- -
- 100%
- +
Глава 1
– Еще одна святоша вернулась в этот чертов мир…
– Заставьте ваш грязный язык замолчать, иначе, я попрошу мистера Ланкриджа вышвырнуть вас за борт…
– Вы считаете, что он выкинет за борт свои деньги? Да мы стоим, как хорошая корова, – голос смеющейся женщины полностью привел меня в чувство. Говорили на английском, но язык был странным, вернее, подача слов.
Я открыла глаза, и вместо каюты лайнера увидела ад, и, если это был не он, тогда что-то похуже ада. Это было вонючим трюмом корабля, который я видела только в кино: полумрак, страшная качка, нечистоты, разлитые по полу, занятому лежащими людьми, тюки, сундуки и сетки. И страшный смрад. Пахло кислятиной, слежавшимися телами, мочой. Многие люди лежали без сознания, тут и там они стонали, метались в горячке.
– Дитя, Бог услышал наши молитвы, и ты, наконец пришла в себя, – надо мной склонилась женщина лет пятидесяти, в грязном шерстяном платье, застегнутом под самый подбородок. Когда-то белый воротничок был страшно запачкан, как и белый чепец.
– Что за хрень здесь творится? – я говорила это тихо, но женщина, что сидела надо мной, услышала и свела брови так, что они стали почти единой линией. Я облизала пересохшиеся губы – на них была соль.
– Не смей перенимать эти гнусные выражения, ты светлая душа, которую Бог призвал на службу, и имей уважение к твоим сестрам, что вместе с тобой сейчас переживают эти тяготы, – она прошипела мне это прямо в лицо, и я решила не спорить с ней, пока не разберусь.
Я осмотрелась внимательнее, хоть голову и кружило, но глаза привыкли к полумраку. Мне ко рту прижали кружку с водой, и я жадно пила, чувствуя, как горло разлипается, язык становится мягким, податливым. Рядом со мной лежали и сидели девушки в таких же платьях, что и на той, которая пыталась объяснить мне какую-то ересь про Бога и тяготы. Тощие, с практически синими лицами, у них не было сил даже для того, чтобы стоять, если они поднимались для того, чтобы помочь, одной из них, когда тех тошнило.
В другой части трюма сидели совсем другие пассажирки. Если это карнавал, то им костюмы явно удались лучше, потому что это были женщины с распущенными, хоть и грязными волосами, в разноцветных жилетках, юбках и белоснежных когда-то рубашках под жилетками с корсетом. Таких я видела в каких-то фильмах. Некоторые из них тоже лежали, с трудом превозмогая постоянную тошноту, некоторые, судя по поведению, были пьяны. Они все говорили на английском, как и эти, в белых когда-то чепцах.
Я посмотрела на себя и увидела шерстяное платье, что раньше было темно синим, а сейчас блестело от затиров, на голове я нащупала чепец, под которым туго свернутые в пучок волосы превратились в колтун. Волос было так много, что, если бы я не чувствовала своим телом как руки проводят по голове, я бы думала, что касаюсь незнакомого мне человека.
– Если тебе лучше и больше не тошнит, нужно поесть, чтобы быстрее помогать тем, кто ухаживал за тобой, пока ты была в бреду, – девушка в таком же платье склонилась и подала миску, из которой пахло хреново. Это было месиво из рыбы, которая, скорее всего, разварилась и превратилась в клейстер, и каши, вроде сечки. Даже моя собака не стала бы есть это под угрозой смерти. В животе заурчало, но я поняла, что вырвет меня раньше, чем эта дрянь упадет в мой желудок.
– Нет, спасибо, меня еще мутит, лучше отдай тем, кто действительно голоден, – я отстранилась от деревянной миски и прикрыла рот, показывая, что если она сейчас не уберет, то миска станет полнее.
– Хорошо, Лиззи, тогда, помоги мне. Нужно обтереть всем лица, так им будет легче, – она отставила миску и взялась за деревянное ведро с мутной водой, в котором плавала тряпка. К моему горлу снова подступила волна, но я решила, что нужно двигаться, осмотреться, иначе, я ничего не пойму. Какая нафиг "Лиззи"?
Я засунула руку в ведро и отжала туда одну из тряпок. Сначала сидя дотягивалась до лежащих рядом девушек, что дышали надсадно, сипло. Одновременно я посматривала в сторону разноцветных девиц, что не забывали, судя по всему расчесываться. Они сейчас смеялись и сыпали тупыми пошлыми шутками, когда к ним подходили мужчины, что спускались в трюм, чтобы заняться другими больными. Только встав, я увидела, что там, возле тех женщин, на полу лежали человек пятнадцать мужчин, и, судя по накрытым лицам, некоторые были мертвы.
– Этот чертов новый свет берет большие взятки душами. Скажите, мистер, сколько живых довозит этот гроб к вашей обетованной земле? – самая громкая из них, рыжая, чуть полноватая, но ладная, поймала за рукав мужчину, что собрался зашивать в ткань одного из мужчин.
– Заткнись, Бетти, иначе, если ты подохнешь, мы сбросим тебя на корм рыбам без молитвы, – он отстранился и внимательно смотрел на мужчину, прежде чем соединить края ткани на его лице.
– Отвратительно, когда вы протыкаете им нос. Он и так мучился, прежде чем отдать душу вашему Богу, так вы еще над мертвым издеваетесь, – визгливым голосом озвучила его действия еще одна – тощая, белокожая, со впалыми щеками, и от этого кажущимися еще больше, карими глазами. На вид ей было лет тридцать, но, здесь все выглядели очень плохо.
Мне не видно было того, что мужчина делал с мертвым, но я вспомнила, как Лиля рассказывала мне о правиле моряков, где последним стежком ткань прошивали вместе с крыльями носа. Потому что на корабле нельзя было долго держать мертвого, а так проверяли, не жив ли человек. Давно. Это было очень давно. Где я, и где Лиля? Это не может быть реконструкцией событий. Уж сильно реальны эти мертвые мужчины и женщины, эта вонь, этот запах смирения, который наступает только после страха смерти. Это не мое тело, это не мой голос и язык, это не мое время. К горлу подкатывала паника, и я поняла, что не смогу сдержаться – я теряла сознание.
– Детка, детка, нет, мы только вернули тебя, и теперь, когда ты пережила весь этот ад, ты обязана жить, – я думала это был сон, но надо мной снова склонилась эта женщина, она поила меня из большой деревянной ложки водой, и мне становилось лучше. Я пыталась не думать о том ведре с грязью, которой мы обтирали лица девушка.
– Кто вы? – я старалась говорить шепотом, чтобы не открыть себя. Мне было так страшно, что сердце билось, как птица в клетке, теперь я точно знала значение этих слов.
– Девочка моя, ты много пережила, неудивительно, что Бог пытается закрыть тебя от того, что ты здесь видишь. Я сестра Маргрэт из прихода. Не помнишь? – она с испугом смотрела на меня, но отвечала тоже шепотом, боясь, что остальные девочки нас услышат. – Элиза, я сопровождаю вас, как невест для новых поселенцев в Новом Свете. Мы плывем на корабле мистера Ланкриджа.
– Давно плывем?
– Почти три месяца, дитя мое. Ты начинаешь вспоминать? Ты росла в приходе вместе с этими девушками, твоими сестрами перед нашим Богом. Его Величество дал благословение, когда Вирджинская компания запросила невест для служащих в этих новых землях. Наш приход повиновался ему, и теперь вы станете достойными женами и помощницами тем, кто осваивает Новый Свет, – я видела в ее бесцветных серых, или когда-то голубых глазах безысходность и усталость.
– Все хорошо, сестра Маргрэт, я приду в себя, не беспокойтесь, – я хотела кричать, пинать ногами все, что под них попадется, хотела плакать так громко, чтобы меня услышал их чертов Бог, но мне было жаль ее, а еще, жизнь научила меня быть сильной там, где кажется, что выхода нет совсем.
– Еды сегодня не будет, у нас заканчивается вода, поэтому, вам раздадут только сухари. Чистая вода только на питье, и советую вам ограничить ее для тех, кто уже точно не поправится, – мужчина, что зашивал саваны стоял посреди трюма с деревянным ведром, в который была погружена большая, вроде половника, деревянная ложка. Человек за его спиной держал в руках мешок, а этот, первый, запускал туда руку и по горсти насыпал в протянутые тут и там ладони. Я представила, как он закрывал глаза и протыкал толстенной иглой нос умершим. Этими руками. Руками, которые он вряд ли мыл, и волна удушья снова прокатилась к горлу, но меня уже не тошнило – желудок был пуст.
Глава 2
Когда к нам перевели Лилю, мне было семь. Я приехала сюда пару месяцев назад, но уже дала понять старшим, что выцарапать глаза я могу даже троим, и после моих укусов раны не заживают долго, потому что я решила чистить зубы только перед сном. Детский дом был моим постоянным домом, и я не знала другой формы жизни, не знала, как жить с родителями, и завидовала только одному – те, другие, домашние дети имеют свою личную комнату.
Лиля была тощая как щепка, с ободранными, крупными как у жеребенка, коленями. Ее жидкие косички были переплетены сзади и завязаны в бант. Она была татарочкой, и ее начали обзывать именно из-за этого. Она сразу подошла ко мне и спросила:
– Тебе больно? – потрогала пальцем шрам на виске, который я получила в честном сражении, отвоёвывая право на свою котлету в столовой. – Иди, я тебе подую, и все заживет. Бабушка так делала, и мне сразу помогало.
С этого момента этот чахнущий от горя потери цветок, занял ту часть сердца, которая, видимо, предназначалась в моей душе для любви. Она на долгие годы заполнила мое сердце полностью. Мы стали сестрами, подругами, учителями и родителями друг для друга. Теперь мне приходилось драться в два раза больше, но Лиля дула на раны так, что они сразу переставали болеть.
Мы получили комнаты в одной коммуналке, и для этого мне пришлось объяснить директрисе, что, если она не посодействует, ее дача перегреется на солнышке и сгорит к чертям собачьим, а где эта дача, я хорошо знала – именно туда нас привозили «отдохнуть на свежем воздухе» с тяпками и лопатами, когда дети директрисы купались в реке и жрали яблоки.
Мы влетели во взрослую жизнь как необъезженные лошади, и, если бы не Лиля, я давно попала бы в плохую компанию, но она «дула» мне в уши так же качественно, как и на раны, и находила слова, чтобы отговорить от дурного, заняться делом, пробиваться в этой жизни, которая была нам мачехой.
Только она называла меня Маней, остальным этого делать было нельзя. Для остальных я была Марией.
Мы объединили две комнаты в одну квартиру, угол у окна одной из комнат заняли кухней, у входа была прихожая. Рукастые парни из спортзала, в котором я, как говорила Лиля, «гасила гормональные взрывы», помогли с обустройством душевой здесь же. Мы зажили так, как рисовала мне в своих рассказах перед сном в детском доме Лиля.
Я работала везде, где можно, потому что любой институт отторгал меня как наш дом отторгал ежегодно обновляемую штукатурку. У меня было слишком много личного мнения, слишком твердые кулаки и слишком длинный язык.
К тридцати годам мы поменяли свои комнаты на квартиру, и для этого нам пришлось работать как на плантации – «от сюда и до заката».
Лиля получила три высших, защитила докторскую, и была научным сотрудником в таком количестве мест, что я уже не могла запомнить. Она была историком от Бога. Не было ни одних раскопок, где студенткой не влезла бы Лиля, не было ни одного исторического мероприятия где не выступала бы она со своими индейцами и пуританами.
Я ходила в спортзал, вела несколько групп – сама была тренером. Основной мой заработок – найти товары, которые кажутся людям не нужными, правильно представить их, сделать рекламу и найти сбыт. Иногда не было денег по три месяца, а иногда за неделю нехитрых кликов в ноутбуке, и мы могли позволить себе поехать заграницу.
В один из вечеров, когда мы планировали отмечать мою сделку, Лиля ворвалась домой, прыгнула ко мне на диван так, что тарелка с орешками, что я уплетала, смотря очередной бокс, вылетела из рук и покатилась под столик:
– Маня, у меня для тебя преприятнейшее известие…
– К нам едет Поветкин?
– Кто это? – Лиля напряглась, не понимая о ком я говорю.
– Боксер. Лучший. Только это спасет тебя от того, что я сейчас устрою за просыпанные орехи, – я знала, что сейчас меня будут уговаривать пойти на очередной симпозиум, и в голове быстро искала причину, чтобы отказаться.
– Нет, нам и тебя здесь хватает, – она указала на угол в комнате, где висела «груша».
– Тогда, с чем связана эта волна счастья?
– Мы отправляемся в круиз, на настоящем трансатлантическом лайнере. Из Англии в Америку! Ты ды-ыын! – с этим звуком она достала из-за спины бумажки. На картинке был белый лайнер, вода, бокалы с шампанским и прочие регалии буржуйской жизни. – Даже не думай начинать придумывать что у тебя болит, потому что все оплачено, все оговорено.
– Там очередной слет зазнаек с пятью высшими, Кембриджем, членством в Масонской ложе и их женами на наркоте? – я скинула ее ноги со своих коленей, и полезла собирать орехи с пола, который час назад мыла.
– Нет, это поездка, дабы отдать дань тому, что я изучала все эти годы, Мань. Четыреста лет будет славному Дню Благодарения…
– Даже я, которая не помнит, когда День Конституции России, помнит, что этот праздник осенью, потому что мы его отмечаем пышнее, чем Рождество и Восьмое марта.
– Мань, – Лиля села прямо, положила руки на колени. Эта поза означала, что наша жизнь меняется. Такое уже было, когда она сама нашла квартиру, взяла кредиты в банке и подготовила документы на продажу, а рассказала мне уже в последний момент. Мне стало неспокойно. – Мань, я приняла предложение одной очень известной компании. Я стану руководителем нового университета – это филиал Американского. Я больше не буду ездить по раскопкам, сборам и всяким выставкам. Я поняла, что мне уже за тридцать, и пора сделать жизнь более домашней.
– Что? Ты отказываешься от открытий? Да перестань, это очередная уловка, чтобы заманить меня на лайнер со снобами, – я села рядом и взяла ее руку в свою.
– Все уже открыто. Только я как девчонка с горящими глазами скачу с одного места на другое.
– Лиль…
– Это правда. Мы поедем, и я подпишу там все необходимые документы, неделю покатаемся по Штатам, и приедем взрослыми и спокойными. Для новых дел.
– Ты говоришь сейчас как Маргарет Тэтчер. Это не похоже на тебя.
– Мань, нам за тридцать, а у нас ни родины, ни флага, как говорит соседка, «ни Богу – свечка, ни черту – кочерга». У нас не было времени даже на то, чтобы завести семьи. Ты в курсе, что все считают, что у нас однополая семья? – она смотрела на меня так, словно открывала мне страшную тайну.
– Пусть считают, что хотят. Я хочу жить так, как хочу. По-другому я не умею. И ты не умеешь, – я встала, и начала ходить из угла в угол, и Лиля мотала головой, смотря на меня.
– Нет, Мань, я устала. Правда. Я не выжму из камня воды. Такого предложения больше не будет. С первого же чека мы продадим квартиру и купим дом в Подмосковье. Я уже проверила – нам хватит. Мы будем жить медленно, радуясь каждому дню.
– Я не стану спорить с тобой, и надеюсь, ты получишь именно то, что ты хочешь, – я села обратно на диван, открыла бутылку шампанского и разлила по бокалам.
– Ты переживаешь, что это нас с тобой разлучит? – Лиля взяла меня под руку и положила голову на мое плечо. – Никогда, Мань, мы с тобой увидимся даже на «том» свете, вот увидишь.
Лайнер был эпически красив. Я никогда не видела их так близко. Дорога до Англии была не интересной. Мы летали туда много раз, а вот лайнер… Это как огромный дом на воде. Даже не дом, а жилой квартал. Люди на нем выглядели как спичечные головки.
Вода всегда пугала меня. Я начинала тонуть сразу, как только под моими ногами терялось дно. Купания в бассейне и лежание возле берега в набегающих волнах – были моими самыми экстремальными видами плавания.
– Восемь дней, о Святой Христофор, восемь дней мы будем спать в каюте с выходом на балкон, с видом на наш личный океан, Маня, мы поплывем как мать их, буржуи, – Лиля скакала по каюте, и постоянно открывала стеклянную дверь. Апрель здесь был много теплее, чем у нас.
– Не поплывем, а пойдем, Лиль, – однажды я чуть не вышла замуж за моряка, ну, не прям моряка с лентами по спине и танцем «Эх яблочко», просто парень служил на море. Скорее всего, красил там круглосуточно наш морской флот, потому что я лично ему ничего бы сложнее веника и кисти не доверила.
В первый вечер, в ресторане было шоу. Вечерние платья, фуршеты, огни на палубе. Мы шли дорогой гребанных пилигримов, и если бы они знали, как эту дорогу будем проходить мы, в какой роскоши и с какой скоростью, они «забили» бы на Америку.
– Смотри, нужно срочно найти эту песню, – я встала на нижнее перекрестие балкона, раскинув руки как в фильме «Титаник».
– Какую песню? – Лиля переодевалась в пижаму, на ходу допивая виски из бокала.
– Ну, из «Титаника», иди, встань позади меня, жаль на нос не пускают, получилось бы лучше. Я поднялась еще на одну стальную перекладину, потом еще на одну. Платье запутывалось между ног, кричали чайки. Скоро их не станет, потому что они не могут покрыть эти расстояния. – Лиля, смотри, я лечуууу, – коленка подогнулась, и я поняла, что начинаю падать. Мысли понеслись с такой скоростью, что все происходящее было как в «слоу-мо». Под балконом еще палуба, там я точно переломаю спину. Если оттолкнуться, и сместить центр тяжести, я упаду в воду.
Кажется, у меня получилось. Тело, привыкшее к спорту, быстро среагировало. Но я не помню момента погружения в воду. Лиля, прости, что оставила тебя. Кто будет заступаться за тебя, и кто будет теперь дуть на мои ссадины? Прости.
Глава 3
Даже когда мне разбивали губы в кровь, я не плакала, но сейчас больно было не тело, болело сердце. Болело так, что не хватало воздуха. Я ненавидела всех, кто был рядом в этом вонючем корыте. Я ненавидела каждое лицо, даже тех, что помогали мне.
Хоть я уже и могла ходить, я поднималась только для того, чтобы сходить за грязную тряпку, выполняющую роль шторки в нашем туалете. Ведро приходилось выносить самим.
Для того, чтобы выйти на палубу, нужна была причина. Ведро было единственной причиной для выхода, и я решила ею воспользоваться. Кроме этого, нужно было помыть здесь пол, потому что вонь не просто мешала дышать, я чувствовала ее даже во сне, когда забывалась на час максимум, чтобы вздрогнув, как от кошмара, проснуться в кошмаре еще худшем, чем приходили во снах.
– Ну, как тебе путешествия, бедная овечка? Думала, жизнь будет белой, как твой чепец, и ты такой же светлой выйдешь замуж за бумагомарателя, что строчит липовые отчеты в компанию, нарожаете детишек, и будешь счастливо жить? – та, которую матрос называл Бетти, с ехидной улыбкой встала на моем пути перед лестницей – единственным выходом из трюма.
– Если еще раз разинешь на меня свою вонючую дыру, которую ты считаешь ртом, я утоплю тебя в этом ведре, поняла меня? – я наклонилась и прошипела ей на ухо, показывая содержимое ведра. Она не столько испугалась того, что я действительно могу мокнуть ее рыжую голову в местный туалет, сколько оторопела от слов, что изрыгал мой пуританский рот.
Она отошла, и когда еще две хотели пошутить надо мной, выставила руку вперед, не давая им пройти ко мне.
Первый глубокий вдох чистого воздуха сделал жизнь сносной. На палубе было тихо – паруса надувал ветер, и беготни, которая была пару дней назад не было. Мистер Ланкридж был на мостике, и чуть наклонил голову в знак приветствия. Я прошла в заднюю часть, вылила ведро за борт, и взяла чистое ведро, которое стояло тут же, с привязанной к нему веревкой. Скинула его, набрала воду, вытянула, перелила в мое, грязное, сполоснула и вылили снова. Набрала еще одно чистое ведро и попросила ведро, из которого можно было помыть пол.
– Бери любое, да хоть это отвяжи, – ответил мне проходящий мимо моряк.
– Но там на полу грязь, и, если потом использовать его здесь, эту грязь разнесем по всему судну.
– Делай как хочешь, – он не хотел говорить со мной, отмахнулся, и пошел мимо.
– А для питьевой воды у вас, надеюсь отдельная посуда? – я прокричала ему в спину, но он даже не обернулся. Но подошел мальчишка лет шестнадцати:
– Мэм, это Дики, он не будет с женщиной говорить, если не сидит с ней в таверне, предварительно заплатив за ночь вперед, – парнишка щурился на солнце, и у него не хватало зуба с левой стороны, и он старался улыбаться именно в эту сторону, наверно, хотел показать, что достаточно взрослый для драк.
– Хорошо, дай мне ведро для пола, нужно вымыть пол, потому что нечистоты уже въедаются в дерево, и запах там останется навсегда.
– Я сам помою там, мэм, вам нельзя этого делать, если капитан увидит вас моющей там, он велит выдрать всю команду.
– Как тебя зовут?
– Малкольм, мэм.
– А я Элиза, ну вот мы и знакомы, – я подала ему руку, чтобы по привычке пожать, но он расширил глаза, и стоял, не знав, как поступить в этой ситуации.
– Мне надо бежать, а то мистер Ланкридж уже смотрит на нас, – он снова посмотрел на мою ладонь, отвернулся и побежал от меня, как от огня.
Я стояла там часа полтора, смотря на горизонт со всех сторон. Да, разбейся эта посудина, никакой вертолет за тобой не прилетит. Капец в самом худшем его виде, Маня. Хорошо, что Лиля этого не видит. От раздумий меня отвлекло то, что я поняла, как чешется все тело. Платье было словно из картона, и «стояло» от грязи. Я расстегнула две мелкие пуговицы, и дышать стало значительно легче. Было тепло, и логично было раздеться, помыться и погреться на солнышке, подышать воздухом.
– Элиза, сейчас же вернись вниз, и застегнись. Я не замечала за тобой, чтобы ты раньше вела себя неподобающе, Бог смотрит на тебя. Мне сказали, что ты разговаривала с мужчинами? – ко мне, на всех своих возможных для этого тела парах, словно мина паровоз, неслась сестра Маргрет.
– Сестра Маргрет, здесь чистый воздух, нет вони и солнце, если девушки будут выходить хоть на пол часа, они быстрее выздоровеют, нежели в этой сточной канаве, которую тут именуют трюмом, – я и бровью не повела на ее истерику.
– Нет, нельзя, Элиза, и я тебя не узнаю. Ты никогда не спорила со мной. Если ты забыла и то, как себя вести, я постараюсь тебе напомнить, – она схватила меня за предплечье, так, что ногти впились в кожу. – Сейчас же, спускайся, – прошипела она мне, и я увидела, как меняется ее благолепное лицо, и я вижу уже не монашку, а мегеру.
– Сестра Маргрет, наш Бог не разрешает гневаться, злиться, и желать смерти, ваше лицо сейчас не одобрил бы Бог, – где ваше терпение и смирение? – я умела бить не только кулаками, потому что Лиля доказала мне, что слова ранят больнее. Эта сучка не сломает меня, и я добьюсь того, чтобы нам разрешили выходить. Что-то мне подсказывает, что это именно ее приказ, а не мистера Ланкриджа, который любезно поздоровался со мной. Я посмотрела в сторону трапа – входа в трюм, там, с ехидной миной стояла Бетти.
Пока сестра Маргрет переваривала информацию, делясь между злостью и Словом Божьем, я подошла к Бетти.
– Ну что, овечка, поняла кто здесь волк? Будешь вести себя неподобающе, – она произнесла последнее слово голосом Маргрет. – Будем тебя воспитывать. Так что, в следующий раз, подумай, прежде чем отвечать мне, – она открыто улыбалась, поправляя корсет.
– В следующий раз, когда я посмотрю в твои глаза, сделай очень глубокий вдох, – я прошипела это ей, и начала спускаться.
– Зачем? – она смеялась уже без прежнего энтузиазма.
– Чтобы не проглотить содержимое ведра, когда твоя голова будет в нем, – я спустилась к девушкам, не смотря на этот сброд разномастных женщин. Я уверена, что не все они как Бетти, но пока проверять не стоит. Мои «сестры» – так себе тыл. И если эти «красотки» пойдут на нас, «сестры» бухнутся на колени и будут молиться – так себе помощь.
– Сестры, кто может встать, берите под руки сидящих, мы должны выйти на свет и помолиться, должны возблагодарить Господа нашего за то, что сохранил нам жизни, – с этими словами я взяла под руку одну из слабых, и начала выводить на палубу. Тогда-то я и поняла, что с Бетти я не справлюсь. В этом теле хорошо работает только язык. Ну, хоть что-то. Спасибо молитвам, Элиза, но ты могла бы их читать, приседая и подтягиваясь.
Девушек выводили на свет, и я, наконец, рассмотрела будущих жен. У меня был один вопрос – куда мы плывем, вернее, идем?
– Сестра, а где мы должны высадиться, я не помню название. После болезни словно по голове ударили – ни памяти, ни сил, – я спрашивала ту, что всматривалась в горизонт, и от того, что она не моргала, ее глаза, похожие на рыбьи, слезились.
– Элиза, мы должны были прибыть в Джеймстаун пару дней назад, но берега все нет, и Бог оставил нас, – она собиралась плакать, но я взяла ее за плечи и повернула лицом к морю.
– Напомни свое имя, у меня голова до сих пор как в тумане, – я встряхнула ее, и она посмотрела на меня, наконец-то, осмысленно. – Отчаяние – грех, сестра, ты должна быть сильной, ведь ты несешь веру в новые земли. Смотри на море, дыши, ты чувствуешь, какой здесь чистый воздух! Не то что внутри. Теперь нужно выходить каждый день. И ноги окрепнут, и солнце вылечит все болячки на твоем лице.