Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ

Он взял мою руку в свои и долго не отпускал.

– Ах, Джим, как это хорошо! Как хорошо! Мы уже думали, что потеряли тебя. – Казалось, он тоже не в силах говорить.

– А я знал, что вы вернетесь, – сказал Луи.

– А теперь, – услышал я голос капитана Рида, – я полагаю, у вас имеется какой-то план? Я так понимаю, что вы именно поэтому носите маску?

Я говорю, что услышал голос капитана, но он звучал смутно и как бы издалека, потому что я смотрел на Грейс. Она слегка загорела на солнце – не очень сильно; лицо ее стало чуть более смуглым, веснушки выступили немного ярче, их стало больше. Я поднял свою муслиновую вуаль, чтобы получше разглядеть лицо Грейс. И тут же пожалел об этом, потому что она ахнула:

– Ах-х-х! Отчего это произошло с вами?

Она глядела мне прямо в глаза, ее взгляд зачаровывал меня, и я знал, что готов пройти сквозь десять тысяч таких же мук, готов на то, чтобы на моем лице было в десять раз больше трещин и шрамов, лишь бы она смотрела на меня таким взглядом.

– А капитан Рид учит меня владеть саблей, – сказал Луи.

– Нам это может понадобиться, – заметил капитан. – Как знать, что теперь может случиться?

Он отвел нас в капитанскую каюту. Она была достаточно просторна, чтобы в ней можно было свободно двигаться. Наш кот Кристмас благородно сошел с кресла, чтобы уступить кому-то из нас место, и Баллантайн стал рассказывать Риду о том, кто находится на борту брига.

– Вы сказали – Сильвер? – спросил капитан Рид.

Мы все говорили шепотом, будто боясь, что нас услышат; но эти опасения были не столь уж невероятными – звук далеко разносится по воде.

– Джон Сильвер. Он вас знает, сэр, – проговорил я.

Капитан почти улыбался.

– Ну-ну! Кто может знать, как пересекутся пути? Провидение играет с нами странные шутки.

Я огляделся: все вокруг казалось таким спокойным, что эта сцена могла бы происходить в Бристоле.

– Сэр, вы содержите корабль в совершенно замечательном состоянии, – воскликнул я. Впрочем, на самом деле я был не так уж удивлен.

– Можно было бы возразить, мистер Хокинс (как завлекательно снова слышать свое собственное имя!), что у нас мало было, чем еще заняться, кроме этого.

– Выходили ли вы на ост… – начал я.

– Ни в коем разе, я этого не допустил бы. Мы оставались на борту. Ждем корабль-спасатель и все прочее.

– Надеюсь, корабль-спасатель вам не понадобится, сэр.

Но я никак не мог сосредоточиться. Сердце мое было переполнено чувствами; я не мог перестать смотреть на Грейс. Как же я скучал о ней! Она много раз дарила мне ответный взгляд – ясный и благожелательный, а Луи не отпускал мою руку, будто я был самой значительной в его жизни персоной.

Каковы бы ни были обстоятельства, можно ли счесть слово «счастлив» слишком неподходящим в такой момент?

Доктор Баллантайн решил, что ему следует остаться на «Испаньоле». Мое же присутствие среди дорогих мне людей должно было быть кратким. Найдя подходящий момент, чтобы остаться с капитаном наедине, я коротко посвятил его в наши планы, но попросил разрешения покинуть судно, сказав, что доктор Баллантайн расскажет ему все подробно. Все, что мне требовалось в тот момент, – это чтобы капитан сообщил мне, считает ли он какую-либо часть плана настолько неприемлемой, что нам придется от него отказаться. Он высоко поднял брови, пораженный нашим бесстрашием и тем, что он назвал нашим «оптимизмом», однако сам он, казалось, был воодушевлен и даже доволен.

– Итак, вы наняли одного разбойника, чтобы покончить с другим? Будьте осторожны, мистер Хокинс. Часто бывает, что человек, который кричит: «Держи вора!», – сам и есть вор. Вам известна эта пословица?

– Да, конечно, – ответил я, не желая участвовать в исследовании этических вопросов под руководством капитана Рида.

– Очень хорошо, – проговорил капитан Рид. – Могу сказать, что это плавание оказалось вовсе не таким, как я ожидал. Но я – с вами, и мы добьемся успеха.

– Ну, как все они тут жили – сами они, я хочу спросить? – осмелился я задать вопрос.

Он посмотрел на меня все понимающим взглядом.

– Дама была расстроена. Мальчик постепенно взрослеет, и сделан он из хорошего материала. А сам я пристрастился задавать мистеру Хэтту множество вопросов о законах и праве.

Без слов, лишь махнув всем рукой на прощание, я вышел на палубу и направился к веревочной лестнице. По желтому вечернему небу тянулись черные полосы; на шлюпке меня заметили, подошли и помогли мне в нее спуститься. И тут со мной произошла неприятность: спускаясь по лестнице, я слишком резко наклонил голову – посмотреть, куда ступаю, шляпа моя соскользнула, и ветер унес завесу, закрывавшую мое лицо. Матросы в шлюпке поморщились, увидев мою подживающую кожу.

Меня же тревожило другое, и эта тревога потоком заливала мою душу. Когда я вернусь, горбун может меня увидеть и узнать. И по мере того как мы приближались к бригу, эта тревога возрастала, вызывая чуть ли не панику. Уголком глаза я мог видеть зловещую фигуру Распена на полуюте и понимал, что он наблюдает за нами.

Мы поднялись на борт. Взбираясь по лестнице, я наклонил голову, низко надвинув на лоб шляпу, и, даже когда ко мне подошел тощий секретарь, тоже следивший за нашим прибытием, не поднял лица.

– Сэр Томас желает немедленно побеседовать с вами, – сказал секретарь.

У себя за спиной я услышал тяжелые шаги и еще более тяжелое дыхание Распена, который шел в нашу сторону затем – как я предположил, – чтобы получше меня рассмотреть. Но секретарь поспешно увел меня с палубы вниз.

Молтби сидел, развалясь, на диване и ждал. Мысли мои по-прежнему были заняты проблемой, как мне получше скрыть лицо от горбуна. Проблему решил сам Молтби, сказав:

– Черт побери, дружище, теперь я понимаю, почему вы прикрываете лицо! Где же ваша… – и он показал жестом, что имеет в виду.

– Мне очень жаль, сэр, но я ее потерял.

Он сорвал с подлокотника лежавший там шелковый платок.

– Возьмите это, Миллз. Ваше лицо плохо на меня действует.

Я понял, что ему неприятно на меня смотреть. Доктор Баллантайн правильно судил о Молтби: этот человек отгонял от себя все, что так или иначе говорило о нездоровье.

Я доложил ему об «Испаньоле», представив состояние дел на судне как можно более неопределенно, чтобы у Молтби не появилось желания посетить корабль. Доктор Баллантайн полагает, сказал я, что сумеет очистить атмосферу «Испаньолы» настолько, чтобы ее можно было безопасно отвести обратно в Англию, но это займет несколько дней: он должен быть уверен, что судно свободно от чумной заразы. Когда я перечислил тех, кто был на судне (естественно, не упомянув Грейс, Луи и дядюшку Амброуза), он прищурил глаза:

– И никто из них не подхватил чуму? – он произнес эти слова тоном палача, опасающегося, что его обманывают.

– Нет, сэр.

После этого Молтби задал мне странный вопрос:

– А высказывал ли доктор мнение о том, насколько здоровое место сам остров?

Я не понял причины, заставившей его спросить об этом, но потом догадался, почему: ему надо было знать, сколько матросов он может рискнуть отпустить на берег, когда завтра утром мы отправимся на холм Подзорная труба, и особенно – сколько «джентльменов». Мне пришло на ум, что он замышляет какую-то подлость – зло, о котором предупреждал Джон Сильвер: а именно, послать нас на остров, а потом захватить все, что мы с собой принесем.

Я ответил, солгав, но моя ложь была прикрыта маской правды:

– Доктор Баллантайн не знает острова, сэр. Но когда я плыл сюда, Хокинс, владелец гостиницы – он ведь побывал здесь еще раньше, – всем на борту рассказывал о каком-то летучем насекомом, вроде мухи или комара, чей укус ужасно болезненный. Лихорадка, которую он вызывает, может поразить человека сразу, а может и через несколько месяцев. Хокинс мне говорил, что один из их команды, когда вернулся из плавания, паралич получил от этого укуса.

Я замолчал, пытаясь понять, попала ли в цель моя ложь. Молтби не сводил с меня глаз.

– А наш корабль? Он ведь стоит близко от острова. Разве это не опасно?

– Это насекомое не летает через водное пространство, сэр. Такое довольно часто встречается.

Он принял и это.

– Теперь слушайте мои распоряжения, Миллз. Сегодня же вечером поговорите с капитаном Сильвером. В том, что касается предпринимаемой экспедиции, главным будет он. Полагаю, вам следует быть готовыми за час до рассвета. Доказательство существования сокровища контрабандистов принесете и положите мне на стол.

И он снова развалился на диване; его выпуклые глаза, казалось, выпучились еще больше, небольшие острые зубы оскалились, словно у собаки. Его общество и его вид были для меня совершенно непереносимы.

Когда я вышел на палубу, спускалась ночь – очень быстро, как это бывает в тропиках: только что с запада тянулись длинные солнечные лучи, миг – и уже глубокая тьма. По спине и плечам у меня побежали мурашки, как от холода: мне будет недоставать доктора Баллантайна. Я осторожно прошел на корму и остановился, глядя на воду; совсем недалеко слышалось поскрипывание стоящей на якоре «Испаньолы», но видеть ее я не мог.

Не находя покоя, я прошел на нос. Вокруг не было ни души; бриг затих точно так, как – по слухам – затихает воинский лагерь перед битвой. Наклонившись над поручнями, я поморгал глазами, подождал и поморгал снова: что там такое? В южном направлении сквозь тьму сиял свет. Неужели еще один корабль оказался в этих водах?

Я почувствовал, как кто-то тихо встал у поручней рядом со мной. Сильвер прижал палец к губам и указал на луч света. Мы оба смотрели на него: свет был ровный и постоянный, хоть и не слишком яркий; если смотреть с моря – будто светится окно дома на берегу.

– Но ведь это там, где риф! – прошептал я.

– Точно, Джим. Ему только того и надо.

– Кому?

– Джо Тейту. Я считаю, он себе на прожитье зарабатывает кораблекрушениями. Так многие делают. Своими глазами такое видал. Плохие люди – кораблекрушители. Свет зажигают, а корабль на него и идет. Ненавижу кораблекрушителей еще даже больше судей.

Наконец-то я понял, откуда такое количество мертвых тел, которые я видел в той пропасти. В этот момент я нуждался в присутствии Джона Сильвера в моей жизни больше, чем когда-либо нуждался в ком-либо ином из живых существ. И я снова подумал, и на сей раз с большей уверенностью, что в те десять лет, что прошли с нашего возвращения с Острова Сокровищ, мне очень недоставало и его самого, и его холодной реалистичности.

Позже в тот вечер Сильвер пришел ко мне в каюту, как было условлено. Говорили мы мало и, по большей части, о вещах формальных: договаривались о времени и месте сбора на палубе, о численности его отряда.

Нашей задачей (Сильвер сказал мне, что позволил Молтби ее уточнить) было подойти поближе к холму Подзорная труба, скрываясь в тенях раннего утра. Кроны деревьев на острове так густы, что лучи солнца не смогут высветить наш путь – это тоже было придумано Сильвером: одной из наших уловок было создать впечатление, что только Сильвер знает остров.

Мы шли к берегу на веслах, когда заря зажгла на востоке желто-розовые и лимонные полосы, протянув их по всему горизонту, словно костлявые пальцы скелета. Я взглянул в противоположный конец шлюпки, минуя гребцов, с напряжением работавших веслами. Сильвер сидел на корме; он словно заново родился, был возбужден, полон сил и сознания собственной значительности. Хотя к его «добровольцам» добавилось несколько матросов с брига, ни один из «джентльменов» Молтби к нам не присоединился, из чего я мог заключить, что мой рассказ про насекомое действительно попал в цель.

На веранде дома, у Сильвера, мы много раз говорили о том, по какой причине Молтби преследует Грейс и ее сына. Я повторял, что был и остаюсь озадачен: мне не понять, чем настолько важным может обладать человек, чтобы его так стремился отыскать кто-то другой. У Сильвера нашелся на это прекрасный ответ:

– Послушайте, друга мои, какая самая важная вещь из всего, чем человек владеть может? – Он явно собирался сам ответить на свой вопрос, так что мы промолчали, позволив ему это сделать. – Уж конечно, не армия, хоть сам я был бы не против такое иметь. Или, может, мне бы лучше флот заиметь – адмирал Сильвер, а?! – Он усмехнулся. За то его и любили, за эту вот усмешку. – И уж конечно не огород, где деньги растут – я – то в этом смысле человек обеспеченный, жаловаться не стану. Нет, самое важное, чем человек может владеть, оно как раз и есть самое для него опасное. И это самое важное – тайна! Вот это и есть самая важная вещь. Вы уж мне поверьте. Я-то знаю и об заклад побиться могу – Джон Сильвер знает силу и власть тайны. А тут у нас с вами, может, тайна еще в одну тайну обернута. Леди эта тоже тайну имеет, потому ее и преследуют. А ей нужна тайна, какой Джо Тейт владеет. О да, наш старый приятель Тейт – он и есть подонок, который тайну хранит, за это я вам ручаюсь. Или он вроде часть ее тайны, и тайна эта еще связана с тем гадом, который на вашей дороге помер, Джим. Как его звали-то, я забыл?

– Бервик.

– Ага, Бервик. Смысл в этом есть, верно, други мои? Большинство людей полмира объехали бы из-за тайны, если она такая важная. Поверьте мне на слово.

Я много раз обдумывал эти слова Сильвера, сопоставляя их с тем, что знал о Грейс, Луи, Молтби и Тейте, а также с нашими злоключениями. Все совпадало, особенно потому, что Сильвер сказал нам, что, когда он нанимал Тейта, он не поверил, что «этот человек – джентльмен удачи, если вы меня понимаете». Скорее, сказал он, Тейту необходимо было бежать из Англии, так что он был, по выражению Сильвера, «джентльменом удачи по случаю». Когда наша шлюпка ткнулась носом в мягкий песок и мы вышли на берег, я сказал себе: «Может быть, теперь-то мы и раскроем тайну».

В тот день командовал Сильвер – сомневаться в этом не приходилось. Спокойно и негромко отдавая приказы, он построил нас, распределил оружие (вооружив нас обоих, словно драгун) и скомандовал выступать. Мы с ним шли в арьергарде.

Матросы – восемь из них несли длинные крепкие шесты, но им не было известно, для чего эти шесты предназначены (нести сумы с сокровищами), быстро двинулись в путь. Мой стойкий товарищ, как всегда в лихо заломленной шляпе и с развевающимся на рассветном ветерке шейным платком, снова поразил меня своей подвижностью. Бог знает, каким буду я сам в шестьдесят лет… но даже с двумя здоровыми ногами мне вряд ли удастся сравняться с этим силачом.

Наш марш к холму Подзорная труба был быстрым и прошел без помех. Меня пробрала дрожь, когда я взглянул на вершину холма, но я понимал, что это не из-за утреннего холода. Будет ли этот подъем на Подзорную трубу для меня последним? Я страстно на это надеялся, но в самом хорошем смысле этого слова, а не в самом плохом.

Сильвер расставил по местам свое маленькое войско – всего шестнадцать человек. Своих «добровольцев» он поместил дальше всего от небольшого плато, а двум из четырех матросов с брига велел занять позицию как можно ближе.

Затем мы с ним взобрались к тем камням, что образовывали неровные ступени. Джон жестом подозвал двух других матросов и приказал им встать часовыми над отвесными обрывами по обеим сторонам плато. Я же остался ждать, как было велено, чуть ниже края уступа, откуда мог все хорошо видеть и слышать.

Вся операция проводилась в полнейшей тишине. Теперь же Сильвер отбросил этот принцип. Опираясь на свой серебряный костыль, усилием, от которого у него на губах появились пузырьки слюны, он вскарабкался на плато. Прошел к недостроенному сараю, так громко стуча костылем и башмаком, что было ясно – он делает это нарочно: он, как я понял, специально устроил этот грохот, чтобы его услышали.

Остановившись перед обветшалыми стенами грубого строения, он оглядывал все вокруг, тыча костылем то туда, то сюда. Череп Тома Моргана исчез – о чем я пожалел: мне хотелось, чтобы Сильвер его увидел. Все мы стояли неподвижно в утреннем полусвете; до сих пор мы не слышали ни одной птицы, только ветер шелестел в листве; он дул нам в спины: этим объяснялось то, что до нас пока не доносился ужасный запах.

Сильвер поглядел вверх, на вершину холма, сильно закинув большую голову, и вдруг еще больше откинулся назад. Что он там увидел?

Неожиданно он рассмеялся, качая головой, как человек, обнаруживший что-то интригующее и вместе с тем приятное. Сделав два-три шага назад, он снял шляпу и снова посмотрел вверх, на этот раз в определенном направлении и более сосредоточенно. Он стоял, опираясь на костыль, и то, что он затем сделал, заставило меня вздрогнуть.

– Эй, там, наверху! – его голос разнесся над окрестными скалами. – Я тебя видел, Джо Тейт! Видел тебя! В прятки играешь, как дите малое?! Выходи, будь мужчиной!