Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ

30. Бесчестье в среде воров

Кроме самого Сильвера, только я один знал, что случится дальше. Долговязый Джон, сидя рядом с Тейтом, в общих чертах излагал ему свое предложение. Оно состояло в том, что Тейту предоставлялась возможность уехать с острова с приличной долей сокровищ, в обмен на то, что Сильвер получит свою долю. Что же касается – по выражению Сильвера – «другого дела», если выяснится, что Луи – сын Джо Тейта или, хуже того, что Грейс – жена Тейта или собирается выйти за него ради Луи, Сильвер намеревался показать Тейту, как человек, бывший когда-то пиратом, может построить заново свою жизнь.

Сильвер считал, что Тейта это заинтересует: все пираты, говорил он мне, стремятся стать респектабельными; и, разумеется, мы рассчитывали, как на немаловажный фактор, на Грейс и Луи.

Однако я знал, что Сильвер намеревается надуть Тейта, что он хочет захватить его и доставить на «Испаньолу». Когда он окажется там и когда нам станет известна истинная природа окружающей его тайны, будет принято соответствующее решение.

Думаю, в иных обстоятельствах я почувствовал бы свою вину перед Тейтом за такое надувательство, но то, с какой бесчувственной жестокостью он убил Хейуарда – человека, с которым он не был знаком, который не причинил ему никакого вреда, облегчило победу гораздо менее добрых чувств в моей душе. И это случилось еще до того, как я осмелился вспомнить о моих несчастных друзьях и спутниках в зловонной пещере.

Мы оставались на месте примерно час. Сильвер вел беседу – долгую и серьезную. Я следил за ними, так сказать, не глядя. Где-то вдруг запела птица – неожиданная нежная нота, и я подумал, что могу принять это за добрый знак. Каждый из них выкурил по две полные трубки, и Джозеф Тейт выглядел почти спокойным, если такое вообще было возможно.

Однако, судя по его внешности, это был человек, у которого в душе и вообще внутри что-то было не так. Что-то ужасающее светилось в его глазах, что-то – как мне подумалось – столь далекое от нормального мира, что возвращение в этот мир казалось невозможным.

Сильвер – великий (хотя и предвзятый) знаток человеческой природы, вероятно, тоже понял это, но, следует отдать ему должное, ничем не выдал себя; он вел себя так, будто Тейт не кто иной, как человек, стремящийся вернуться в каждодневный мир обычных людей.

Они поднялись на ноги. Сильвер минуты две разминал затекшие члены. Я заметил, что ему удалось рассмешить Тейта какой-то поговоркой. Мы построились цепочкой и последовали за Тейтом и Сильвером, которые теперь направились не дальше вверх, а вниз со скал у основания плато.

Я, догадавшись о причине отхода, кивком позвал остальных следовать за мной. Когда мы добрались до ровной земли у самого начала подъема на холм Подзорная труба, Тейт свернул направо. Я знал это направление – к востоку, к опасному болоту, к тому месту, где, по мнению доктора Ливси, Дик Джонсон подхватил лихорадку.

Надо ли мне задержать отряд? Должен ли я напомнить Сильверу? Пока эти вопросы метались у меня в голове, Тейт снова повернул направо и, подчиняясь жесту Сильвера, мы послушно, словно дети, последовали за ним.

Мы шли маршем примерно полчаса. Путь наш лежал под Плечом Подзорной трубы, и как раз, когда я уже представил себе, что скоро увижу наверху тот страшный уступ с выбеленными солнцем фигурами наших несчастных матросов, Тейт остановился, и мы вошли в глубокую тень. Впереди, прямо под выступом холма, мы увидели совершенно плоскую, широкую скальную поверхность площадью примерно с акр, вроде плиты, образующей как бы предгорье более высоких скал. Тейт махнул рукой Сильверу, и тот остановил нас, а затем, вопросительно взглянув на Тейта, велел нам всем повернуться к ним спиной. Очевидно, мы добрались до клада.

Я предполагал, что клад находится в другом месте, но Джон Сильвер убедил меня, что Тейт, несомненно, перенес его куда-то оттуда, где запрятал его Бен Ганн. Сильвер и Тейт начали серьезный и тихий разговор. В непосредственной близи от нас мне были видны лишь колючий кустарник да густые деревья. Такие же высоко выступающие из земли корни, что были в прибрежном лесу, протянулись и здесь; солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, освещали их и делали похожими на извивающихся змей. Посмотрев направо и налево, я увидел, что матросы, стоявшие рядом со мной – а это были «добровольцы» Сильвера – взмокли от пота, хотя погода в этот день вовсе не была жаркой.

И снова у меня возникло неприятное чувство, как в тот первый день моего появления на Острове Сокровищ – что откуда-то из глубины зарослей, оплетенных ползучими растениями, на меня – и только на меня – смотрят чьи-то глаза. Я стряхнул с себя неприятное ощущение и мысленно вернулся к исполнению своих обязанностей: я полагал, что стою на часах, охраняя переговоры Сильвера и Тейта.

Однако охране переговоров не суждено было сбыться. За моей спиной послышался шум неожиданной, упорной и острой борьбы, и все мы обернулись.

– Джим! – крикнул Сильвер. – Быстрей!

Такое мы тоже отрепетировали. Сильвер рассказывал мне о человеке, с которым он случайно познакомился. Человек этот был родом с Востока, и он обучил Сильвера приемам китайской борьбы – рукопашной схватки без оружия, – с помощью которых можно победить противника.

Я увидел, что Сильвер повалил Тейта на землю, прижав его руки так, что тот оказался совершенно беспомощным; конец костыля упирался Тейту в шею под самым затылком, притиснув его лицо к земле; невозможно было смотреть на это без удивления.

Все мы бросились к Сильверу. Из карманов я достал особые тонкие веревки, которые Сильвер дал мне, тщательно меня проинструктировав. Это – веревки палача-вешателя, говорил он, свяжи ими человека, и чем больше он будет из них рваться, тем туже они будут затягиваться; сделаны они из шелка и сизаля,[22] сплетенных вместе. Я позвал с собой четверых «добровольцев», чтобы каждый мог держать Тейта за запястье или щиколотку.

Но как Тейт сопротивлялся! Он перевернулся, лягнул каждого матроса по очереди и приподнялся, чуть было не опрокинув Сильвера. Его все же удалось вскоре утихомирить, но лишь тогда, когда Сильвер нанес ему удар по верхней губе металлическим наконечником костыля в той точке, что прямо под носом: если ударить человека по этому месту достаточно сильно, он будет сразу же убит. Это – еще один восточный прием.

Сильвер сам затянул веревки, и тут мы поняли первое назначение длинных шестов, которые несли с собой: Тейта привязали к двум из них, и четверо «добровольцев» стали его носильщиками. До сих пор он, насколько я знал, не промолвил ни слова.

– Он что-нибудь говорил? – спросил я у Сильвера. Он снял шляпу и устало и удивленно покачал головой.

– Одно только рыканье, Джим, – ответил Сильвер. – И то тут, то там – кивок. Никогда еще не встречал такого опасного человека. Был один, плавал с Флинтом, Дэвисом его звали, ох и страшен был, если его взбесить. Но этот! Нет, Джим, таких не встречал. Никогда. – И он рассмеялся своим чудесным, поднимающим дух смехом.

И неважно, что Долговязый Джон Сильвер надул бы и собственных детей, если бы они у него были: широта его души гарантировала ему место в этом мире.

Он поманил меня пальцем – кривая редкозубая ухмылка на его лице походила на скособоченный месяц. Я пошел за ним. Он взобрался на низкую, широкую скальную плиту и начал ходить по ней – в одну сторону, в другую, потом в третью, словно чертя шагами геометрическую фигуру. Потом Сильвер остановился и постучал серебряным костылем по камням.

Затем снова постучал, склонив голову набок, напомнив мне собственного кошмарного попугая (теперь, к счастью, оставшегося на бриге, в укрытой тряпкой клетке). Сильвер послушал еще, а потом, в определенном месте, изо всей силы топнул каблуком. Тут он упал на колено и стал вглядываться в камень, словно читая страницы какой-то книги. Затем поднял голову и улыбнулся мне, как ребенок.

Очевидно, он каким-то образом выведал у Тейта место захоронения серебряных слитков, думал я, наблюдая за ним.

– Серебро к серебру,[23] – приговаривал он, – разве не натуральный союз?

Он подозвал меня поближе, и я опустился на колени рядом с ним. Не произнося ни слова, он гладил руками скальную поверхность перед нашими глазами. Приглядевшись, я увидел, что камень, который он поглаживал – длинный, правильной, хотя и природной, прямоугольной формы, отличался четкими краями и не прилегал так уж безупречно к другим таким же плитам.

Сильвер крикнул, чтобы принесли «штырь». Один из матросов подбежал с кофель-нагелем – железным стержнем, какой используют для самого толстого фала[24] большого паруса, там, где пеньковый марлинь[25] лопнул бы. Большинство матросов носят такой стержень с собой, это для них такая же личная вещь, как матросская трубка или табачный нож. Сильвер вставил стержень в край каменной плиты; я обошел его и встал рядом, чтобы помочь поднять камень. Его явно не трогали уже давно, но он легко поддался нашим усилиям.

Под ним сразу же открылось пустое пространство, и я уже было сунул во тьму руку, как Сильвер схватил меня и отшвырнул от дыры. В моем мозгу промелькнула мысль, что он хочет лишить меня доступа к серебру, но (на этот раз!) я судил о нем неверно.

– Погоди! – крикнул он. – Смотри!

Из темной дыры, один за другим, неловко выбрались четыре огромных паука, каждый размером с мышь; они были черны, как смоль, и поросли грубым волосом. Мы встали и отошли подальше. К счастью, отвратительные существа торопливо уползли вверх по камням и скрылись в колючем кустарнике.

– «Чертов дружок!» – ахнул Сильвер, потрясенный больше, чем я когда-либо видел. – Одна царапина, Джим, и все, с концами! И помирать пришлось бы, рыча от боли. – И он смотрел вслед паукам, побелев от ужаса. Пот на его верхней губе выступил не из-за физических усилий.

Наконец он пришел в себя: на это понадобилась пара минут – у него дрожали руки. Теперь мы снова стояли на коленях перед прямоугольником, заполненным тьмой. Когда мы попривыкли и определили, как встать, чтобы не затемнять отверстие, мы увидели, что оно ведет в глубокое и широкое помещение вроде корабельного трюма. Мы также разглядели, что там лежат огромные тюки каких-то вещей, возможно, восемьдесят или девяносто тяжелых свертков, причем некоторые из них завернуты в толстую парусину.

– Джон, это не то, что мы здесь оставили!

– Здесь больше, чем у нас было в самый первый день! – ответил Сильвер.

– Что будем делать?

Сильвер оглянулся на матросов. Он вызвал самого малорослого и худощавого из них, иностранца, язык которого он понимал, и матрос подбежал к нему. По приказу Сильвера – он называл его Маноло – матрос спрыгнул вниз. С большим трудом, так как помещение было тесным, он стал подавать нам самые маленькие свертки. Когда мы приняли четыре свертка, Сильвер остановил Маноло, и мы взялись их разворачивать.

Сперва я почувствовал острое разочарование. Когда парусина наконец поддалась моим стараниям (сломав мне пару-тройку ногтей), я увидел плоские пакеты в вощаной бумаге. Они не поддавались вообще, и Сильвер, тоже державший в руках такой пакет, проворчал:

– Боюсь, придется их разрезать.

Я впился в край пакета зубами и принялся грызть бумагу. Она отдавала воском и – чуть-чуть – морской солью. Когда я надавил на пакет, его содержимое стало подаваться под руками и рассыпаться на кусочки.

– Осторожно, Джон! – предупредил я. – Кажется, я сломал свой!

Он остановился и стал наблюдать за тем, что делаю я. Бумага стала рваться под моими пальцами, и я опустил пакет на камень, чтобы разложить его поудобнее.

Мне очень стыдно, но я выругался. Еще никогда, ни в смертельной опасности, ни в полном одиночестве, мой голос не осквернял воздух ругательством. Но тут я выругался. Такое волнение трудно было сдержать. Это было так, словно звезда упала с ночных небес ко мне в руки. В этом пакете не было ничего такого, что я мог сломать в нетерпеливой и неловкой попытке его открыть: он содержал россыпь чудесно сверкающих камней. Никогда в жизни не видев подобных камней, я сразу понял, что это бриллианты.

Джон Сильвер повторил ругательство, которое только что от меня услышал. И снова повторил его, но, сквозь ослепивший меня яркий блеск, до моего сознания вдруг дошло, что его тон звучит иначе, в нем слышно напряжение.

Я поднял голову и взглянул на Джона. Он выпрямился и стал подниматься с земли. И смотрел на что-то настороженно, как человек, ожидающий нападения. Неужели Тейт сбежал? Нет. Но по направлению к нам несся – столь же грозно и с такой же скоростью, как шквал несется над поверхностью морских вод, – человек еще более дикий, чем Джозеф Тейт, и значительно крупнее, чем он. Он был уже футах в десяти от того места, где мы стояли, он мчался к нам со всех ног; в одной руке у него была сабля, в другой – мачете, и он вращал ими, словно ветряная мельница крыльями.

Мы с Сильвером бросились в разные стороны. Разбойник помчался за мной. Что за инстинкт заставил его выбрать меня, не могу сказать: может быть, я выглядел более слабым, чем все другие? В минуты тщеславия я иногда позволяю себе думать, что, возможно, он выделил меня как наиболее опасного во всем отряде, поэтому и напал прежде всего на меня.

Я взобрался на скалу повыше и, когда взбирался, почувствовал дуновение и услышал «дзин-н-нь» – это мачете, нацеленное на мою ногу, ударилось о камень. Попади оно в цель, я, по всей вероятности, был бы теперь вторым известным мне человеком с одной ногой. Но близость клинка заставила меня повернуться лицом к опасности, и хорошо, что я это сделал.

Он уже начал подниматься на скалу, этот великан, чьи волосы когда-то были рыжими; выражение его лица было яростным и диким. В пещере я не имел возможности как следует его разглядеть, только ощущал его присутствие и время от времени различал его силуэт. Такое «знакомство» не подготовило меня к тому, что он так огромен. Что-то или кто-то – может быть, Тейт? – когда-то давно разрубил ему подбородок надвое, и теперь у него образовалось как бы два подбородка; половина одного уха отсутствовала, а на правой руке не хватало большого пальца.

Но если что и вселило в мою душу беспредельный ужас, то именно его глаза. Я часто слышал о людях с красными глазами, а иногда, если я спал в неловкой позе, лицом вниз, то, когда просыпался, один мой глаз начинал болеть и оказывался красным. Но не таким красным, как эти – эти были красны, как заря, как буря, когда в летнем небе закипают тучи и жар небес обрушивается на землю.

Я отскочил назад – а что же еще мог я сделать? Мы с ним очень быстро преодолели большое расстояние, так что оказались довольно далеко от остальных. Поэтому никто из них не мог подойти настолько близко, чтобы мне помочь. Впрочем, никто и не выказывал такого намерения. Давным-давно, когда я, спрятавшись примерно в миле отсюда, подслушал разговор между Сильвером и молодым моряком по имени Том, который не подчинился ему и ушел из банды, Сильвер свалил его, бросив свой костыль ему в спину, точно снаряд, а затем прикончил двумя ударами ножа. Хорошо бы сейчас Сильвер вот так же бросил свой костыль!

Но он этого не сделал, а дикарь приближался. Я взобрался еще выше – трусливо, это я понимаю, но я счел, что осторожность здесь важнее доблести. Он следовал за мной, он преследовал меня, не отставая. Я наклонялся, я приседал, я увертывался, а он старался перерезать мне ноги… Теперь я был уже на гладком склоне скалы, и крутизна подъема грозила опрокинуть меня и сбросить спиной вниз. Тогда я сделал единственное, что мог, – воспользовался естественным преимуществом этого места и, повернувшись, бросился вниз по крутому склону скалы, промчавшись мимо моего преследователя с невероятной быстротой, едва избегнув его ударов и тем самым использовав неожиданность к своей выгоде.

А потом я стал прыгать с камня на камень, словно козы Бена Ганна. Целью моей было добраться до оружия, которое я оставил на плоской плите около открытого нами клада, или же оказаться среди «добровольцев» Сильвера, под защитой их превосходящей численности.

Как я надеялся, великан оказался медлителен при повороте и нерешителен, когда пришлось прыгать по камням вниз. Но храбрости ему хватало и, раз отважившись, он с грохотом бросился мне вдогонку. Я мчался к плоской плите, но Сильвера не увидел, и бросился к тому месту, где осталось мое ружье.

О, я до сих пор печалюсь из-за того, что тогда произошло, виню себя в этом; горькое воспоминание заставляет меня обхватывать собственные плечи руками и произносить: «Нет, нет, нет!» Отчего это так мучает меня? Может быть, потому, что он был такой услужливый человек, с таким добродушным лицом? А случилось вот что.

Когда я наклонился, чтобы схватить свое ружье, надеясь успеть зарядить его, малорослый матрос – Маноло – высунул голову из прямоугольной дыры. Великан нагнулся пониже и нанес ему удар мачете, который держал в левой руке, а затем еще и саблей, которая была в правой. То, что начало мачете, довершила сабля, и маленький, темноглазый, улыбчивый матрос был в мгновение ока обезглавлен и мертв. Пальцы мои словно примерзли к шомполу.

Великан остановился на минуту, словно восхищаясь содеянным злом. Я благодарю Господа за то, что эта минута оказалась для него последней.

Ему не представилось возможности увидеть, кто на него напал. Сильвер выбрался из своего укрытия за высокой скалой. В руке он держал камень величиной с мальчишечью голову. Он с силой ударил великана этим камнем. Любопытно, что он не целился великану в верхнюю часть головы, хотя времени у него для этого хватало. Вместо этого косо направленным вверх ударом он поразил дикаря в область уха, туда, где за ухом выступает кость. Великан упал – канул в вечность. Сначала он попытался повернуться, дернулся раз-другой, взбрыкнул ногами и затих.

Сильвер, чуть не уронивший свой костыль из-за усилия, с которым нанес удар, взглянул на меня, потом на матросов. К моему удивлению, ни один из них не взял ружье на изготовку, ни один не вытащил саблю. Я объяснил это страхом и, почувствовав, что мне отказывают ноги, опустился на землю. Сильвер высился надо мной – он походил на Колосса,[26] такой огромной казалась мне его фигура.