Волчицы с Уолл-стрит

Несмотря на усилия первых финансисток, проникавших в ранее недоступные сферы, переломить ситуацию, по общему убеждению, помогло другое: массовое присутствие американок на рынке и их потенциальная сила как инвесторов. Соединенные Штаты вышли из Первой мировой войны экономической сверхдержавой, и женщины наравне с мужчинами включились в биржевую игру. Пенсильванскую железную дорогу даже называли «дорогой юбок» [11], потому что более половины ее акций находилось в руках инвесторов-женщин. При столь обширной клиентской базе дверь в отрасль со скрипом приоткрылась: теперь женщины могли работать брокерами и обслуживать исключительно женскую аудиторию. В годы спекулятивного бума 1920-х годов брокерские фирмы по всей Америке стали открывать «женские отделы» – специальные торговые залы, ориентированные на клиенток.

Деньги заговорили – и на этот раз женские. Такой сдвиг не укрылся от внимания журналистки Юнис Фуллер Барнард. В статье для North American Review она описала одно из таких подразделений: «Его можно было принять за клуб. То же приглушенное освещение, громадные диваны, бронзовая статуэтка в углу. В глубоких флорентийских креслах полулежали, покуривая, женщины, человек двенадцать. Но взгляды их были прикованы к широкой движущейся полосе света в дальнем конце зала. «PAK – 3/4… BDLA – 1/2»[15]: каббалистические знаки скользили по увеличенной тикерной ленте». И пока хорошенькие молодые ассистентки, «нарядные, словно манекенщицы» [12], незаметно проскальзывали в кабинку трейдера, чтобы на бегу пообедать сэндвичем, посетительницы не отрывали взгляд от биржевой ленты – им было не до обеда. На страницах The New York Times корреспондентка не менее восторженно фиксировала недавний перелом в инвестиционной сфере: «За кулисами торгов опытный глаз, анализирующий клиентские портфели ценных бумаг, с не меньшей вероятностью может оказаться женским. В мраморной строгости банковских залов, где еще пять лет назад невозможно было себе представить женщин-руководителей, сегодня они занимают там должности как нечто само собой разумеющееся – помощницы секретарей и кассиров, управляющие женскими отделами». Вслед за мужчинами, десятилетиями создававшими корпоративные сообщества, финансистки учредили собственные профессиональные объединения: Национальную ассоциацию женщин-банкиров и Женский облигационный клуб. Заговорили об «общественных переменах», вызревающих в стенах специальных кабинетов, и утверждали, что инвестиционный капитал женщин способен добиться большего, «чем все шумные суфражистские кампании» [13].

Но суровая реальность выглядела так: женщинам, управлявшим этими отделами, было некуда расти. Это и был их стеклянный потолок[16] (хотя самого выражения еще не придумали), потому что «в мужские биржевые залы женщина, будь то клиентка или служащая, проникает крайне редко. Она может ходить по магазинам, голосовать, ездить в метро и работать в конторах бок о бок с мужчинами, но когда дело доходит до торговли акциями – сегрегация незыблема» [14]. Продавать акции женщинам, которые рвались вкладывать деньги в ценные бумаги, – это одно, совсем другое – позволить проводить операции на бирже им самим.

Нью-Йоркская фондовая биржа, переехавшая в 1903 году в свое нынешнее неоклассическое здание с колоннами на пересечении Брод-стрит и Уолл-стрит, по слухам, стала ареной примечательного инцидента: в 1927 году, незадолго до великого краха, одна женщина попыталась приобрести место на бирже. Совет управляющих, заглянув в устав, с удивлением обнаружил, что формально женщинам вход не запрещен. От кандидата требовались лишь «ответственность, репутация и гражданство» [15].

В октябре 1929 года фондовый рынок рухнул, увлекая за собой женские отделы и все, что они символизировали. Миллионы американцев вложили в биржевую игру все до последнего цента – и теперь полностью лишились сбережений. Страна ополчилась против Уолл-стрит. Разъяренные граждане переименовали банкиров в банкстеров [16], а Уолл-стрит сравнивали с Диким Западом. Федеральное правительство было вынуждено вмешаться, пообещав не допустить повторения катастрофы.

До этого момента банки Уолл-стрит совмещали две функции: коммерческую (прием вкладов и выдача кредитов) и инвестиционную (покупка, продажа и размещение ценных бумаг). Теперь подобная практика была признана конфликтом интересов, ставившим под угрозу сбережения простых вкладчиков, поскольку банки использовали их деньги для собственных инвестиций. В 1933 году Конгресс принял закон Гласса – Стиголла [17], и банки оказались перед выбором модели деятельности: быть одновременно коммерческими и инвестиционными им отныне запрещалось. Легендарный J.P. Morgan, к примеру, остался в коммерческом секторе, а шестеро его партнеров отделились и основали самостоятельную инвестиционную структуру, впоследствии ставшую известной как Morgan Stanley. Законодательная реформа преследовала цель стабилизировать финансовую систему и провести границу между Уолл-стрит и Мейн-стрит[17]. Закон Гласса – Стиголла оставался в силе до 1999 года [18], хотя банки начали обходить его ограничения уже в 60-х.

Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну и мужчин призвали на фронт, женщины по всей стране заняли рабочие места, прежде принадлежавшие исключительно мужчинам, – в том числе и в зале Нью-Йоркской фондовой биржи. Восемнадцатилетняя Хелен Ханзелин из Куинса вошла в историю как «первая женщина, появившаяся в зале в часы торгов» [19] – если, конечно, не принимать в расчет «девушку-музыканта из оркестра, игравшего на новогоднем вечере три года назад», как язвительно уточнила The New York Times. Ханзелин приступила к обязанностям телефонного клерка в фирме Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Beane в 9:30 утра 28 апреля 1943 года – под «шквал улюлюканья, выкриков, свиста и насмешек» [20]. Пресса описывала ее как «стройную, уверенную в себе молодую особу с вздернутым носиком, карими глазами и вьющимися – но не слишком – волосами, не то каштановыми, не то темно-рыжими»; на следующий день ее фотография появилась почти во всех газетах. Месяц спустя в зал направили Хелен Ковальски – или «Хелен Вторую» [21], как ее тут же окрестили, – еще одну женщину, телефонного клерка из той же конторы.

12 июля, пять недель спустя, сама биржа наняла 36 женщин для работы в зале в качестве вспомогательного персонала. Это были посыльные (позже их назовут раннерами – низшая ступень биржевой иерархии: те, кто буквально бегом переносил сообщения и заявки – клочки бумаги – от брокеров к клеркам и обратно), репо́ртеры (фиксировавшие сделки на месте) и клерки (принимавшие звонки в кабинах биржевых брокеров и регистрировавшие заявки). Для сотрудниц сшили специальную форму из камвольной шерсти: блузу «французского голубого» [22] цвета с вышитой на левом кармане аббревиатурой NYSE и ярко-синюю юбку.

На мгновение возникла иллюзия прорыва: к концу войны в зале работали 66 женщин. Но Люси Гринбаум, одна из немногих корреспонденток The New York Times, оптимизма не разделяла. Ее саму приняли в редакцию в 1940 году, но преимущественно поручали вести светскую хронику, и когда в мае 1945-го она писала о вынужденном исходе женщин с биржи, эта тема, несомненно, была для нее лично болезненной. Гринбаум подчеркивала, что Уолл-стрит принципиально отличается от других отраслей, где женщины сумели превратить рабочие места военного времени в «плацдармы для послевоенной карьеры». «Клепальщицы Рози» Уолл-стрит столкнулись с упорным мужским сопротивлением и неискоренимой убежденностью, что «женщины могут распоряжаться деньгами дома, если мужья не против, но от святая святых должны держаться на расстоянии хотя бы броска серебряного доллара» [23]. Наиболее ярко это разочарование выразила юная посыльная, которая, по словам Гринбаум, не выдержала и, сорвавшись, бросила мужчинам в зале: «Вы все живете во временах Баттонвудского платана! На дворе 1945 год». Журналистка добавила: «Рынок не спешил бурно реагировать на это известие» [24].

Возмущенные слова молодой посыльной [25] так и остались гласом вопиющего в пустыне, хотя некоторые из работавших в зале женщин не сдались и предприняли последнюю попытку – обратились к профсоюзам. Те вели долгие, но безуспешные переговоры с биржевой администрацией. Война завершилась – и женщин строем вернули в секретарский пул, изъяв у них форменную одежду с биржевой символикой. Они снова покупали рабочую одежду в филиале сети Anson-Jones на Уолл-стрит, где любой костюм [26] стоил 29 долларов 95 центов. Они снова стали потребительницами, а не созидательницами – или, как метко сформулировал один газетный очерк, «мужчины делают на Уолл-стрит большие деньги, а работающие на них женщины тратят там целое состояние» [27].

Джон Уонамейкер, владелец легендарного нью-йоркского универмага Wanamaker’s на Бродвее, 150, мог сверять часы по потоку своих покупательниц. В обеденный перерыв «первая волна затопляет магазин» [28], а вторая накатывает вскоре после часа дня: женщины бросаются на поиски «серебряного блюдечка для арахиса на офисную вечеринку, коктейльного платья, купальной шапочки, игрушечного леопарда в крапинку или пары туфель большого размера». По выходным, когда Уолл-стрит замирала, Wanamaker’s даже не утруждал себя поднимать жалюзи.

Как резюмировала Гринбаум: «Уолл-стрит всегда оставалась мужским пространством, и даже нехватка рабочих рук не смогла поколебать ее решимости сохранить этот статус» [29]. Уолл-стрит и не пыталась скрыть подобное отношение. Оказавшись в лифте [30] с женщиной, мужчина и не думал соблюдать приличия. Элементарные знаки внимания, принятые в ту эпоху, проявляли только к северу от Канал-стрит. Южнее же господствовал мужской мир – хвастливый и не терпящий возражений.

Но деньги для инвестиций у женщин никуда не исчезли. В 1947 году на ежегодном собрании акционеров корпорации United States Steel Уилма Портер Сосс – акционер и консультант по связям с общественностью, дорожившая прозвищем «экономическая суфражистка» [31] больше, чем титулами «Корпоративная совесть» и «Самая обсуждаемая женщина Уолл-стрит», – объявила о создании Федерации женщин-акционеров американского бизнеса [32]. Цель организации – заставить компании признать масштаб и влияние женского капитала: ведь более половины акционеров «Большой стали»[18] составляли именно женщины.

Два года спустя Сосс снова появилась на заседании – на этот раз в «наряде конца викторианской эпохи: сером костюме-двойке, кружевной блузе и огромной пурпурной шляпе» [33]. Прессе она пояснила: «Этот наряд символизирует уровень мышления руководства в вопросах отношений с акционерами». В 1960 году она пришла на собрание акционеров CBS с ведром и шваброй, демонстрируя готовность «вычистить» скандалы с фальсификацией телевикторин[19] в корпорации. Миссия Сосс заключалась в том, чтобы сплотить акционеров, прежде всего женщин, и донести до них простую мысль: они совладельцы предприятий, в которые вложили средства, а значит, у них есть право голоса – и с этим голосом придется считаться.

Уилма Сосс понимала, что статистика на ее стороне, и время акционерского движения настало. Отчеты Нью-Йоркской фондовой биржи начала и середины 1950-х годов фиксировали «значительное и растущее общественное участие на рынке» [34]. В газетной статье о новых послевоенных инвесторах среди прочих фигурировала «пепельная блондинка, дизайнер интерьеров, с экземпляром The Wall Street Journal, крепко зажатым под мышкой» [35]. Она только вступила на фондовый рынок и признавалась, что ничего не смыслит в трейдинге, но, вложив пять тысяч долларов, была готова рискнуть. Другая – «пухленькая жизнерадостная женщина в жемчужном чокере» – когда-то владела магазином одежды в Майами, а теперь жила на ренту от ценных бумаг: портфель в 200 000 долларов приносил ей до 40 000 прибыли в удачный год и 10 000 убытка в неудачный. Третья участница, «стройная брюнетка с волосами медового оттенка, словно сошедшая со страниц Vogue», резонно замечала, что акции вроде General Motors – одной из компаний «модной полусотни» – напрямую зависят от общего состояния экономики, а значит, обесценятся лишь в случае системного кризиса.

К 1958 году доля женщин среди акционеров достигла внушительных 52% (против 35% шестью годами ранее). Их совокупные вложения в ценные бумаги превышали 100 млрд долларов. Как и в 1920-е годы, эти цифры стимулировали биржи нанимать специальных консультантов – так называемых «клиентских дам» [36] (по аналогии с зарегистрированными брокерами-мужчинами), и в их числе были несколько чернокожих женщин. Их задача заключалась в том, чтобы «объяснять новоиспеченным пайщицам, почему нельзя купить доли самого Dow Jones и почему владение “обыкновенными” (непривилегированными) акциями не несет в себе ничего вульгарного или неженственного». Миссис Лилла «Лилли» Сент-Джон, первая афроамериканка, сдавшая лицензионный экзамен Нью-Йоркской фондовой биржи, стала зарегистрированным брокером в 1953 году. О ней известно немногое [37]: до переезда в Нью-Йорк и работы в Oppenheimer (куда в 1969 году Лилла придет работать к арбитражнице Элис Ярхо) она вела в Милуоки собственное музыкальное телешоу на местной станции. Готовясь к экзамену, она «зубрила» [38] материал два месяца: Лилла решила сменить профессию, потому что нашла инвестирование «невероятно увлекательным».

В 1957 году Special Markets [39] – первая брокерская фирма, основанная чернокожими предпринимателями – ввела традицию «Женского дня на Уолл-стрит». Вильгельмина Дрейк, курировавшая работу с женщинами, составила программу: экскурсия на Нью-Йоркскую фондовую биржу, обед в ресторане Antlers и лекция об инвестировании в паевые фонды. Мероприятие предназначалось для ключевых гостей – студенток-афроамериканок из сообщества Alpha Kappa Alpha.

Нью-Йоркская фондовая биржа также активно привлекала женщин-инвесторов, размещая рекламу [40] в журналах The Saturday Evening Post, Collier’s, Look и других изданиях. В 1962 году NYSE заказала собственный фильм, призванный разъяснить представительницам прекрасного пола основы работы Уолл-стрит. Премьера ленты «Леди и фондовая биржа» состоялась прямо в торговом зале, на один вечер превращенном в кинотеатр, а затем фильм отправился в турне по стране [41]: в Сент-Луисе брокерские фирмы организовали трехдневное мероприятие с приемом и показом в местном универмаге; в Рочестере провели бесплатные сеансы в торговом центре; во многих городах картину транслировали по местным телеканалам.

В этой тридцатиминутной картине роль миссис Мардж Джонс – хорошенькой, умной и заботливой домохозяйки из пригорода – сыграла актриса Дженет Блэр (известная по роли подруги Риты Хейворт в фильме 1945 года «Сегодня вечером и каждый вечер»), а роль непутевого супруга – комик Эдди Брэкен. Мистер Джонс гонится за схемами быстрого обогащения, игнорируя потребности сына-подростка, и тогда Мардж тайком отправляется в Нью-Йорк – на консультацию в брокерскую фирму Brown, Smith & Co. на Уолл-стрит.

В распоряжении супругов есть 4500 долларов – неожиданное наследство. Мистер Хантли, терпеливый и предупредительный брокер из Brown, Smith, предлагает Мардж «надежную инвестиционную программу». Мардж уносит домой брошюры и аналитические отчеты, внимательно их изучает и в конце концов выбирает две рекомендованные бумаги, после чего возвращается в Нью-Йорк для размещения заявки. Мистер Хантли как раз собирается посетить биржу и предлагает ей экскурсию. Вместе они поднимаются на гостевую галерею, и Мардж, перегнувшись через перила, наблюдает за толпой мужчин в деловых костюмах, снующих по торговому залу. (Сцены снимались в часы реальных торгов, а для эпизодов на балконе в голливудской студии изготовили специальную копию.)

Мистер Хантли поясняет механику сделок: еще в офисе он передал заявку Мардж на покупку двух бумаг в отдел заказов, откуда та по выделенной линии ушла в кабину их фирмы на бирже. На глазах у Мардж телефонный клерк снимает трубку, фиксирует заявку на бланке, а затем нажимает кнопку – и на большой металлической доске в зале загорается номерной знак брокера. Этот сигнал означает, что маклер должен либо вернуться в кабину, либо отправить посыльного за заявкой.

С бланком в руках биржевой брокер направляется к нужной стойке, имеющей форму двойной подковы, – так называемому посту специалиста, где торгуются именно те акции, которые выбрала Мардж. Ей нужно купить, но теперь брокеру предстоит найти продавца по наилучшей доступной цене. Сначала он анализирует текущие заявки, а затем определяет оптимальный уровень. Именно здесь и проявляется мастерство брокера: если спрос на акции превышает предложение, котировки растут, и наоборот.

Специалист на своем посту обязан поддерживать «открытый и справедливый» рынок по закрепленным за ним ценным бумагам. Это означает следующее: если продавец требует 600 долларов за акцию, а покупатель готов дать лишь 400, то сделка срывается и торги останавливаются. Для сокращения этого разрыва маклеры вкладывают собственный капитал; постоянно отслеживая баланс спроса и предложения, они выполняют на бирже роль стабилизаторов. Брокер, представляющий интересы Мардж, и брокер продавца ведут торги, и их соглашение скрепляет не рукопожатие и уж тем более не бумажный контракт – «достаточно слова» [42], поясняет мистер Хантли. NYSE требует лишь одного: чтобы это слово было произнесено «громко и внятно».

Сделка закрыта. Данные – биржевой символ, количество акций, цена, номерные знаки покупателя и продавца – фиксируются и по пневматической трубе отправляются в тикерный зал. Через несколько минут, объясняет мистер Хантли, информация о сделке появится на телеграфных лентах в тысячах брокерских контор по всей стране. Иными словами, операция не только полностью прозрачна, но и открывает миссис Джонс дверь в мир финансов, огромный и захватывающий. Отныне она – официальная совладелица компаний, чьи акции только что купила: будет получать их годовые отчеты и доверенности для голосования по корпоративным вопросам. «Биржа настаивает на том, чтобы вы получили право голоса и всю информацию, необходимую для принятия решений» [43], – говорит он. Посыл фильма очевиден: на Уолл-стрит капитализм и демократия идут рука об руку. Или, как сказала бы Уилма Сосс, во владении акциями заключена сила – и ей пора высвободиться.

Однако инвестиционная «сила» женщин не распространялась на право работать брокерами в торговом зале. Когда в 1958 году два корреспондента The New York Times поинтересовались, почему среди членов биржи нет ни одной женщины – при том, что формально им вход не запрещен, – официальный ответ NYSE гласил: «Ни одна женщина никогда не изъявляла серьезного желания стать членом биржи» [44]. Неофициально же «один обитатель Уолл-стрит» признался: «Дело не в запрете. Им просто не разрешают». Экономист Сильвия Портер, писавшая колонки для различных изданий, и ее либеральная единомышленница Уилма Сосс заявляли в New York Post

Notes