Собрание разных зарисовок и сочинений. Том 1

Воспоминание первое

Однажды я проснулся и, не успев даже глаз открыть, подумал: «Вроде как коллекцию бабочек — три деревянные коробки со стеклянными крышками, которой я горжусь, но редко перед кем хвалюсь — все-таки такие вещи может оценить человек, так сказать, в теме, — я уже собрал. Так почему бы не попробовать восполнить нанесенный мной вред природе». Не знаю, почему именно после сна меня всегда начинают посещать разные мысли: умные, стоящие внимания и просто глупости всякие, — видно, есть какой-то секрет, который мне недостойному не дано знать. Ладно, пусть, тут я могу лишь руками развести и принять все. Моя мысль — как первопроходец в пространствах свежего и отдохнувшего разума — умная, по крайней мере, никакие сомнения на этот счет меня не смущали и не беспокоили. Тем более что я по-настоящему волнуюсь за благополучие природы, душа так и болит, так и просит: «Помоги, спаси! Сделай все, что зависит от тебя!» Вот так просто (ну да, это не ракету в подвале собирать) меня посетила идея: не ловить бабочек — а моя коллекция ведь как-то получилась же, — а выращивать их из гусениц и выпускать в природу. Ну же, поставить этой идее большой палец вверх, как я это сделал. Я выложил в интернете фотографии — на них махаоны, которых я вырастил самостоятельно без чьей-либо помощи. Как же иначе, к кому тут обратишься за помощью. Не люблю полагаться на других. Если хочешь добиться успеха в деле, занимайся всем сам — для меня это стало буквально правилом, которое я хочу не хочу, но соблюдаю практически на автомате.

Я держал их в обычной трехлитровой банке — знаю, что аквариум или нечто вроде него было бы лучше, однако аквариум стоит не копейки, а что-то другое не подходило вовсе. Есть все же — и я это признаю — некоторое неудобство: горло банки не настолько широкое, чтобы всю руку просунуть, дай бог запястье бы прошло, но в целом терпимо. Махаоны, скажу без ложной скромности, получились красивые: крупные черно-желтые бабочки с хвостиками на задних крыльях — красиво, не правда ли? Думая о них, я не могу не улыбаться.

Как все было. Осень, считай, гусеничная пора. Бывает грибная пора или, скажем, зимняя, а это именно что гусеничная, поскольку многих гусениц я находил как раз осенью. И своих первых гусениц махаона я собрал в начале сентября, на небольшой поляне в лесу. Собственно, это даже не совсем поляна, а скорее некрутой склон (зимой, наверное, лучшей горки и не придумаешь, и не зальешь), покрытый, как ковром, травами и цветами всех форм и расцветок: желтые, красные, белые — словно радугу кто-то с неба снял и воспользовался этими красками. Вот где впору собирать букеты и с чего рисовать пейзажи. Между прочим, эту самую поляну несколько лет назад хотели под застройку отдать: слава богу, планы с треском провалились — у нас и так не шибко много мест в городе, где сохранилась нетронутая природа, куда можно отправиться на прогулку, а из-за этой стройки их стало бы еще меньше. Ну что за дела? Здесь, кстати, наверное, надо сказать спасибо небезразличным людям. Без крови и драки отстояли поляну.

Гусениц я искал не на первом попавшемся кусте и не на первых приглянувшихся листьях дерева, хотя человек не в «теме», который не разбирается в тонкостях такого дела, как собирание гусениц, решит, что ткни пальцем в любой куст или дерево — и обязательно найдешь там гусениц. Нет, гусеницы махаона в каком-то смысле гурманы, абы что они не станут есть, как ни уговаривай. Я искал гусениц на укропе, который обычно можно встретить на лугах и на полянах, благо его столько было, что начни собирать его горстями, пучками вырвать — не управишься и за неделю, хоть бригаду к уборке привлекай, все равно дело быстрее не пойдет. Собирать гусениц не каторжный труд, от которого запросто богу душу отдашь, и все же пришлось попотеть и потратить немало времени, чтобы найти гусениц, это вам не яблоки на яблоне, где каждая ветка от плодов ломится. Но мои труды оказались не напрасными — приятно осознавать, что свою награду любой труд найдет, — домой я вернулся не с пустыми руками и с испорченным настроением, мол, потратил столько сил и чего ради. Мне несказанно повезло: я нашел целых пять гусениц махаона и буквально летал от счастья. Впрочем, найти хотя бы одну — уже, считай, большая удача!

Вот так просто и спокойно гусеницы махаона прожили у меня в банке на подоконнике (это лучшее место для них — не споткнешься и рукой случайно не заденешь) несколько недель, и все это время я ухаживал за ними, чистил их стеклянное жилище. Работа, как говорится, не бей лежачего, ничего сверхтяжелого, от чего можно волком завыть, не такими уж грязнулями они оказались. И почти каждый день приносил им свежий укроп — гусеницы ужас до чего прожорливые, ни на секунду не прерываются, все едят и едят, временами даже думаешь, как они умудряются не лопнуть? Их корм исчезал буквально на глазах. И не знаешь, завидовать такой скорости или нет, но определенно почешешь затылок от удивления. Короче говоря, они у меня не голодали. В целом все было по силам и по возможностям, главное — придерживаться двух простых правил, и не будет никаких проблем.

А потом, когда подошло время, гусеницы успешно превратились в куколок. Я с облегчением вздохнул, убедившись, что гусеницы дожили до этого момента, а то всякое случается. Да, природа знает свой час и знает, когда позвать. Куколки провели всю зиму у меня в холодильнике. Их же надо хранить в каком-нибудь укромном месте, а лучшего места, чем холодильник, и не найдешь: там и холодно, что жизненно необходимо для них, и безопасно — никто не потревожит. В мае, в середине месяца, случилось радостное событие, которого я ждал страшно сказать сколько дней, недель и месяцев, на свет божий появились мои дорогие подопечные — взрослые махаоны. Ох, сколько тогда радости было, я был на седьмом небе от счастья, с широкой улыбкой и сияющими глазами полдня ходил. А какие должны быть эмоции от такого, без преувеличения сказать, знакового события? Отпустил я бабочек в парке днем — они же не ночные, а дневные, потому и днем. Хорошая это идея — в парке их отпускать или нет? Парк — это тоже какая никакая природа, пусть и не дикая, а в некотором смысле одомашненная, ухоженная, подстриженная и прилизанная, но может быть, лучше было бы подарить им свободу в лесу, где я нашел их, когда они были еще гусеницами. Отпустил я их без сожаления и грусти.

Добавлю напоследок, чтобы как-то завершить рассказ: я в тот день сильно простудился — не знаю, где и что я подцепил, видно, где-то не досмотрел. Меня сильно лихорадило: температура была такая, словно я в бане побывал, насморк, слабость и далее по списку. В общем, меня подкосило и свалило надолго, а через три дня полили затяжные дожди. Выходит, всего три солнечных дня пожили мои махаоны на свободе, порадовались солнцу и теплой погоде — и все? Или нет? Мыслей много — не знаешь, на чем остановиться.

1

Мне тридцать пять полных лет (никогда не понимал, почему так говорят. Что, разве где-то есть худые лета? Словно они на диете сидят), и страшно подумать: куда делась половина жизни, и что будет с ее остатком? У Бога редко допросишься хотя бы и десятка лет, не то что долгой полной и счастливой жизни целиком. Я прикрыл глаза ладонью от этой мысли, но потом убрал ладонь. Впрочем, кто знает и кто скажет, может, я прожил всего-то треть или четверть от общего числа лет — от всей возможной массы того, чего Богу было не жалко. Ведь меня, если говорить честно, не оповещали заранее, сколько я буду жить-поживать и добра наживать: вроде ни по рангу и ни за особые заслуги не полагается мне такого сообщения. Однако это все надежды, которые лучше, конечно, не убивать, это, в общем-то, неправильно. Вот так убьешь ее — и все, ни с чем останешься, а так хотя бы будет, за что держаться в жизни. Однако никаких обещаний «беззаботной старости» у меня на лбу не написано, так что, наверное, пару надежд все же можно пустить в расход. И все по какой причине?

Я неизлечимо болен. Сейчас в моих глазах и голосе — но больше в глазах, так как сейчас я молчу, мне не с кем говорить, но если бы было с кем, то еще и голос выдал бы мой настрой, — столько скорби: хоть ложись посреди комнаты и умирай. Смотрите, какая неудача-неудача — тут, само собой, хрустальных замков много не возведешь, и мое светлое и прекрасное — темное и уродливое.

Диагноз называть не стану, и нет, причина не в том, что если держать за зубами язык и голоса не подавать, то и проблема рассосется — щелк-щелк-щелк — от трех щелчков пальцами, и я сразу спрыгну с лекарств в здоровое завтра. Все написано и читается на моем лице, ногах и руках и в целом — чего уж размениваться на мелочи — на всем теле, которое из-за болезни было бы неплохим экспонатом в анатомическом музее или объектом для патологоанатомов. Читайте не перечитайте до отвращения к чтению. Моя жизнь поделилась или, скорее, что выглядит меньшим, как мне кажется, клише, — надломилась, этак хрусть, хрусть, словно гнилые кости от тяжести, полгода назад. Дай мне, читатель, секунду: комок к горлу подступил, и глаза словно в кулаке кто-то сдавил, наверное, слезы потекут. Я поморгал. Нет, ложная тревога. Отсчет моих дней, а если этот клубок ниток осторожно разматывать, получается, что тут действительно идет отсчет моих дней: один день, второй, третий — и так пока не попаду на аудиенцию к смерти — пошел с момента, когда врач убил меня этой новостью. Тик-так-тик — слышите? Что это? А это бежит, спешит, летит стрелка моих часов, и так быстро, что ни один лежачий или стоячий полицейский не остановит и не задержит.

Ну а теперь вопрос, который сам собой напрашивался, напрашивался и напросился наконец: а как же лечение? Я закатил глаза: оригинальность вопроса вышла вон из чата. Посмотрите на меня, не стесняйтесь, позвольте своим глазам пробежать по каждому сантиметру моего тела: я разве похож на легкомысленного человека, которому что в лоб, что по лбу все советы относительно здоровья: мол, сам виноват, не спохватился вовремя, вот теперь и плачь в три ручья? Или, может, я дал как-то ненароком повод считать себя человеком невысокого ума и просвещенности? Так что, эй-эй-эй, что за шум и гам в нашем стаде, откуда столько банальностей? Я пожал одним плечом от недоумения. Я, как никто другой, хватался и хватался за все, что мне посылала судьба (нет, скорее, я хватался и хватался за все, что советовали мне врачи: судьба тут ни при чем, а если она и виновата в чем-то, так это в моей болезни). Хватался отчаянно, безумно, крепко, возможно, другим стоило бы поучиться моей хватке. Я в учителя, разумеется, не набиваюсь, но если мой совет послужит на благо людям, то пусть. Однако стоит признать и, как я начал теперь говорить, смиренно подставить шею под топор: удача — это главное. Правда, мой случай никак не вписывается в картину везения. Хватка хоть и важна, однако она не моя — не знаю что: таблетка, микстура, скорая помощь. Вот что значит заболеть: как-то сразу весь сарказм сводится к теме здоровья и смерти. Короче, что толку-то от моих бесконечных и не иначе как только таких хваток. Все, ушел мой паровоз, только дымом он чернеет на горизонте и все. Я махнул рукой и отвел взгляд, опять слезы мешают дышать, задушили заразы!

К теме схватки и борьбы за свое здоровье подойду немного с «заднего двора». У меня есть коллекция, правда, это такая коллекция, от гордости за которую нос кверху не потянется. И не из-за того, что воскликнешь при взгляде на нее: «Что за стыд и срам? Побойся Бога, это же разврат и грязь, за которую тебе надо голову оторвать! И не потому, что найдется кто-то, кто захочет покуситься на нее —да-да, без шуток и попыток преувеличить, — вроде ой, что за сокровище, что за девятое чудо света, не открытое публике! Мало ли — человек ведь в разных вещах и в разные мгновения бывает нечистым на руку. Моя коллекция — и теперь, оценивая ее масштаб, развожу руками от удивления — не просто коллекция, а одним словом настоящая аптека. Поразительно, как я ее собрал! Коллекцию составляют пузырьки с таблетками, футляры и коробки с пилюлями, баночки лечебных сиропов, шприцы и ампулы. Впору переквалифицироваться в фармацевта: все под боком: хочешь лекарств — пожалуйста, только успевай вспоминать — каких и чем болеешь. И дело пойдет о-го-го на какое ура!

И все это «зло — не зло, а скорее, конечно, добро, но такое добро, о котором лучше не мечтать» доверху заполняет все какие только есть в моих шкафу, столе и тумбочке ящики, только под кроватью ветер гуляет, оттого что там пусто. Я подошел к шкафу, выдвинул ящик, сгреб одной рукой горсть баночек и ампул, взвесил на ладони и ссыпал обратно, только аккуратно, чтобы не разбить, мне ведь их еще принимать. Потом я подошел к столу и здесь выдвинул ящик, опять ухватил горсть пузырьков, подержал в руке и ссыпал обратно. А в этой лежащей на столе папке собраны результаты всех моих анализов. Вон, какая пухлая, я попытался соединить заднюю и переднюю обложки паки, и ничего не получилось, слишком много бумаг. Я опять посмотрел на содержимое ящика. Таблетки, микстуры и порошки: все, чего только больная душа в больном теле пожелает, все, на что горазда фантазия фармацевта — все здесь, и даже не ходи по другим местам и не ищи экзотики в лекарствах. На любые запросы найду чем помочь. Я как царь на горе лекарств, только короны из тех же лекарств не хватает, а то стал бы героем номер один «на районе». Однако, увы, на поверку и на деле все это богатство пользы мне так и не принесло!

Тут вставлю минутку смеха, и не чтобы смягчить тон истории, а чтобы сгустить его еще сильнее. Я, например, уже посмеялся: ха-ха-ха-кхе-кхе — закашлялся так, что странно, как легкие не выскочили изо рта. У меня в груди закололо и заболело, и я положил руку на это место. У меня, надо заметить, без дополнительных сюрпризов не бывает, дала судьба с барского плеча непереносимость некоторых лекарств. Аллергия, шумы, отеки и опухания, спазмы — о, этот список можно дополнять и дополнять, и сколько ни вписывай в него, все будет неполным. Я почесал руки, ноги, шею, голову и плечи. Так, а чего же я еще не переношу на дух? А, вспомнил — женщин с маленькими, э-м-м, «достоинствами». И еще я не терплю, когда едят неаккуратно, и всегда говорю, когда это происходит: «Я понимаю, что вы, сударь, свинья по жизни, но сделайте одолжение, побудьте полчаса человеком». Только организм мой закапризничает, я ему говорю: «Ну что ты как маленький ребенок, хватит нервы мне рвать в клочья». Дурости в мире хватает, и вот один пример: нельзя пройти весь путь без преград, не пойдет дело в правильное русло, если не случится заковырки: только и успевай биться об нее до синяков по всему телу. Это прямо закон подлости какой-то! То есть, может, это и парадокс, а может, и закономерность, но определенно что-то из этого тут точно вырисовывается: я глотаю горстями таблетки от недугов, которые наступили у меня от других таблеток, которые пихаю в рот килограммами, чтобы подольше продержаться на этой земле. Неужели реальность пошла вкривь и вкось? Я раздраженно прищурился и сделал нервный жест, будто пинаю мяч.

А больница? О, этой «радости», которую осталось только сделать поводом для байки или шутки, какую, правда, не расскажешь в компании друзей — они и не поймут, и не оценят ее, да и в целом как-то потом праздник потеряет веселую ноту, — у меня было в избытке. Я не лечил себя самостоятельно, хотя, наверное, и надо было не гнушаться самолечением. То есть, если я и страдал, то страдал под надзором докторов. И — спойлер к концовке этой мысли — страдать меньше у меня не получилось.

Я так часто бывал в больницах, что мог бы спокойно со всеми пожитками перебраться в любую из них. И я бы был там не на птичьих правах гостя, а на правах едва ли не законного хозяина. Абсурд и только! Я мог бы прямо тут вынуть мозг из черепа и вытряхнуть из него все воспоминания о местах, в которых я бывал так же часто, как в больницах, но таких воспоминаний не найдется. Дом, благословенный больничный дом. Некоторые процедуры, если не весь их букет, мне уже должны по-дружески или, если угодно, по-братски делать, встречать чуть ли не на подходе к больнице с цветами, с хлебом-солью и с раскрытыми для крепких объятий руками. Типа «родственничек ты наш любимый!».

И в итоге это все оказалось напрасно! Еще один повод опустить руки и перестать взбивать это молоко до состояния масла, чтобы спастись. Я опечалился, и загоревал, и не стал мешать чувствам: пускай бурлят во мне, что им сделается. Пару раз не сдержал слез и пальцами помассировал переносицу. Не надо расклеиваться, и в эмоциональных качелях истины и спасения нет, попробуем спастись в чем-нибудь другом!

Я поймал отражение своего лица в висевшем на стене круглом зеркале в бронзовой оправе в виде лилий. Кто этот счастливец, обративший на себя внимание вселенной? Кому же груз такой красоты — а зеркало станет украшением любого интерьера — ляжет на плечи после того, как я покину этот несправедливый ко мне как больному, но радостный для тех, кто поцелован судьбой в большей мере, чем я, мир. Я же зарекся не глядеть в зеркало, прямо крест на себе нарисовал. Не рвать больные нервы, ведь и без этих усилий кошки всю душу расцарапали, так что лохмотья остались, не зашить и не пришить. Ой, смотрю на себя и думаю: труп настоящий, и с приукрашиванием, чтобы звучало страшнее и драматичнее, труп, который не успел по-настоящему почить. Это что-то вроде примерки на будущее: пойдет мне трупное окоченение или нет.

Чтобы прочувствовать трагизм моей ситуации, так сказать, пропитаться до мозга костей, а я понимаю, что это прием «прямо в лоб» — давить на жалость. Нечестно это. И все-таки подавлю на жалость, тем более мои прошлое и настоящее теперь, что небо и земля, нигде не сходятся: посмотрите на фотографию в белой рамке, которая стоит рядом с компьютером. На ней твой, читатель, хороший и, наверное, верный слуга — я! Ого, до чего же я холеный тут тип. Кровь с молоком. Лучшие и изысканные харчи делают свое дело. Ох, сколько же девичьих сердец успел похитить и разбить этот пышущий здоровьем и силой ловелас: не иначе вылитый Атлант или какой-нибудь античный герой-победитель, о котором сложено столько од и легенд, что мозг взрывается, одна героичнее другой. Ба-бах — показываю руками, как мозг взрывается. К слову сказать, я бывший боксер: и это то искусство, которое влияло на мою прекрасную физическую форму — стальной пресс, большие мышцы и прочее, чем можно блеснуть. Увы, недолго моя подтянутая прежде пятая точка нежилась в тепле на вершине спортивного Олимпа. Я расстроился, удрученно ахнул и затем удрученно усмехнулся. Глубокая же, однако, получилась пропасть, что никакими обнадеживающими словами такую бездну не заполнишь (пора принять правду в сотый — или только в десятый раз — в какой-то из множества раз).

Можно ли придумать более идеальное лицо? Вероятно, можно, и природа придумала такое лицо — мое: белая ровная кожа — явно не пудрой добивались такой белизны и не краской его залили. При взгляде на него так и хочется воскликнуть: «Он как кукла или человекоподобный андроид, попробуй, различи — так, дорогие мои, где здесь жестянка без души и совести, а где живой человек?» А что же теперь? А теперь кожа на моем лице — ею многие восхищались, но трудно не приметить слона — стала серой, морщинистой и прозрачной, словно из нее вытянули все жизненные соки. Не кожа, а позор, бледная тень былого, к ней и прикасаться-то страшно, вдруг травмируешь ее сильнее, чем есть. По моей коже можно спокойно изучать, как капилляры и вены кровь по себе перегоняют. И куда только подевался прежний румянец: здоровый и… тут предоставляю на выбор какой угодно эпитет, чтобы усилить контраст между тем, что было, — и стало.

За эти впалые щеки (пальцем стучу по ним) по-дружески и любовно не потреплешь меня, приправляя действие какими-нибудь невинными и ласковыми глупостями, чтобы расплыться в улыбке и забыть обо всех бедах-горестях. Потому как не за что ухватиться, и кажется, может быть, здесь надо написать утвердительно, без всяких слов с серым смыслом, что мышц, мяса и прочих анатомических радостей не осталось на костях черепа. Остались лишь сами кости и кожа: тонны косметики не спрячут ни болезнь, ни следы моей борьбы с ней. Болезнь проступит, как первый подснежник из-под сугроба. Не моя корова тут мычит! У меня уже вся ладонь мокрая от слез, и да, я взялся за старое: залился слезами от горя и потом сглотнул, опять же все от того же горя. Боже, да где конец этой горькой пилюли, когда она растворится?

А это что за странные блики и отсветы, которыми наполнилась комната? Для солнца вроде поздно, а от люстры не столько света. То там сверкнет, то здесь блеснет и вспыхнет что-то, вроде как меня на дискотеку не приглашали и сам ее не устраивал, так откуда такое световое шоу погорелого театра? У меня отнюдь не танцевальное настроение. А, все понял. Вот мое вялое и удрученное ха-ха-ха над тем, что не с первого блика вник в суть. Это моя лысина! Она на роль зеркала не годится, но отсвечивает столь ярко и чисто, что не каждое зеркало способно так отсвечивать и отражать. Ай, глаза! Поберегите мои глаза, хоть кто-нибудь: не расцените мою просьбу как нечто подлое, трудное или постыдное — я предпочитаю свою смерть встретить, глядя во все глаза, какими наградил меня Бог, а не навострив уши. Лысина!.. Пора бы уже отпустить этот воздушный шарик под названием прошлое в долгий полет к небу, но раньше у меня имелась громадная копна черных волос. Они кучерявились такой пышной гривой, что, право, было сложно найти кого-то, кто размахивал волосами шире или чьи волосы кучерявились сильнее. Кудряшки кудряшкам рознь.

Мой единственный помощник — трость, на которую я опираюсь. На нижнем конце трости резиновый набалдашник. У меня ведь паркет, а царапины не тот узор, который украсил бы его. Верх трости загнут крючком: вешать-то ее надо как-нибудь и на что-нибудь, вот и позаботился об удобстве. Трость ничем не украшена. Бога ради, сжальтесь, ее польза не красотой обеспечена, а прямым назначением, тем, что она не дает мне упасть. В падении нет ничего хорошего, особенно для меня! Я будто в старика превратился, высох почти до костей — ох, до чего же заела, надломила и сгорбила меня жизнь. В каких-то бытовых мелочах я еще сам себе герой и могу одержать маленькую, но победу, а на большее тратиться мне здоровье не позволяет.

2

Я никогда не опускаю руки: от отца ли мне это досталось, или я как-то сам себя так воспитал — без понятия. Как ни пытайся застать меня врасплох, ничего не получится: не увидишь меня сидящим в углу и плачущим навзрыд. Впрочем, что это я? Я прошел через столько больниц и так много принял разных лекарств, что все говорит само за себя!

Кто ищет — если взять пословицу за начало второй главы: тем более это ново и интересно, — тот всегда найдет. И если ума хватит, а иногда у некоторых людей туго с этим делом (если снова взять эту же пословицу и продолжить ее практикой жизни), то потом еще и не потеряет. Не мытьем так катаньем я взял высшие силы. То ли сердце судьбы сумел я тронуть, то ли Вселенной надоела вся эта катавасия, но, видимо, поняли там, что я крепкий орешек и решили уступить, и подарили мне второй шанс на жизнь. Я не вспомню последовательность всех мелочей: пытаюсь восстановить все до последней детали, но явно где-то в цепь описываемых событий затесалась паршивая овца — слабое звено, отчего я могу где-то и солгать. Я принял задумчивый вид. Я плавал и плавал по океану обычного интернета. И как тут не согласиться с выражением, что интернет — это океан информации, и такой, что Тихий океан рядом и близко не разливается. А потом как обухом по голове — занесла меня легкая (не нелегкая) на один сайт. На сайте была книга. Хотя осторожнее с названиями некоторых вещей, под громким словом «сайт» скрывалось не столь громкое слово «страница», на которой было одно предложение (я проверил и ничего больше не нашел), о котором только и скажешь: и это все? Да что же это за зверь всея Руси, рыба или мясо?

Здесь я отступлю. Я поднял указательный палец, чтобы показать, что мне нужна минутка внимания. Я не умею готовить: и руки кривые, никакие продукты в них не идут, все подгорает на сковороде и убегает из кастрюли. Мне на лбу надо написать: «криворучка высшей категории» или «готовить еду ему противопоказано — диагноз поставил повар со стажем». Вот заварить себе чай — это как раз та самая планка, до которой я могу допрыгнуть в своих кулинарных способностях.