Волчицы с Уолл-стрит

• никогда не обсуждать рабочие дела с «девочками» (другими женами);

• никогда не являться в офис без предупреждения;

• следить за внешностью (ибо была установлена «прямая корреляция между успехом руководителя и наружностью его жены»);

• налаживать приятельские отношения по телефону с секретаршей мужа;

• и «никогда – слышите, никогда! – не напиваться на корпоративной вечеринке».

Вдобавок женам вменялось в обязанность создавать дома спокойную, расслабляющую обстановку для своих измотанных, взвинченных мужей, отработавших 53 часа в неделю. Сами жены зачастую охотно делали эти идеалы своим жизненным ориентиром – и так же добровольно принимали негласный надзор, необходимый для поддержания заведенного порядка. Опрос четырех тысяч жен руководителей [35], проведенный в 1957 году, показал: 55% из них считали, что компания, нанимая мужчину, должна заодно побеседовать и с его женой – проверить, как та с ним обращается (не слишком ли пилит?) и как у нее дела с алкоголем. Впрочем, это и так происходило в менее формальной обстановке: не было ничего необычного в том, чтобы пригласить потенциального сотрудника с супругой, скажем, в загородный клуб. Известен случай, когда мужчина потерял работу [36] из-за того, что жена посмела явиться на корпоративный пикник в платье без бретелек.

Идеальная «корпоративная жена» была еще и тенью, неотступно следовавшей за студентками Гарвардской школы бизнеса. Именно о такой мечтали по ночам холостяки, заседая в общежитиях из красного кирпича. Студентки на другом берегу реки, в Рэдклиффском центре, были антиподом этого идеала, полной противоположностью образцовой корпоративной жены – женщинами, дерзнувшими занять место мужчины, а не взбивать ему подушки в кресле.

Все восемь «первых женщин», позировавших фотографу в гарвардской библиотеке Бейкера в 1963 году, были белыми.

Четыре года спустя, в 1967-м, Лиллиан Новелла Хобсон провела десять часов в поезде из Вашингтона, пока наконец не добралась до места. В одной руке – чемодан, другая занята тяжелым сундуком. Когда она вышла из такси [37] у общежития на Эш-стрит, 6, ее поджидало разочарование: Рэдклиффский центр для выпускников – «невзрачная кирпичная коробка» [38], построенная менее десяти лет назад, – оказался вовсе не на территории кампуса школы бизнеса и даже не рядом. Дверь открыла домоправительница. Увидев на пороге молодую чернокожую женщину, она, вероятно, удивилась, но ничем себя не выдала. Впрочем, на радушный прием это тоже не походило. Она вычеркнула имя Лиллиан из списка и сообщила, что комната будет готова лишь к трем часам, но неподалеку есть парк, можно подождать там.

Лиллиан опустилась на парковую скамейку, огляделась и, обращаясь к самой себе, произнесла: «Зачем я здесь?» [39]. У. Э. Б. Дюбуа, первый чернокожий студент Гарварда, окончивший его в 1895 году, писал: «Я был в Гарварде, но не был его частью» [40]. Спустя 72 года Лиллиан испытывала похожие чувства, сидя на скамейке и тоскуя по родным на юге – по отцу, мелкому табачному фермеру, и по матери, бывшей учительнице.

В Боллсвилле (штат Вирджиния), где едва набиралось 200 с небольшим жителей, чернокожему без собственной земли оставалось одно – батрачить или наниматься прислугой. В детстве Лиллиан донашивала [41] чужие платья или, что еще хуже, платья, которые мать шила из 50-фунтовых мешков из-под корма для скота. В школьной столовой она была той самой девочкой, которая приносила бутерброды с домашним хлебом, а те, кто побогаче, – с магазинным «Вандер Брэд». Школы были раздельными, но когда в 1954 году сегрегацию отменили, Лиллиан, как ни странно, ощутила потерю. В полностью черной школе она чувствовала себя сильной, а теперь многие из любимых учителей были вынуждены уйти из профессии. Единственным проблеском в старших классах стало то, что двоюродная сестра Лиллиан устроилась горничной в ричмондскую семью, владевшую сетью ювелирных магазинов. Хозяева отдавали ей вещи, из которых выросли их дочери, – и Лиллиан внезапно стала одеваться куда лучше.

Она окончила школу третьей в классе и была уверена, что стипендии, которые по традиции вручали двум отличникам, – единственная дорога в колледж. До них она не дотянула совсем немного. Оставался следующий по привлекательности вариант – Нью-Йорк. Лиллиан не сомневалась: «за пределами системы сегрегации» [42] живется лучше – хотя бы потому, что нью-йоркские родственники, наведывавшиеся в гости, приезжали «на красивых машинах». Через родню она устроилась горничной в фешенебельный курортный отель в Хэмптонсе – единственная работа, на которую могла рассчитывать молодая чернокожая женщина. Но одного лета на Лонг-Айленде без машины и общественного транспорта оказалось более чем достаточно. Когда сезон закончился, она перебралась в крохотную квартирку в Гарлеме к двум кузинам: с одной делила кровать, другая спала на диване в гостиной. На кухоньке безраздельно хозяйничали тараканы. Для молодой чернокожей девушки вариантов было немного, и Лиллиан, наступив на гордость, нанялась прислугой в семью на Пятой авеню.

Именно там она впервые увидела по-настоящему богатую жизнь. Шкафы ломились от вещей, кухонная техника сверкала, а любые прихоти семьи выполняла прислуга – в том числе она сама. Лиллиан тоже хотела такой жизни, но для этого нужно было вырваться из мира домработниц. Она попробовала устроиться в Macy’s, но, когда призналась, что офисного опыта у нее нет, ей указали на дверь. Вернулась, спросила о сезонной работе – снова отказ. В третий раз помогла не столько удача, сколько усвоенный урок: на вопрос о прежнем конторском стаже Лиллиан ответила утвердительно, назвала три вымышленные компании, которые придумала заранее, и держалась спокойно – так, как отрепетировала перед зеркалом. Когда тест по машинописи закончился, у сотрудницы отдела кадров сделалось озабоченное лицо, и у Лиллиан оборвалось сердце. Но результат оказался настолько хорош, что женщину беспокоило лишь одно – потянет ли бюджет компании такую сотрудницу. Лиллиан еле сдержала смех и вступила в должность клерка в отделе сравнительных покупок за 45 долларов в неделю.

Но Нью-Йорк – дорогой город, и даже без всяких излишеств Лиллиан перебивалась от зарплаты до зарплаты. Осознав, что и это тупик, ничуть не лучше работы прислугой, она уехала в Вашингтон и в конце концов поступила в университет Говард, где познакомилась с профессором Нейлором Фитцхью – одним из первых чернокожих выпускников Гарварда со степенью MBA. В 1933 году он на собственном опыте убедился, что престижный диплом не дает никаких гарантий: «По правде говоря, даже если бы я захотел, я не смог бы устроиться продавцом в сетевую бакалею в полностью черном районе Вашингтона» [43]. Став преподавателем, Фитцхью поставил себе цель изменить положение афроамериканцев в коммерческой сфере. Когда Лиллиан училась на третьем курсе, именно он предложил ей поступать в бизнес-школу. Приподняв бровь, он добавил, почти не сбрасывая темп: «А почему бы не в Гарвард?» [44].

Пожалуй, это и к лучшему: она не знала, во что ввязывается, и согласилась без лишних вопросов. В том году из 800 поступивших было всего 18 женщин. А река Чарльз, как вскоре узнала Лиллиан, символизировала великий водораздел [45] – границу между гарвардскими либералами и их консервативными антиподами. Студенты Гарварда называли [46] бизнес-школу «Вест-Пойнтом[11] американского капитализма», а ее студентов – «капиталистическими свиньями».

В 60-е годы Кембридж был оплотом контркультуры. В тот же год, когда Лиллиан поступила в Гарвардскую школу бизнеса, Патриция Чедвик – недавно вырвавшаяся из католической еретической общины и со временем тоже оказавшаяся на Уолл-стрит – училась на секретарских курсах. Она впервые узнала о Beatles, лишь покинув круг последователей Леонарда Финея[12]. Теперь Патриция наслаждалась обретенной свободой, щеголяя в «черной кожаной мини-юбке, облегающей красной водолазке и туфлях на платформе, которые прибавляли к ее 165 сантиметрам еще десять» [47]. Несмотря на то, что она голосовала за Ричарда Никсона, Кембридж покорил ее сердце: «По площади бродили нечесаные и немытые хиппи в сандалиях, футболках тай-дай и с длинными волосами – бок о бок с интеллектуалами, студентами и вереницами кришнаитов в шафрановых одеяниях» [48].

Лиллиан подобных восторгов не испытывала. Спеша через реку на занятия, она ощущала себя белой вороной в деловом костюме, нейлоновых чулках и туфлях на каблуках, но не могла не заметить иронии: студентки MBA, одетые столь же консервативно, как мужчины в «серых фланелевых костюмах»[13] [49], на деле оказывались первопроходцами – воительницами, готовыми к борьбе.

Лишь когда на вступительной церемонии арену (единственное пространство, способное вместить всех, ведь к первокурсникам присоединились ветераны) заполнили будущие студенты Гарвардской школы бизнеса 1969 года, Лиллиан осознала всю значимость момента. Она принялась искать глазами в толпе хоть одно темнокожее лицо. Насчитала пять. Все – мужчины.

В секции D были 97 белых мужчин, две белые женщины и Лиллиан. Во всем кампусе, даже в администрации, не нашлось ни одной чернокожей женщины. Преподаватели и сотрудники школы предпочитали ее не замечать. Заслышав в коридоре ее шаги, профессор нередко ускорял шаг: «словно бежал по трапу, чтобы успеть на ближайший рейс из города» [50]. Взгляд в пол, невнятное мычание, улыбка, обращенная к паркету, – если повезет, – и он проскальзывал мимо, не удостоив ее ни «здравствуйте», ни «как дела».

Впрочем, и белым однокурсницам Лиллиан приходилось несладко. Им «никогда прежде не доводилось сидеть в аудитории, настолько пропитанной тестостероном, среди самых нахрапистых на свете мужчин» [51]. Стоило профессору задать вопрос – он даже не успевал договорить, – а «руки уже взлетали как ракеты… и ответы сыпались как бомбы».

Большинство студенток предпочитали отмалчиваться и пересидеть «бомбардировку», хотя активность в дискуссиях напрямую влияла на итоговую оценку. Однокурсница Лиллиан, Робин Фут – впоследствии первая женщина, удостоенная стипендии Бейкера (высшей академической награды школы), – была единственной, кто вступал в полемику с мужчинами. Робин тянула руку и добивалась слова, чем «бесила» [52] многих сокурсников; кое-кто, как она сама признавалась, «ненавидел ее всеми фибрами души».

Робин и еще одна студентка сумели попасть в неформальную учебную группу, но Лиллиан и остальные женщины готовились самостоятельно. Лиллиан сидела в своей маленькой комнатке – односпальная кровать, узкий шкаф, простой письменный стол – и для фона слушала The Temptations [53], Глэдис Найт и The Pips, The Four Tops и The Platters. Иногда к ней заглядывала Нэнси Пельц [54]. Нэнси для себя решила: единственный способ выжить – не открывать рта на занятиях. Никогда.

Некое подобие равенства ощущалось лишь во время субботних заданий WAC – этого «затуманивания мозгов», через которое проходили все без исключения. Когда колокола кампуса отбивали дедлайн, студенты проталкивали свои работы в щель под одобрительные вопли и аплодисменты собравшейся толпы. Проверяющие (WAC-ридеры), как правило, набирались из молодых выпускниц женских колледжей, прежде всего из колледжа Смит. Лиллиан и ее однокурсники негодовали: «Сама мысль, что эти женщины из привилегированных семей с их изысканными гуманитарными дипломами вправе оценивать наши знания в бизнесе, казалась абсурдом. Может, они и разбирались в грамматике с пунктуацией – это было видно по красным пометкам, которыми пестрели синие тетрадки, – но оценивать наши аналитические способности и умение решать задачи им явно не по плечу» [55]. В этом Лиллиан ошибалась.

Еще с 1920-х годов студентов Гарвардской школы бизнеса раздражало, что их работы проверяют женщины: они полагали, что «их выстраданные литературные опусы заслуживают мужской оценки». Однако реальность была иной: хотя поначалу некоторые мужчины и пробовали себя в роли WAC-ридеров, администрация быстро поняла, что «компетентных молодых женщин можно нанять и обучить, и они справляются тщательнее и надежнее, чем большинство мужчин, готовых взяться за эту работу». Ни одну новую сотрудницу не допускали к проверке студенческих заданий, пока она не осваивала курс по бухгалтерскому учету, кейс-менеджменту и другим бизнес-дисциплинам. Платили «сущие гроши – 57 долларов в неделю» [56] за вычетом налогов, но места оставались конкурсными, поскольку, как заметил один профессор, «мы были единственным работодателем в Бостоне, нанимавшим молодых женщин для интеллектуальной работы».

Проверяющие сталкивались с пренебрежением со всех сторон. Джон Лёб-младший, истинный наследник Уолл-стрит (по матери – из Леманов, основавших Lehman Brothers, по отцу – из семьи Лёб, стоявшей за Loeb, Rhoades & Co.), окончил Гарвардскую школу бизнеса в 1954 году. С хитрым прищуром он уверял, что студенты, рассчитывавшие на высокие оценки, нарочно назначали свидания проверяющим. Но кем были эти молодые женщины? «Понятия не имею» [57], – отвечал он.

Почти двадцать лет спустя выпускницы 1972 года согласились с ним. Они были убеждены, что WAC-ридеры заискивали перед студентами-мужчинами, завышая им оценки. В доказательство приводили пример однокурсницы, которая была «значительно старше» [58] остальных и «потому не угрожала матримониальным планам» проверяющих. У нее оказались лучшие оценки среди женщин.

А правда заключалась в том [59], что на протяжении многих лет конкурс на место WAC-ридера был жестче, чем при поступлении в саму бизнес-школу. В определенные годы принимали лишь один процент подавших заявки – настолько отчаянно образованные молодые женщины искали хоть какую-то работу, позволявшую задействовать интеллект. По сути, студентки бизнес-школы и проверяющие сталкивались с одной и той же проблемой: как выстроить профессиональную карьеру, когда всё на свете против тебя.

Как и Лиллиан, Присцилла Рабб окончила Гарвардскую школу бизнеса в 1969 году, но происходила из совершенно иной среды. Ее отец, Максвелл Рабб, занимал пост старшего советника президента Эйзенхауэра. Семья Присциллы была еврейской, однако Максвелл поддерживал близкие отношения с сенатором Генри Кэботом Лоджем-младшим – отпрыском одной из самых влиятельных «белых, англосаксонских и протестантских» семей в рядах Республиканской партии. Когда семья Рабб перебралась на Манхэттен, Присциллу отдали в «Классы мисс Хьюитт» – нечто вроде школы благородных девиц. Там она появилась нарочито «крутой» [60] новенькой: шетландский свитер с круглой горловиной, надетый задом наперед, прямая юбка, гольфы до колен, кеды – и медальон на цепочке, завершавший образ. Окончив более требовательную старшую школу, в 1963 году она поступила в колледж Смит.

Через отца, который был знаком с Джоном Лёбом-старшим, она устроилась на лето в Loeb, Rhoades & Co. – в отдел исследований коммунального сектора. Это занятие вряд ли привлекло бы большинство молодых женщин, но Присцилле нравилось: она приходила по субботам и воскресеньям, даже если в этом не было необходимости. Девушка уже видела свое будущее в инвестиционном банкинге. Когда в колледж Смит приехали рекрутеры из Гарвардской школы бизнеса, Присцилла записалась на встречу одной из первых. Она шла туда с уверенностью, что будет подавать документы на программу MBA, но рекрутеры, как выяснилось, набирали WAC-ридеров. Присцилла ответила отказом: ее интересовала не должность, а обучение в бизнес-школе.

Но даже привилегированное происхождение и светская искушенность Присциллы не спасали от полнейшей растерянности. В первый же день на занятии по курсу «Человеческое поведение» она попыталась стать невидимой: забралась на верхний ряд амфитеатра и втиснулась между двумя крупными мужчинами. Взгляд профессора нашел ее мгновенно.

«Представьте: вы идете по коридору, к вам подходит незнакомый человек – что вы ему о себе расскажете?» – спросил он.

Совершенно растерянная и парализованная страхом, она выпалила: «Ничего не скажу – родители учили меня не разговаривать с незнакомцами».

В аудитории, наверное, засмеялись – Присцилла была в таком смятении, что не расслышала ни слова, – но профессор казался невозмутимым. Он отвернулся, словно студентка решила над ним подшутить, и игнорировал ее до конца семестра.

А еще на Присциллу ежедневно обрушивались замечания мужчин о том, что ей не место в Гарвардской школе бизнеса. Один из однокурсников пообещал съесть свою шляпу, если через десять лет у Присциллы не будет детей или она проработает хотя бы один день. Присцилла до сих пор ходит на встречи выпускников в надежде застать того скептика и заставить его выполнить обещанное.

У Присциллы было то, чего не было у Лиллиан, – целый арсенал социальной защиты: белая кожа, привилегированная семья и помолвочное кольцо с бриллиантом. В те времена оно служило чем-то вроде доспехов, оберегавших от лишних общественных ожиданий. Но поскольку жених ни разу не появился в кампусе, вскоре поползли слухи: может, она тайная ***[14]? Может, она из тех самых Раббов – создателей империи Stop & Shop? А может, у нее уже есть прибыльный бизнес в Нью-Йорке, куда она ездит по выходным? То, что перед ними обеспеченная выпускница колледжа Смит, отказавшаяся от должности WAC-ридера ради мечты стать инвестиционным банкиром, казалось невероятным, и в это просто не верили.

А ведь у этих амбициозных женщин, чувствовавших себя так, будто их в одиночку выбросили в открытое море, были предшественницы. Те могли бы стать для них примером или хотя бы проложить путь. Вот только ни Присцилла, ни Лиллиан – как, впрочем, и большинство их однокурсниц – скорее всего, никогда о них не слышали.