Жена мастера

Глава 1

Мои пальцы всегда знали больше, чем мой разум. Ещё до того, как я научилась читать ноты, я могла на слух определить фальшивую струну на старом бабушкином пианино, а звук заедающего механизма часов вызывал во мне почти физическую боль.

Неудивительно, что я, девочка, выросшая среди шестерёнок и камертонов, выбрала путь реставратора. Я не просто чинила сломанное, я вдыхала жизнь в умолкшие голоса прошлого, возвращала им первозданное звучание. Казалось, каждый инструмент, каждая старинная шкатулка рассказывали мне свою историю. И я была лишь их внимательным слушателем и целителем.

Мне было всего двадцать, когда я впервые увидела маэстро! Виктора. Его имя тогда гремело в кругах антикваров и коллекционеров как самый чистый, совершенный аккорд. Он был известен не только своим безупречным вкусом и глубочайшими знаниями, но и невероятным талантом восстанавливать то, что другие считали безвозвратно утерянным. Его мастерская, расположенная в старинном особняке на одной из тихих улочек города, была для меня чем-то вроде священного храма. Я, студентка третьего курса, попала в это святилище на практику, дрожа от благоговения и предвкушения.

Сам Виктор был воплощением того, каким в моём понимании должен быть гений. Высокий, с вьющимися тёмными волосами, которые он элегантным движением головы постоянно отбрасывал назад, обнажая высокий лоб. Глаза цвета крепкого кофе горели страстью, когда корифей говорил о своей работе. Его движения были точны и изящны, как у дирижера, готовящегося к исполнению сложной симфонии. В нём чувствовалась невероятная внутренняя энергия и харизма, которая притягивала, заставляла забыть обо всем на свете. Он был не просто мужчиной, он был явлением.

И я, наивная, жаждущая знаний и восхищения, мгновенно попала под его обаяние. Первое время я была лишь тенью, ходила по пятам, стараясь не мешать, но впитывая каждое слово, каждое движение. Он мог часами рассказывать о скрипке Страдивари, о ее идеальных изгибах, о секрете лака, о душе, что жила в старинном дереве, как в сосуде. И я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как мир вокруг сужается до одной точки: его завораживающего голоса, изящных рук, кипящей страсти. Мне казалось, я никогда не встречала человека, так беззаветно влюбленного в свою работу.

Голос Мастера менялся, когда он нашёптывал успокаивающие слова сломанному предмету. Руки ласкали, прикасаясь к антикварной вещице. Он был словно алхимик, способный превращать прах в золото. Мои же собственные, пока ещё не окрепшие знания казались ничтожными по сравнению с его мудростью.

Однажды, когда я аккуратно сортировала старые винтики и шестерёнки, он обратил на меня внимание. Он работал над сложнейшим механическим театром, привезённым из далекого Парижа, и какой-то крошечный, почти невидимый элемент не давал ему покоя.

— Вера, — низкий бархатный баритон заставил меня трепетать. — Подойди сюда. Что ты видишь?

Я подошла, сердце колотилось где-то в горле. На столе лежал миниатюрный, невероятно сложный механизм, больше похожий на ювелирное украшение, чем на часть куклы.

— Я... я вижу, Маэстро, что эта пружина… она чуть ослаблена. И возможно, угол крепления одной из тяг смещён на долю миллиметра. Это вызывает небольшой люфт, который нарушает синхронность, — я указала на едва заметные детали, почти не видимые.

Он склонился, прищурился, а затем медленно выпрямился. На его лице появилась едва заметная, но очень тёплая улыбка.

— Браво, Вера. У тебя удивительный глаз. И слух, не сомневаюсь, тоже. Никто другой не смог бы заметить в тебе твой дар… Маэстро? Ты считаешь, что я…

В тот момент я почувствовала себя на вершине мира. Похвала моего кумира была дороже всех наград. Он словно открыл для меня дверь в свой мир, признал во мне равную, пусть и юную душу. И даже то, что я выдала свое обожание с головой, меня не смущало – где я, а где он! Да, это признание. Но этот человек и без меня знает, что он лучший.

С того дня всё изменилось. Он разрешил называть себя по имени, и я таяла от такого снисхождения. Виктор стал моим наставником не только на бумаге, но и по сути. Я проводила в мастерской дни и ночи, забывая о еде и сне. Мы работали бок о бок, а иногда я просто наблюдала, как умелые руки творят чудеса. Затаив дыхание, я слушала истории о каждом инструменте, каждой шкатулке, которые гений когда-либо восстанавливал. Он учил меня не просто технике, а философии реставрации: уважению к прошлому, терпению, умению слушать едва различимый шёпот времени.

— Каждый предмет, Вера, — говорил Виктор, слегка касаясь полированного дерева старинного рояля, — это своего рода душа. Ей нужно довериться. Почувствовать её боль, её утерянную мелодию.

И я доверяла. Доверяла без остатка, видя в нём не просто учителя, а идеал, к которому стремилась. Маэстро стал моим миром, моим вдохновением, моим всем. Я впитывала его знания, манеры, страсть. Наши беседы часто затягивались допоздна. Мы пили крепкий чай с мятой, сидя среди разобранных механизмов и пахнущих старым деревом музыкальных инструментов.

Он рассказывал о своей мечте открыть музей уникальных механических диковинок, где каждый экспонат будет не просто мертвым предметом, а живой историей. И я, заворожённая, представляла себя рядом с ним, помогающей воплощать эту мечту.

— Мы создадим нечто великое, Вера. Вместе, — говорил он, и его глаза светились таким энтузиазмом, что я верила безоговорочно. Он был моим солнцем, и я была водной гладью, отражающей его свет.

Его похвалам не было конца. Он мог часами расписывать мой талант перед коллегами и клиентами.

— Вы только посмотрите, что Вера сделала с этим хронометром! — восклицал мастер, демонстрируя идеально отлаженный механизм. — У неё руки из золота! Она скоро превзойдёт даже меня: самого, как она выражается, Маэстро! — он смеялся, а я краснела от гордости и смущения, но в душе ликовала. Эти слова были для меня бальзамом, подтверждением того, что я не просто ученица, а нечто большее.

Я верила в его искренность. Верила, что он видит во мне потенциал, который никто до него не замечал. Он был первым, кто по-настоящему оценил мой дар. Моя жизнь, которая до него казалась размеренной и предсказуемой, наполнилась яркими красками и немыслимыми эмоциями. Она закружилась вихрем.

Я была безумно, отчаянно влюблена. В его талант, в его харизму, в его обещания великого будущего. И когда он сделал мне предложение, это не было сюрпризом. Скорее, естественным продолжением нашей общей истории.

— Вера, моя дорогая Вера! — он опустился на одно колено прямо посреди мастерской, среди стружек и ароматного масла для дерева. — Ты моя муза, мои руки, моя душа. Станешь ли ты моей женой? Мы будем создавать красоту вместе. Всегда.

Казалось, старинные сокровища замерли в ожидании ответа.

Мои глаза наполнились слезами. Это было так романтично, так по-настоящему.

— Да! — выдохнула я без колебаний. Мне было двадцать два, когда мы поженились. Скромная церемония, только самые близкие друзья и коллеги. На мне было простенькое белое платье, а он был в своем лучшем костюме, сияющий и довольный. Я чувствовала, что моя жизнь только начинается, что все трудности остались позади. Теперь я не просто Вера, я — Вера, жена Виктора, часть чего-то большего, чего-то действительно великого. Я верила в нашу общую мечту, в нашу любовь, в наше «вместе». И мне казалось, так будет всегда. Я даже представить себе не могла, как жестоко ошибалась.

Глава 2

Я тогда не видела, что за его комплиментами скрывалось нечто иное, нечто, что подтачивало меня, словно невидимый жучок старую древесину.

—Вера, ты молодец, — говорил он, откладывая в сторону увеличительное стекло и глядя на результат моих многочасовых трудов над миниатюрным механизмом старинных часов. — Еще немного, и ты достигнешь моих вершин.

Его улыбка, полная снисходительности, тогда казалась мне благословением. Я верила ему. Верила, что иду правильным путем, что каждый восстановленный мною шедевр приближает меня к его гению. Он позволял мне работать над сложнейшими деталями, теми, что требовали не просто мастерства, а интуиции, почти слияния с предметом. Его руки, такие точные в демонстрации, часто уставали от кропотливой работы над микроскопическими элементами. А мои могли работать часами, забывая о времени, почти не ощущая напряжения. Мы стали командой. Он был головой, визионером, лицом.

А я была его руками, его глазами, его терпением. Я восстанавливала скрипки, что пели потом в руках известных музыкантов, но имя Веры никто не знал. Я чинила часы, механизмы которых были сложнее целого мира, и они снова отсчитывали секунды чьей-то жизни, но моя фамилия не значилась ни на одной из табличек. Он выставлял их на продажу, произносил вдохновенные речи перед коллекционерами, рассказывая о тайнах мастерства, о возрождении к жизни, и каждый раз, когда звучали аплодисменты, его глаза блестели от самодовольства. Мои же глаза блестели от гордости за наше общее дело, за то, что мы смогли это сделать.

Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Мы жили в прекрасной квартире, которая была одновременно и нашей мастерской. Стены были увешаны эскизами, полки ломились от книг по истории искусств и старинных инструментов. Запах полироли, старого дерева, металла и тонкого лака стал для меня запахом дома. Казалось, так будет всегда.

Мы поженились через год после моей практики. На скромной церемонии, без лишней помпы, как он выразился: «Мы люди искусства, Вера. Нам не нужна эта суета. Нам достаточно нашего общего дела и нашей любви».

Я кивала, счастливая. Разве для меня было что-то важнее его слов, его одобрения? Я была его послушной ученицей, его верной спутницей, его молчаливым партнером.

Когда мне исполнилось тридцать пять, во мне проснулось другое, глубинное желание. Желание, которое я долго подавляла, боясь нарушить хрупкий баланс нашей жизни.

—Виктор, — сказала я как-то вечером, когда мы сидели в нашей уютной гостиной, глядя на огонь в камине. — Я… я думаю, нам пора завести ребенка.

Я ждала, что он улыбнется, обнимет меня, скажет, что это прекрасная идея. Но его лицо напряглось. Он отложил книгу, которую читал, и повернулся ко мне.

— Ребенка? Вера, дорогая, ты же знаешь, сколько времени и сил отнимает наша работа. Ты хочешь, чтобы я отвлекся от своего призвания? Ты хочешь, чтобы ты отвлеклась от помощи мне? У нас с тобой уже есть ребенок — наше общее дело. И оно требует всего нашего внимания, — в его голосе не было злости, только легкое недоумение, словно я предложила нечто совершенно абсурдное.

— Но, Виктор, — пыталась я возразить, — это же… продолжение нас. Это сделает нас настоящей семьей.

—А разве мы не семья? — спросил он, и в его глазах читалось искреннее удивление. — Мы живем вместе, работаем вместе, разделяем страсть к искусству. Что может быть ближе? Ты просто устала, дорогая. Отдохни немного, и эти мысли уйдут.

Он погладил меня по волосам, и его прикосновение было отстраненным, как к ценному, но бездушному предмету. Я больше не возвращалась к этой теме. Поверила, что, возможно, он прав. Что наше «общее дело» и есть смысл нашей жизни. Что дети это удел других, тех, кто не обладает таким высоким призванием, как мы. Моё желание постепенно затихло, растворившись в запахах старой древесины и лака, в бесконечном круговороте реставрационных проектов.

Так прошло еще почти двадцать лет. Я перешагнула сорокалетний рубеж, потом и сорок пять. Морщинки у глаз стали глубже, серебряные нити появились в волосах. Он тоже изменился, но по-другому. Его уверенность в себе стала еще более выраженной, его голос – еще более властным. Он все чаще уезжал на выставки, на аукционы, на встречи, и я оставалась одна в мастерской, погруженная в свою работу. Его отсутствие стало привычным.

Я даже находила в нем некое спокойствие – никто не стоял над душой, никто не «нахваливал», никто не требовал отчета о проделанной работе. Я просто работала, безмолвно, вдохновенно.

А потом все рухнуло.

Не сразу, нет. Это было похоже на то, как трещина в старинном фарфоре, сначала почти незаметная, медленно, день за днем, распространяется, пока не разрушит всю целостность. Сначала это были мелочи: забытые звонки, странные отговорки, неожиданные задержки на «очень важной встрече». Он стал чаще проверять мой телефон, но свой всегда держал при себе. Я списывала это на его усталость, на стресс от бесконечных сделок.

До тех пор, пока не нашла это… Маленький, но очень характерный шелковый платок, пахнущий легкими цитрусовыми духами, которые были совсем не в моем вкусе. Он лежал на нашей кровати, словно насмехаясь. Моё сердце сжалось, превратившись в ледяной комок. Я всегда считала себя сильной, рациональной, способной справиться с любой проблемой. Но к этому я не была готова.

— Виктор, — мой голос был чужим, дрожащим, когда он вернулся домой. — Чей это платок?

Он посмотрел на меня, потом на платок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, но не вину.

— Ах, этот… — он махнул рукой. — Какая-то студентка забыла. Приходила по поводу диссертации. Не бери в голову.

Но я не могла не брать в голову. В его голосе не было привычной лжи, только раздражение от того, что я задала этот вопрос. Это было хуже лжи.

— Какая студентка? — настаивала я, и вдруг все части головоломки начали складываться в ужасную картину. Молодые аспирантки, о которых он иногда вскользь упоминал. Его новые, блестящие костюмы. Увеличение командировок.

— Вера, что за допросы? — он повысил голос. — Это моя личная жизнь, и я не обязан перед тобой отчитываться! В тот момент мир вокруг меня пошатнулся.

«Личная жизнь». А наша, общая, что же это было? Я поняла. Просто я не хотела верить.

На следующий день он все рассказал. Так, словно речь шла о новой партии антиквариата.

— Вера, я ухожу, — сказал он, стоя посреди гостиной, где еще недавно мы строили планы на «наше общее дело». — Я встретил женщину, которая понимает меня. Она… молода, полна идей. Она восхищается мною по-настоящему.

— А я? — выдохнула я. — А я что?

— Ты… ты устала, Вера. Ты слишком зациклилась на деталях, на рутине. Тебе не хватает… огня. А она… она видит во мне гения.

Его слова хлестали меня, словно плетью. Гения. Гения, который без моих рук, без моих часов терпения не смог бы достичь и половины своих «шедевров».

— Мы разводимся, — объявил он. — Я уже подал документы. И не пытайся сопротивляться.

А я и не пыталась. Я сидела, оглушенная, словно от сильного удара. Он собрал свои вещи за несколько часов.

—Не переживай, — бросил он на прощание. — Я обеспечу тебя. Пока.

«Пока» оказалось совсем коротким. Через несколько недель мне пришло уведомление от адвокатов. Мастерская, квартира – все было оформлено на него еще десять лет назад. Я, в своей слепой доверчивости, подписала какие-то бумаги, даже не читая их, будучи уверенной, что это просто «формальности». Все наши общие работы, купленные вместе раритеты – юридически это было его. У меня не осталось ничего. Ни жилья, ни мастерской, ни даже частички того, что я считала нашей общей жизнью.

Глава 3

Мир вокруг меня сузился до размеров маленькой затхлой комнаты, которую я снимала на окраине. Стены, кажется, были пропитаны чужими печалями, а единственное окно выходило на глухую кирпичную стену дома напротив.

Вот она, моя новая реальность. Моя жизнь, которая когда-то была яркой, наполненной дыханием времени, звоном инструментов и тихим торжеством возрождённой формы, теперь пахла сыростью и безысходностью.

После того как Виктор, мой муж, мой бог, моя вселенная, выбросил меня со своей орбиты, словно ненужный осколок, я осталась ни с чем.

«Ты никто, просто тень. Без меня ты ноль, серая мышь с отвёрткой.». Слова эти резали и натирали где-то в подреберье до сих пор, как стеклянная крошка, застрявшая под кожей.

Как он мог? Как мог тот, кто когда-то клялся в любви, так легко стереть меня из своей жизни, из нашей общей истории? Мне было сорок восемь, и я чувствовала себя не просто старой, а высушенной, опустошенной. Каждое утро я просыпалась с ощущением, что мой внутренний механизм сломался. И никто, даже я сама, не могла его починить. Впервые в жизни я не знала, куда приложить свои руки, свой бесконечный запас терпения. Нужно было как-то жить.

И я, «серая мышь с отвёрткой», нашла себе работу. Не в уютной, залитой светом мастерской среди изысканных предметов искусства. Нет. Моим новым пристанищем стали запасники старого городского музея.

Пыльные, забытые всеми коридоры, заполненные тысячами предметов, которые ждали своей очереди или не ждали ничего, просто медленно умирали под слоем вековой пыли. Здесь не было сияющих витрин, восторженных взглядов посетителей или гордых объявлений об отреставрированных шедеврах. Здесь была тишина, иногда нарушаемая шорохом прошмыгнувшей крысы или скрипом старых полок.

И это было почти успокаивающе. Никто не ждал от меня чудес. Никто не присваивал моих заслуг. Я была просто Вера: одна из тех, кто перебирает, каталогизирует и порой, если повезет, спасает то, что ещё можно спасти.

Мой новый начальник, пожилой, вечно чем-то недовольный мужчина по имени Григорий Иванович, с хриплым голосом и в вечно помятом пиджаке, выдал мне очередное задание:

— Верещагина, — он бросил на стол пыльную карточку, — вот, займитесь этим. Привезли из закрывшихся фондов. Напольный секретер, восемнадцатый век. Никто не смог открыть, а ломать, слава всем Богам, не дали. Какие-то там механизмы, говорят. Пробовали уже всё, плюнули. Может, у вас, как у бывшей… кхм… жены нашего знаменитого… ну, вы поняли, получится. Только без фанатизма. Сломаете...

Я взяла карточку. «Кабинет-секретер графа Делакруа». Подпись внизу: «Граф был одержим идеей исправить ошибки прошлого.».

Странно. Мне это сразу показалось странным. Ошибки прошлого… Разве их можно исправить? Секретер стоял в самом дальнем, самом тёмном углу запасника, словно прячась от любопытных глаз. Массивный, из тёмного, почти черного дерева, он казался живым. И дышал.

Я почувствовала это сразу, едва поднесла к нему руку. Не просто старый предмет, а нечто большее. Его поверхность была испещрена резьбой, имитирующей извилистые лозы и причудливые цветы, но главное, что бросалось в глаза — это его закрытость. Никаких видимых щелей, замочных скважин, ручек. Монолит. Как будто он хотел скрыть от мира все свои тайны.

Я провела пальцами по его холодному дереву, прислушиваясь к ощущениям. Где-то там, глубоко внутри, таилась сложная система. Я почти слышала, как спят его шестерёнки, как замерли пружины, ожидая пробуждения. Мои пальцы, мои верные, натренированные пальцы, которые Виктор называл своими, теперь принадлежали только мне. И они безошибочно скользнули по поверхности, ища неровности, едва заметные зазоры, микроскопические выступы, которые могли бы указывать на скрытый механизм.

Дни сменялись ночами. Сотрудники расходились по домам, оставляя меня в одиночестве с моими старыми друзьями – предметами. Под светом тусклой лампы я забывала обо всем. О Викторе, о боли, о предательстве. Был только секретер и я. В целом мире мы оставались вдвоём. Я чувствовала его "боль", долгое одиночество, желание, чтобы тайны были раскрыты. Это было почти телепатическое общение.

И вот глубокой ночью, когда город уже давно погрузился в сон, а я почти слилась с тишиной запасника, я нашла его. Едва заметный шов в резьбе, прикрытый искусно выточенным листком. Я надавила. Легкий щелчок и крошечная, почти невидимая дверца приоткрылась, обнажив крошечную замочную скважину и миниатюрный фигурный ключ.

Мое сердце забилось чаще. Сколько же рук пытались это сделать? Сколько глаз скользило по этому месту, не ощутив и не заметив ничего? И только я, «серая мышь с отвёрткой», смогла.

Ключ был старинным, с витиеватыми изгибами, идеально подходящий для замка. Мои пальцы дрожали, когда я вставила его. Повернула. Сначала медленно, потом с усилием. Послышался мягкий щелчок, а затем, словно проснувшись после долгого сна, внутри секретера начали вращаться шестерёнки: еле слышно вначале, потом всё быстрее и громче.

Из недр кабинета полилась музыка. Странная, меланхоличная, будто тысячи маленьких скрипок плакали, одновременно, переплетаясь с хрустальным звоном и низкими гулкими нотами. Это была мелодия прошлого, полная тоски и какой-то древней тайны. Я прижалась ухом к дереву, пытаясь уловить каждый звук, каждую ноту. Мои глаза закрылись.

Я плыла в этой музыке, забыв обо всем, что было до этого момента. Мелодия обволакивала меня, проникала в каждую клеточку. И тут… резкий скрипучий звук! Механизм заело. Моя рука по привычке инстинктивно потянулась внутрь, чтобы поправить. Так всегда было. Я всегда чинила сломанное.

Пальцы нырнули в узкое отверстие, нащупали что-то металлическое, пружинистое. И в ту же секунду кожу пронзила острая боль. Я не просто уколола палец, а почувствовала, как что-то глубоко вонзилось в плоть. Отдёрнув руку, увидела, как на кончике пальца в месте разрыва плоти выступает крошечная капля крови. Но не боль меня поразила.

Мелодия! Она изменила тональность. Стала громче, оглушительнее, словно тысячи голосов запели в унисон. Комната вокруг меня начала плыть, предметы смазывались, стены искажались, пол уходил из-под ног. Запах музейной пыли, такой привычный, растворился, уступив место новому аромату. Сырость. Уголь. И... лаванда. Сладкий, неожиданный, который заполнил легкие, вытесняя всё остальное. В голове зашумело, перед глазами потемнело. Последнее, что я запомнила – ощущение падения. Словно проваливаешься сквозь время и пространство. И эта оглушительная незнакомая мелодия, которая стала единственным, что я ощущала.

Глава 4

Резкий, въедливый запах первым пробился сквозь ватную пелену сна. Смесь застарелой пыли, прогорклого машинного масла и чего-то еще — холодного, металлического. Он щекотал ноздри, заставляя поморщиться. Я медленно открыла глаза, ожидая увидеть высокий потолок музейного хранилища, стеллажи, укрытые белой тканью, и тусклый свет дежурной лампы. Голова оказалась неожиданно светлой, а ведь я заснула на рабочем месте, не иначе.

Но вместо привычной обстановки надо мной нависали почерневшие от времени деревянные балки. Низко, так низко, что, казалось, протяни руку — и коснешься их занозистой поверхности. Я лежала на чем-то жестком, укрытая грубым шерстяным одеялом, которое кололось даже сквозь одежду.

Воздух был сырой и холодный, он пробирал до костей. Это не запасники. И уж точно не моя квартира. Я осторожно повернула голову. Комната была крошечной, заваленной донельзя. Повсюду — на столе, на полках, прямо на полу — лежали инструменты, мотки старой проволоки, латунные шестеренки всех размеров, стальные пружинки и какие-то полуразобранные механизмы, напоминавшие диковинных насекомых.

На стене висели чертежи, испещренные цифрами и непонятными схемами. Это была мастерская. И я находилась в самом ее сердце. Единственным источником света было окно под самым потолком. За мутным стеклом, по которому стекали грязные слезы, царил серый, безрадостный рассвет. Шел дождь.

Я с постели видела только ноги прохожих: вот прошаркали стоптанные башмаки, вот простучали по мокрой брусчатке сапожки на гулких каблучках, скрытые под подолом длинного платья. А потом… прогремело что-то, похожее на развалюху телегу по мостовой. Что?

Какой же реалистичный сон. Мозг — удивительная штука. Видимо, вчерашний день, проведенный с секретером графа, оставил слишком сильное впечатление. Укол иглы, странная мелодия… и вот результат. Мое подсознание создало целый мир, пропитанный духом той эпохи. Детализация поражала. Я даже чувствовала, как по коже бегут мурашки от промозглой сырости.

Мой взгляд зацепился за небольшую печурку в углу, с толстой трубой, уходящей прямо в стену. Она была холодна — я это чувствовала даже на расстоянии. Холод исходил от ее чугунного бока, покрытого рядами заклепок. На мгновение мне отчаянно захотелось встать, найти дрова, растопить ее и просто сидеть рядом, прижавшись к нагретому камню, пока в костях не растает этот промозглый озноб.

Внезапно мое внимание привлек тихий, ритмичный щелчок. Он раздавался из угла комнаты. Я приподнялась на локтях, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть это видение. За массивным рабочим столом, рядом с верстаков во всю стену, заваленным инструментами, сидел, спиной ко мне, мужчина.

Масляная лампа на столе нещадно чадила, как и пара свечей. Я вполне различала «веревочки» дыма, уходящие в закопченный потолок.

Незнакомец был полностью поглощен своим занятием. Светлые, почти белые волосы, растрепавшиеся и длинные, падали ему на лоб, и он то и дело сдувал их нетерпеливым движением. На нем была простая рубаха из грубого полотна, закатанная до локтей и перепачканная маслом, и жилет, который, казалось, когда-то был добротным.