно она сделала серьезное лицо и посмотрела на него, словно стараясь проникнуть в душу. – Ты же веришь в Бога, Кейдж?
– Да. – Несомненно, он говорил правду. Его лицо редко бывало таким серьезным. – И по-своему поклоняюсь Ему. Знаю, что люди говорят обо мне. Мои родители думают, что я безбожник.
– Я уверена, они так не думают.
Он с сомнением окинул ее взглядом:
–А что ты думаешь обо мне?
– Полагаю, ты типичный дитя проповедника.
Он запрокинул голову и рассмеялся:
– Слишком упрощенно, не так ли?
– Вовсе нет. Когда ты рос, то вел себя так, чтобы никто и никогда не подумал, будто ты пай-мальчик.
– Я вырос, однако по-прежнему не хочу быть пай-мальчиком.
– Ну, уж в этом тебя сложно упрекнуть. – Желая поддразнить его, Дженни ткнула указательным пальцем ему в ногу, однако немедленно отдернула руку назад. Его мышцы были напряжены, совсем как у Хола, и это слишком хорошо напомнило ей твердые, обтянутые джинсой мускулистые бедра, тершиеся об ее обнаженные ноги.
Чтобы скрыть смущение, она спросила:
– Помнишь, как ты пытался заставить меня рассмеяться, когда я пела в хоре?
– Я? – с негодованием спросил он. – Никогда не делал ничего подобного.
– Конечно делал. Строил мне рожи и подмигивал. Издалека, из самого последнего ряда, где обычно сидел с одной из своих девиц, ты же не будешь…
– Что значит «с одной из своих девиц»? Послушать тебя, так у меня их был целый гарем?
– А что, неправда? Не было? Нет?
Кейдж намеренно и со значением опустил глаза и лениво окинул взглядом все ее тело.
– Всегда найдется место для еще одной. Не хочешь заполнить заявку?
– Ох! – вскричала она, соскочив со своего места и уставившись на него с уморительной яростью, уперев руки в бока. – Мне кажется, тебе пора. У меня полно дел.
– Ага, и у меня тоже, – ответил он, вздыхая и поднимаясь. – Я только что подписал контракт на аренду сотни акров земли на месте старого ранчо Парсонов.
– Все хорошо? – Дженни знала совсем немного о его работе, в основном то, что она имела какое-то отношению к нефти и что он считался успешным дельцом.
– Очень. Мы уже готовы начать бурить скважины.
– Поздравляю.
– Прибереги свои поздравления до того времени, когда забьет первый фонтан. – Он шутливо дернул ее за выбившийся из строгой прически каштановый локон. Повернувшись к ней спиной, он направился к выходу.
– Кейдж? – внезапно окликнула Дженни.
– Да? – Он обернулся, крепкий и привлекательный, опаленный солнцем и ветрами, аморальный и опасный. Его большие пальцы были задвинуты за ремень. Ворот джинсовки поднят вверх, словно подпирая его массивную челюсть.
– Забыла спросить тебя, зачем ты заходил.
Он пожал плечами:
– Да просто так. Пока, Дженни.
– Пока.
Он на мгновение задержал на ней взгляд, потом надел очки и вышел на улицу.
Дженни пыталась повесить мокрую простыню на веревку, не давая сильному ветру вырвать ее у нее из рук. Простыни, которые она уже успела развесить, раздулись, как паруса, и развевались вокруг нее, как гигантские крылья.
Когда же она зажала последнюю прищепку и, удовлетворенная, потерла руки, ее уши внезапно различили страшный рев. Ужасное создание подкралось, скрываясь за сохнущим постельным бельем, и напало на нее. Оно схватило ее большими и сильными руками, не переставая издавать адские звуки.
Дженни тихо вскрикнула, однако ее испуганный писк оказался едва слышен в крепких объятиях сжимавшего ее монстра.
– Ага, испугалась? – прорычал ей в ухо все еще невидимый нападавший, прижимая ее еще ближе.
– Пусти меня.
– Скажи «пожалуйста».
– Пожалуйста!
Кейдж выпустил ее и, смеясь, уставился на простыню, наблюдая за усилиями Дженни выпутаться из складок. Чудесным образом простыня осталась висеть на месте, несмотря на то что вся перекрутилась.
– Кейдж Хендрен, ты напугал меня до смерти.
– Да ладно, будет тебе, ты же знала, что это я.
– Только потому, что ты уже проделывал это прежде. – Она предпринимала отчаянные попытки убрать с лица свои растрепанные ветром волосы. Однако попытки эти казались столь же безнадежными, как и ее потуги не рассмеяться. Наконец Дженни больше не смогла противиться душившему ее смеху и расхохоталась вместе с ним. – Однажды… – Она прервала свою грозную речь и только погрозила пальцем.
Он сделал молниеносное движение рукой и зажал его в своем кулаке.
– Что? Что случится однажды, Дженни Флетчер?
– Однажды ты свое получишь.
Кейдж поднял ее палец и зажал зубами, плотоядно улыбаясь и делая вид, что сейчас укусит.
– Не загадывай заранее.
Один вид ее плоти, сжатой между его крепкими белыми зубами, взволновал ее, и Дженни подумала, как бы быстрее, не создавая ощущения неловкости, вызволить палец из его хватки. Наконец Кейдж отпустил ее руку, и она с опаской отступила, будто ненароком подошла к огню слишком близко, и осознала это лишь тогда, когда пламя обожгло ей пальцы.
Она не могла избавиться от вопроса, зачем он пришел сегодня в их дом, хотя последнее время его визиты и стали чаще, чем были до отъезда Хола. С тех пор Кейдж часто захаживал к ним, каждый раз выбирая для этого какой-нибудь незначительный повод.
Официально он навещал их будто бы для того, чтобы узнать новости о Холе, однако повод этот казался настолько несущественным, что Дженни с надеждой спрашивала себя, возможно ли, чтобы он приезжал сюда ради родителей. Если это так, она была тронута его жестом.
Он несколько раз наведался к ним ради того, чтобы освободить свою бывшую комнату от «мусора», который его попросила разобрать Сара, однако все его добро можно было бы вполне увезти за одну поездку.
На следующий раз он появился с тортом, который купил на благотворительной распродаже, и преподнес им, утверждая, что ему одному все равно его не съесть.
В другой вечер он забежал к ним, чтобы позаимствовать у Боба пескоструйку со специальной насадкой для полировки автомобилей. Конечно, подобного рода инструменты стоили достаточно дорого, однако Дженни все равно считала, что поступками Кейджа управляют какие-то скрытые мотивы.
Это было совсем не похоже на Кейджа – проявлять такой интерес к семейным делам. Обычно он вечерами просиживал в местных пивнушках вместе с рабочими с буровых и ковбоями, и это в тех редких случаях, когда не предпочитал их компанию женскому обществу.
И чем больше времени он проводил дома, тем менее нравилось Дженни думать о Кейдже и его женщинах. Она ощущала настоящие уколы ревности, но не могла даже себе и представить, откуда они вдруг взялись.
– А что, сушка не работает? – поинтересовался Кейдж, взваливая пустую корзину из-под чистого белья себе на плечо и следуя за Дженни к черному ходу.
– Работает, но мне нравится, как пахнут простыни и наволочки после того, как высохнут на свежем воздухе.
Он улыбнулся, держа дверь открытой:
– Да, Дженни, ты – тяжелый случай.
– Я знаю, безнадежно старомодна.
– Что мне в тебе и нравится.
И снова она почувствовала необходимость увеличить между ними дистанцию. Когда он стоял так близко от нее и смотрел на нее этим своим внимательным, всепроникающим взглядом, она не могла дышать ровно.
– Может быть, ты… может, ты хочешь колу?
– Это было бы замечательно. – Кейдж поставил корзинку в комнату для стирки, расположенную за кухней, а она в это время заглянула в холодильник. Дженни разложила ледяные кубики по бокалам, которые достала из серванта, и налила шипучий, ледяной напиток.
– А где мама с папой?
– Они отправились в госпиталь проведать нескольких прихожан.
Мысль о том, что они остались с Кейджем одни в большом старом доме, заставляла ее волноваться с удвоенной силой. Ее руки дрожали, когда она поставила стакан с колой на стол перед ним. Дженни не хотела рисковать, случайно его коснувшись. Она и раньше старалась избегать тактильных контактов с ним, но в последнее время особенно…
Заметно нервничая, она села на стул, отгородившись от него столом, и жадно принялась потягивать свою колу. Он смотрел на нее. И хотя Дженни не решалась открыто взглянуть на него, она ощущала его самое пристальное внимание. И почему она ничего не надела под старую майку?
К ее ужасу, не успела она об этом подумать, как ее грудь напряглась, а соски затвердели под тонкой футболкой.
– Дженни?
– Что? – Девушка подпрыгнула, будто ее поймали за каким-то непозволительным занятием. Она чувствовала себя возбужденной, голова буквально шла кругом, почти так же, как в ту ночь, когда она занималась любовью с Холом. Он и одет был тогда точно так же, как Кейдж сейчас, – в джинсы и хлопковую рубашку.
Дженни почти наяву ощущала прикосновения грубой материи к ее телу. Холодок пряжки ремня, пока он его не расстегнул, теплое и налившееся силой мужское естество, едва пряжка оказалась снятой и отброшенной в сторону. Она заерзала на стуле и крепко сжала под столом коленки, стараясь сохранить бесстрастное лицо.
– Слышно что-нибудь о Холе?
Она яростно покачала головой, одновременно отвечая на его вопрос и отгоняя клокочущие в ней чувства.
– Ничего нового со времени последней открытки, пришедшей более месяца тому назад. Как думаешь, это что-нибудь значит?
– Да.
Она резко вскинула голову, однако Кейдж улыбался.
– Это значит, что все хорошо.
– Боб и Сара стараются держаться, но они сильно обеспокоены. Мы не думали, что ему придется въехать в глубь страны, полагая, что все произойдет на границе. Мы рассчитывали, что он уже должен бы быть сейчас по дороге домой.
– Вероятно, так оно и есть, просто у него не было возможности известить вас.
– Может быть. – Откровенно говоря, ее самолюбие было уязвлено тем, что все пришедшие от Хола сообщения предназначались всей семье. В них говорилось о том, что условия в Монтерико плохие, однако сам он в полном порядке и безопасности. Однако в них не содержалось ни слова лично для нее. Для его невесты. Разве это типично для влюбленного мужчины, особенно после той ночи, что случилась между ними?
– Ты скучаешь по нему? – мягко спросил Кейдж.
– Ужасно. – Она было подняла на него взгляд, но немедленно отвернулась. Невозможно было лгать, смотря в эти золотисто-карие, глубокие глаза. Невозможно, даже если говоришь полуправду. Да, она скучала по Холу, но совсем не «ужасно», совсем не так, как, по ее мнению, она могла бы, должна была бы скучать. Напротив, она чувствовала облегчение оттого, что он постоянно не мешается под ногами. Как бы ни странно, как ни дико это звучало.
Как же она могла провести с ним ночь, если больше не хочет его? Какая же она испорченная.
О да, она страстно жаждала снова испытать эту радость, это счастье интимной близости, однако она не стремилась увидеть Хола. Возможно, потому, что была до сих пор сердита на него за то, что он ее покинул, даже не попрощавшись. По крайней мере, именно в том Дженни пыталась сама себя убедить. Этого было явно недостаточно, но это – все, на что она оказалась способной.
– С ним все будет в порядке. Хол всегда счастливо выпутывался из всех трудных ситуаций. – Кейдж отклонился назад на своем стуле, балансируя на двух ножках. – Знаешь, была одна семья, жившая неподалеку… Еще задолго до того, как ты оказалась у нас. Мне было лет двенадцать, Холу восемь или девять. Их бедная дочка была очень полной. Ужасно. Все дети в школе дразнили ее Бочкой, Жирдяйкой, Свиньей и другими нелестными прозвищами. Парочка негодяев повадилась поджидать девчушку за углом, издеваться и дразнить ее, когда она шла мимо них домой.
Дженни чувствовала, что его голос убаюкивает ее. Он был глубоким, немного хрипловатым, будто песок пустыни западной части Техаса осел на его голосовых связках. Пока он говорил, пальцы его невольно скользили по покрытому мелкими бисеринками влаги стеклу бокала. Волоски на костяшках его пальцев выделялись на фоне бронзовой, загорелой кожи. Странно, что она не замечала этого раньше. То, как его пальцы причудливо поглаживали холодное и влажное стекло, завораживало ее, вгоняло в гипнотическое состояние.
– Однажды Хол провожал ее до дому и подрался с подонками, принявшимися опять над ней издеваться. Ему разбили нос, подбили глаз, разодрали губу за безуспешные попытки ее защитить. Однако мама с папой провозгласили его героем, поскольку он не побоялся сразиться с во много раз превосходящим его врагом. Мама дала ему двойную порцию десерта. Папа сравнил его деяние с подвигом Давида, сразившего Голиафа.
– Я подумал, черт возьми, если это привело их в такой восторг, я могу сделать то же самое. Я умел драться, и делал это гораздо лучше Хола. Поэтому на следующий день подкараулил этих гадов около гаражей. У меня был к ним собственный счет. Во-первых, я хотел отомстить за своего младшего брата, во-вторых, отплатить им за издевательства над бедной девочкой.
– И что ты сделал?
– Они очень гордились собой. Они шли по дороге, смеясь и обсуждая свою победу. Я вышел из-за гаража и огрел одного из них крышкой от мусорного бака по голове. Сломал нос. Другого я ударил кулаком в живот и чуть не вышиб из него дух. Третьего пнул ногой в… в общем, в то место, удар в которое очень болезнен для мальчиков.
Дженни невольно улыбнулась и, покраснев, опустила голову.
– И что случилось потом?
– Я ожидал, что меня похвалят так же, как и днем ранее Хола. – Горькая усмешка озарила его чувственный рот, и он покачал головой. – Меня отправили в комнату без обеда, прочитали нотацию, устроили хорошую трепку, лишили на две недели карманных денег и возможности пользоваться велосипедом.
Его стул внезапно опустился на все четыре ножки, подчеркнув конец истории.
– Так что, видишь, Дженни, если бы я отправился с подобной же миссией в Центральную Америку, меня бы назвали зачинщиком беспорядков и бездельником, которому бы только ввязаться в драку. А Хол? Что же, Хола сочли святым.
Не задумываясь, она протянула руку и накрыла его кисть.
– Мне так жаль, Кейдж, я знаю, как тебе больно.
Его рука автоматически легла на ее руку, их взгляды встретились. Слезы симпатии и сопереживания стояли в глубине ее изумрудно-зеленых глаз.
– Дженни? Мы уже дома. Ты где?
Хендрены вошли в дом. Однако Кейдж и Дженни продолжали смотреть друг на друга, разомкнув руки и отвернувшись лишь за секунду до того, как его родители оказались на кухне.
– А, вот ты где. Привет, Кейдж.
Дженни вскочила, предлагая пожилой паре освежающие напитки или кофе. Кейдж тоже поднялся:
– Мне надо идти. Я просто заехал узнать, не слышно ли чего нового о Холе. Я еще зайду. Пока.
У него больше не было поводов затягивать свой визит. Он хотел узнать про Хола, однако главной причиной его визита в этот дом являлось неистребимое желание увидеть Дженни.
Он ее увидел.
Дженни склонилась, чтобы убрать пакет с покупками на заднее сиденье своей машины. Хендрены подарили ей недорогую малолитражку по окончании университета. Протяжный свист заставил ее обернуться, причем так внезапно, что она почти врезалась головой в крышу машины.
Кейдж восседал на устрашающего вида мотоцикле, причем по наглости выражение его лица вполне соответствовало этому хулиганскому свисту. На его руке болтался черный сверкающий шлем. На нем была надета голубая хлопковая рубашка с закатанными рукавами. Ветер ли расстегнул ее застежку, либо Кейдж так и не побеспокоился застегнуть ее, но в любом случае единственное, что удерживало рубашку на теле, был брючный ремень, в который она была заправлена.
Выглядел он просто непристойно.
На шее у него болталась выцветшая бандана. Да, настоящий бандит. «Ангелы ада»[8] приветствовали бы его с распростертыми объятиями и, не раздумывая, избрали бы своим предводителем.
Дженни завороженно уставилась на светло-коричневые волосы, покрывавшие его грудь. Они начинались в районе бицепсов и спускались вниз, покрывая плотным слоем накачанный живот. Она с трудом отвела взгляд от его загорелой кожи и мягкого ковра волос.
– Да, видок у тебя еще тот, – лицемерно пробормотала Дженни.
– Благодарю вас, мэм.
Она улыбнулась.
– У тебя тоже, – отомстил Кейдж.
– И что во мне не так?
– На тебе джинсы, просто воспламеняющие мужское воображение.
Оглядев себя, она возразила:
– Лишь у некоторых мужчин. Тех, у которых мозги ниже пояса.
– Гм… Полагаю, ты имела в виду меня.
– А что? Вполне отражает твою сущность. Кто еще будет свистеть мне вслед.
– Ну, просто другие мужчины не видели тебя склонившуюся к машине.
Она бросила на него колючий взгляд:
– Сексист.
– И горжусь этим.
Подбоченясь, она гордо заявила:
– А что, если бы я встала позади тебя и также бы свистнула?
– Я бы уволок тебя в кусты.
– Ты неисправим.
– Так обо мне говорят. – Когда он улыбнулся, его зубы ярко блеснули на солнце. Положив руки на руль мотоцикла, Кейдж слегка наклонился вперед. Мускулы на его руках напряглись так, что Дженни смогла различить тугие вены на гладкой и загорелой коже. – Прокатишься со мной?
Отвернувшись от него, она с чувством хлопнула задней дверцей и открыла переднюю.
– Прокатиться? Ты сумасшедший. – Она недоверчиво посмотрела на его байк.
– Вовсе нет. Всего лишь неисправимый.
Она состроила ему рожицу, и его ухмылка засверкала ярче.
– Давай, Дженни. Будет потрясающе, с ветерком.
– Ни за что. Я никогда не сделаю ничего подобного.
– Почему?
– Я боюсь с тобой ехать.
Кейдж усмехнулся:
– Я трезв как стеклышко.
– Пока.
Настал его черед состроить ей рожицу.
Дженни заявила в ответ:
– Я уже ездила раньше с тобой на машине и должна сказать, что рисковала жизнью буквально каждое мгновение. Даже дорожный патруль просто поприветствовал тебя, когда мы пролетали мимо. Возможно, они знали, что не смогут тебя догнать.
Кейдж пожал плечами, показательно поигрывая мускулами:
– Потому-то мне и нравится ездить быстро – чувствуешь себя в безопасности.
– Безопаснее для меня остаться в своей машине. Нет уж, спасибо, – вежливо отказалась она и села за руль. – Кроме того, мороженое растает, – бросила она в окно и завела двигатель.
Кейдж проследовал за ней до дома на своем мотоцикле, то обгоняя, то держась с нею бок о бок. Его невозможная езда заставляла ее сотню раз жать то педаль тормоза, то резко газовать, чтобы избежать с ним столкновения. Под тонированным стеклом его шлема играла широкая ухмылка. Выглядывая через ветровое стекло, она старалась хранить строгий и неодобрительный вид, однако в душе Дженни веселилась всю дорогу до пасторского домика.
– Видишь? – Он припарковал мотоцикл позади ее машины и снял шлем. – Совершенно безопасно. Давай прокатимся.
Солнце осветило его волосы, придавая его сбившимся прядям пшеничный оттенок. Глаза убедительно поблескивали, полуприкрытые густыми, опаленными солнцем ресницами. Дженни колебалась, мешок с покупками внезапно показался ей очень тяжелым.
– Когда в последний раз ты совершала спонтанные поступки? – спросил он искушающее.
«В ту ночь, когда я соблазнила Хола».
Но она не хотела даже думать о Холе. Его не было уже десять недель. Кейдж часто заезжал к ним домой. Он всегда появлялся неожиданно, как и сегодня на парковке у супермаркета. Если бы она знала его меньше, она могла бы подумать, что он ее преследует.
– Я не могу, правда, – стараясь увильнуть от прямого отказа, проговорила Дженни.
– Уверен, что можешь. Поспеши. Я помогу тебе выложить мороженое.
С ним невозможно было спорить. Покупки они быстро разложили в кладовке и в холодильнике, а поскольку Сары и Боба дома не было, Дженни оказалась предоставленной сама себе. Кейдж прекрасно знал, как прекратить все ее слабые попытки к сопротивлению и уговорить ее.
– Очень тебя прошу. – Он взмолился, слегка пригнув колени, чтобы смотреть ей глаза в глаза. Складочки в уголках его губ превратились в соблазнительные ямочки. Его умоляющую, немного виноватую улыбку следовало признать незаконной, поскольку она представляла реальную угрозу для общественной безопасности. – Будь ангелом.
– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Дженни с сердитым вздохом. На самом деле ее сердце замерло в предвкушении.
Он схватил ее за руки и повел к выходу, пока она не успела передумать.
– У меня даже есть для тебя шлем. – Он надел его ей на голову и нагнулся к ее подбородку, чтобы затянуть ремешок. На мгновение, всего на одно мгновение, их глаза встретились. Кейдж коснулся ее щеки. Однако прежде, чем она успела осознать, что означает этот блеск в его глазах, наваждение кончилось, и он уже показывал ей, как забраться на мотоцикл.
Когда Дженни уселась на заднем сиденье, он перекинул свою ногу и сказал:
– А теперь обхвати меня руками.
Она поколебалась, потом осторожно сомкнула руки вокруг его пояса. Когда ее руки коснулись его обнаженного живота, мягкие волосы защекотали ее запястье, и она отдернула руку.
– Ой, извини, – пробормотала она, будто бы столкнулась с незнакомцем в лифте. Ее сердце больно колотилось в груди.
– Все в порядке. – Кейдж взял ее руки в свои и крепко сомкнул точно у себя на талии. – Держись крепко.
У Дженни гудело в ушах. В горле пересохло. Если бы она не боялась того, что у нее закружится голова и она свалится с мотоцикла, то обязательно крепко зажмурила бы глаза, когда он завел двигатель и тронулся с места. Ее руки лежали недвижимо, хотя ей очень хотелось провести пальцами по волоскам на его груди и погладить его упругие мышцы.
– Ну что? Нравится? – крикнул он, оборачиваясь назад.
Пересилив смущение и внутреннюю стыдливость, она честно призналась:
– Безумно!
Горячий ветер нещадно хлестал их лица, когда они покинули пределы города и Кейдж включил мотор на полную. Они неслись по шоссе со звуком роя шмелей. Было что-то дикое и завораживающее в том, что происходило между ней и бесконечной асфальтовой гладью, ускользавшей за горизонт. Дженни ощущала вибрацию мотора своими бедрами, туловищем, грудью – она буквально пронзала насквозь все ее тело. Это ощущение потрясало.
Они свернули с трассы на узкую дорожку и въехали в ворота. Дом, стоявший на холме посреди песчаной равнины, казался настоящим викторианским особняком. За оградою расстилался зеленый газон и виднелись заросли кустарника, скрытые в тени больших деревьев. Центральное крыльцо с террасой, окружавшей дом с трех сторон, было скрыто от солнца балкончиками второго этажа. Луковичный купол возвышался над центральным фасадом здания. Этот домик, словно сошедший со страниц книги, был весь песчаного цвета с небольшими вкраплениями ржавчины и шиферного сланца.
Сбоку к дому примыкал гараж. Дженни заметила припаркованный «корвет» и несколько других, не менее раритетных автомобилей. Позади гаража виднелась конюшня, неподалеку от которой паслось несколько лошадей.
– Это мой дом, – просто сказал Кейдж. Он подъехал поближе, припарковался и выключил двигатель. Кейдж дал Дженни немного прийти в себя.
Она внимательно посмотрела на дом, сняв мотоциклетный шлем:
– Так ты здесь живешь?