Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей. Подчини себе весь мир за пару дней

Если Аль Капоне, Фрэнсис Кроули, Голландец Шульц и отчаявшиеся люди за тюремными стенами ни в чем себя не винят, что можно сказать о тех, с кем мы с вами общаемся ежедневно?

Джон Уонамейкер, основатель сети магазинов, носившей его имя, однажды признался: «Тридцать лет назад я понял, что браниться глупо. Мне хватило забот на преодоление собственных недостатков, чтобы беспокоиться из-за того, что Господь не счел нужным поровну распределить умственные способности между всеми людьми».

Уонамейкер рано усвоил этот урок, но мне лично пришлось на протяжении трети века совершать ошибки, прежде чем я начал сознавать, что 99 человек из 100 не критикуют себя ни за что, как бы неправильно они ни поступали.

Критика бесполезна, поскольку вынуждает критикуемого защищаться и, как правило, вызывает у него желание оправдаться. Критика опасна, потому что она ранит чьи-то драгоценные гордость и самосознание и пробуждает обиду.

Знаменитый психолог Б. Ф. Скиннер на опытах доказал, что животное, награждаемое за хорошее поведение, будет обучаться гораздо быстрее и гораздо лучше сохранит выученные навыки, чем животное, которого наказывали за плохое поведение. Более поздние исследования показали, что то же самое применимо и к людям. Критикуя, мы не способствуем прочным переменам и часто порождаем обиды.

Ганс Селье, еще один великий психолог, сказал: «С такой же силой, как мы жаждем одобрения, мы страшимся осуждения».

Обида, вызванная критикой, способна деморализовать служащих, членов семьи и друзей; однако она не исправит ситуацию, из-за которой их подвергли осуждению.

Джордж Б. Джонстон из Инида (Оклахома) – инженер по технике безопасности в машиностроительной компании. В его обязанности входит забота о том, чтобы рабочие «в поле» всегда носили каски. По его словам, раньше, всякий раз, как он натыкался на рабочих, которые не носили каски, он властно напоминал им правила, которым они должны подчиняться. Рабочие нехотя надевали каски, но после ухода инженера чаще всего тут же снимали их.

Джонстон решил попробовать другой подход. В следующий раз, увидев на площадке рабочих без касок, он спросил: может быть, каски неудобные или неплотно прилегают к голове? Потом он спокойно напомнил рабочим, что каски призваны защищать их от травм, и посоветовал всегда носить каски на работе. В результате больше рабочих стали подчиняться правилам без всяких обид.

Примеры тщетности критики можно отыскать и в истории. Взять, например, знаменитую ссору Теодора Рузвельта и президента Тафта. Их ссора расколола Республиканскую партию, привела в Белый дом Вудро Вильсона, оставила заметный след в Первой мировой войне и в целом изменила ход истории. Давайте быстро вспомним факты. В 1908 году, когда окончился президентский срок Теодора Рузвельта, он поддержал Тафта, которого избрали президентом. Затем Рузвельт уехал в Африку охотиться на львов. По возвращении он повел себя по-другому. Он осудил Тафта за консерватизм, пытался сам выдвинуться на третий срок и едва не расколол республиканцев, образовав «прогрессивную партию». На следующих выборах Уильям Говард Тафт и Республиканская партия одержали победу всего в двух штатах – Вермонте и Юте. Партия еще не знала такого катастрофического поражения.

Теодор Рузвельт обвинил во всем Тафта, но обвинял ли президент Тафт самого себя? Конечно нет. Со слезами на глазах Тафт сказал: «Не понимаю, как я мог бы поступить по-другому».

Кого следовало обвинять, Рузвельта или Тафта? Откровенно говоря, я не знаю – да и какая сейчас разница? Я лишь хочу подчеркнуть, что критика со стороны Теодора Рузвельта не убедила Тафта в его неправоте. Зато она вызвала у Тафта желание оправдаться и повторить со слезами на глазах: «Не понимаю, как я мог бы поступить по-другому».

Или взять скандал с «Типот Доум». В начале 1920-х годов газеты бушевали от негодования. Скандал потряс всю страну! Вот краткое изложение сути дела. Министр внутренних дел США в правительстве Гардинга Элберт Фолл передал в аренду частным нефтяным компаниям запасы нефти ВМФ США в месторождениях «Элк Хилл» и «Типот Доум». Проводил ли Фолл конкурентные торги? Ничего подобного! Он передал жирный, сочный контракт своему другу Эдварду Л. Доэни. А что сделал Доэни? Он предоставил министру Фоллу так называемый заем в размере 100 тысяч долларов. Затем облеченный властью министр Фолл направил к месторождению морскую пехоту, чтобы выгнать конкурентов, которые разрабатывали «Элк Хилл». Конкуренты, вынужденные уйти, обратились в суд – и разоблачили махинации с «Типот Доум». Поднявшаяся волна потопила администрацию Гардинга и вызвала возмущение во всей стране. Республиканская партия едва не развалилась, а Фолл отправился за решетку.

Фоллу вынесли суровый приговор; так сурово представителей власти раньше не наказывали. Раскаялся ли Фолл? Ни в коем случае! Много лет спустя Герберт Гувер в публичном выступлении упомянул о том, что смерть президента Гардинга во многом ускорили тревога и беспокойство из-за предательства друга. Услышав его слова, жена Фолла в слезах вскочила с места и, потрясая кулаками, воскликнула:

– Что?! Фолл предал Гардинга? Нет! Мой муж никогда никого не предавал. Даже гора золота не соблазнила бы моего мужа на неправедные поступки! Его предали, принесли в жертву, распяли!

Вот, пожалуйста; человеческая натура в действии. Преступники обвиняют кого угодно, но только не себя. Мы все таковы. Поэтому, если завтра нам с вами захочется кого-то покритиковать, давайте вспомним Аль Капоне, Фрэнсиса Кроули и Элберта Фолла. Давайте поймем, что критика подобна бумерангу. Она всегда возвращается назад. Человек, которого мы собираемся осудить и исправить, скорее всего, станет оправдываться и в свою очередь осудит нас. В крайнем случае он, подобно мягкому Тафту, скажет: «Не понимаю, как я мог бы поступить по-другому».

Утром 15 апреля 1865 года Авраам Линкольн умирал в дешевых меблированных комнатах напротив Театра Форда, где в него стрелял Джон Уилкс Бут. Длинное тело Линкольна вытянулось по диагонали на просевшей, слишком короткой для него кровати, над которой висела дешевая репродукция со знаменитой картины Розы Боннер «Лошадиная ярмарка»; тускло светила газовая горелка.

Глядя на умирающего Линкольна, военный министр Стэнтон сказал: «Вот лежит самый идеальный правитель, какого видел мир».

В чем был секрет успеха Линкольна в обращении с людьми? Я десять лет изучал жизнь Авраама Линкольна и целых три года писал и редактировал книгу под названием «Неизвестный Линкольн». Мне кажется, что я изучил характер и личную жизнь Линкольна так подробно и исчерпывающе, насколько это возможно. Позволял ли он себе критику? Еще как! В молодости, живя в Пиджин-Крик-Вэлли в Индиане, он не только критиковал, но и писал письма и стихи, в которых высмеивал своих оппонентов; он подбрасывал свои письма в такие места, чтобы их наверняка нашли. Одно из его писем послужило причиной обиды на всю жизнь. Даже после того, как Линкольн стал практикующим адвокатом в Спрингфилде (Иллинойс), он открыто нападал на своих противников в письмах, которые публиковал в газетах. И поступал он так довольно часто.

Осенью 1842 года он высмеял одного тщеславного, задиристого политика по имени Джеймс Шилдс. Линкольн буквально разнес его в анонимном письме, напечатанном в спрингфилдском «Журнале». Город хохотал. Обидчивый и гордый Шилдс кипел от возмущения. Выяснив, кто автор письма, он вскочил на лошадь, помчался к Линкольну и вызвал его на дуэль. Линкольну не хотелось драться, так как он был противником дуэлей. Однако он не мог отказаться, не потеряв чести. Ему предоставили выбор оружия. Так как у него были очень длинные руки, он выбрал кавалерийские палаши и перед дуэлью взял несколько уроков фехтования у выпускника Уэст-Пойнта. В назначенный день они с Шилдсом встретились на отмели на Миссисипи, готовясь сражаться до смерти; но в последнюю минуту вмешались их секунданты и остановили дуэль.

Несостоявшаяся дуэль стала самым зловещим происшествием в жизни молодого Линкольна. Он получил бесценный урок в искусстве взаимодействия с людьми. С тех пор он больше никогда не писал оскорбительных писем, никогда никого не высмеивал и почти никогда никого ни за что не критиковал.

Во время Гражданской войны Линкольну время от времени приходилось менять командующих Армией Потомака. Все назначенные им полководцы – Макклеллан, Поуп, Бернсайд, Хукер, Мид – совершали трагические ошибки, узнав о которых Линкольн в отчаянии расхаживал туда-сюда. Полстраны ожесточенно осуждало некомпетентных генералов, но Линкольн, «не питая злобы ни к кому, с милосердием для всех» сохранял спокойствие. Одна из его любимых библейских цитат была: «Не судите, да не судимы будете».

А если миссис Линкольн и другие сурово отзывались о южанах, Линкольн отвечал: «Не критикуйте их; они такие же, какими были бы и мы в сходных обстоятельствах».

Конечно, Линкольну представлялась масса случаев для того, чтобы кого-то покритиковать. Приведу всего один пример.

Геттисбергское сражение проходило в первые три дня июля 1863 года. В ночь на 4 июля генерал Ли, возглавлявший армию конфедератов, начал отступать на юг. В те дни не прекращались грозы и ливни. Добравшись с разбитой армией до Потомака, Ли увидел перед собой вздувшуюся реку, через которую невозможно было переправиться. По пятам за ними шла победоносная армия северян. Ли оказался в ловушке. Бежать он не мог, что прекрасно понимал Линкольн. Вот золотая, посланная самим небом возможность! Можно было захватить армию Ли и немедленно закончить войну. Окрыленный надеждой, Линкольн приказал генералу Миду не созывать военный совет, а сейчас же атаковать Ли. Линкольн передал свой приказ по телеграфу, а затем отправил к Миду специального курьера с требованием немедленных действий.

Что же сделал генерал Мид? Он сделал прямо противоположное тому, что ему приказывали. Он созвал военный совет, прямо нарушив приказ Линкольна. Он колебался. Он тянул время. Он посылал телеграммы, приводя всевозможные отговорки. Он откровенно отказался нападать на Ли. Наконец уровень воды понизился, и Ли с остатками своей армии переправился через Потомак.

Линкольн пришел в ярость.

«Что это значит? – в гневе спрашивал он у своего сына Роберта. – Боже правый! Что это значит? Они были в нашей власти; достаточно было протянуть руку, и они оказались бы в нашей власти! Однако никакие мои слова и действия не могли заставить армию пошевелиться. В таких условиях разбить Ли мог бы почти любой генерал. Ах, если бы я мог оказаться там… я бы сам выпорол его кнутом!»

Преисполнившись горького разочарования, Линкольн сел и написал Миду письмо. Напоминаю, в тот период жизни Линкольн был крайне консервативным и сдержанным в выражениях. Поэтому письмо 1863 года равносильно горчайшему упреку.

«Дорогой генерал!

Судя по всему, вы не представляете всей величины несчастья, связанного с побегом Ли. Он был в нашей власти, и его захват, вместе с другими нашими последними успехами, знаменовал бы собою конец войны. Теперь же война будет продолжаться без конца. Если вы не могли беспрепятственно напасть на Ли в прошлый понедельник, что вы противопоставите ему на другом берегу реки, куда сможете взять с собой очень немногих – не более двух третей тех сил, которые тогда были под вашим началом? Было бы неразумно ожидать, что вы одержите победу, и я ее не ожидаю. Вы упустили прекрасную возможность, чем я крайне огорчен».

Как по-вашему, как поступил Мид, прочитав письмо?

Мид не видел письма, Линкольн его не отправлял. Письмо нашли в бумагах президента после его смерти.

По-моему – учтите, это всего лишь догадка, – написав письмо, Линкольн посмотрел в окно и сказал себе: «Минуточку. Наверное, ни к чему так спешить. Мне легко сидеть здесь, в тишине Белого дома, и приказывать Миду идти в атаку; но, если бы я был в Геттисберге и если бы видел столько же крови, сколько видел Мид за последнюю неделю, и если бы мои уши слышали крики и стоны раненых и умирающих, может быть, я бы тоже не рвался в бой. Обладай я нерешительным характером Мида, может быть, я поступил бы так же, как он. Во всяком случае, теперь это дело прошлое. Если я отправлю письмо, я облегчу душу, но Мид начнет оправдываться. Возможно, в ответ он осудит меня. Возможно, возникшие тяжелые чувства повлияют на его дальнейшую службу и даже вынудят его уйти из армии».

Повторяю, Линкольн не стал отправлять письмо, потому что на горьком опыте усвоил, что резкая критика и отповеди почти неизменно оканчиваются ничем.

Теодор Рузвельт говорил: когда он, будучи президентом, сталкивался с трудной проблемой, он имел обыкновение смотреть на большой портрет Линкольна, висевший над его столом в Белом доме, и спрашивать себя: «Что бы сделал Линкольн на моем месте? Как бы он справился с проблемой?»

В следующий раз, когда вам захочется сделать кому-то замечание или выговор, достаньте из кармана пятидолларовую купюру, посмотрите на портрет Линкольна и спросите: «Как бы справился с проблемой Линкольн?»

Марк Твен время от времени выходил из себя и писал письма, от которых буквально дымилась бумага. Например, однажды он написал человеку, вызвавшему его гнев: «Вам недостает только разрешения на погребение. Стоит вам только слово сказать, и я позабочусь о том, чтобы вы его получили». В другом случае он писал редактору о попытках корректора «улучшить его орфографию и пунктуацию». Он приказал: «Отныне печатайте текст по моей рукописи и позаботьтесь о том, чтобы корректор оставил свои предложения в болоте его разлагающегося мозга».

После написания таких ядовитых писем Марку Твену становилось легче. Письма позволяли ему выпустить пар, а адресатам не причиняли серьезного ущерба, потому что жена писателя тайно доставала их из почты. До адресатов они не доходили.

Знаете ли вы людей, которых вы хотели бы изменить, привести в порядок и усовершенствовать? Отлично! Прекрасно. Я только за! Но почему не начать с себя? С чисто эгоистической точки зрения, это куда выгоднее, чем пытаться усовершенствовать других; к тому же самосовершенствование гораздо безопаснее. «Не жалуйся на снег на соседской крыше, – говорил Конфуций, – если порог твоего дома нечист».

Когда я был еще молод и очень хотел произвести на других впечатление, я написал дурацкое письмо Ричарду Хардингу Дэвису, писателю, который когда-то был огромной величиной на литературном небосклоне Америки. Я готовил журнальную статью о писателях и попросил Дэвиса рассказать о его методах работы. За несколько недель до того я получил от кого-то письмо с пометкой внизу: «Продиктовано, но не вычитано». Пометка мне очень понравилась. Мне показалось, что писатель наверняка очень крупная фигура, занятой и важный человек. Я был совсем не занят, но мне хотелось произвести впечатление на Ричарда Хардинга Дэвиса, поэтому я закончил свое короткое послание словами: «Продиктовано, но не вычитано».

Он не потрудился ответить на то письмо. Он просто вернул мне его, приписав внизу: «Ваши дурные манеры превосходят лишь ваши дурные манеры». Верно, я совершил оплошность и, наверное, заслужил его выговор. Но поскольку я человек, выговор меня обидел. Я так сильно обиделся, что десять лет спустя, прочитав о смерти Ричарда Хардинга Дэвиса, думал об одном: мне стыдно признаваться в том, какую боль он мне причинил.

Если вам хочется вызвать у кого-то обиду, которая будет терзать человека много лет до самой смерти, позвольте себе немного едкой критики в его адрес – и не важно, насколько мы уверены в ее оправданности.

Поскольку мы имеем дело с людьми, не стоит забывать, что логичность – не их основное качество. Мы имеем дело с созданиями эмоциональными, наполненными предрассудками, которыми движут гордыня и тщеславие.

Ожесточенная критика заставила чувствительного Томаса Харди, одного из лучших романистов, обогативших английскую литературу, навсегда оставить писательский труд. Критика довела английского поэта Томаса Чаттертона до самоубийства.

Бенджамин Франклин, бестактный в юности, стал таким дипломатичным, таким искусным в общении с людьми, что его назначили американским послом во Франции. В чем секрет его успеха? «Я не буду ни о ком говорить дурно, – сказал он, – а буду упоминать лишь то хорошее, что мне известно о каждом».