Тени Арканума. Касание врага

— Угу, — кивнул Рави, отпивая воду из своего стакана, его взгляд не отрывался от меня, но в нём читалось что-то новое, какое-то скрытое знание. — Кто бы мог подумать, что моя «истинная» окажется из млекопитающих…

— «Истинная»? — Я перевела изумлённый взгляд на Руби, которая уже протягивала мне руку. На тёмной коже её безымянного пальца, проступила изящная татуировка с тигриным орнаментом, извиваясь, словно живая.

Истинные пары… Эта концепция была для зоорожденных, чем-то мифическим, чем-то из древних легенд. Я не встречала таких в своей жизни, а если и слышала о таких случаях, то они были исключительно среди представителей одного рода. Найти истинного среди другого вида, из другого Кану… это было настолько невероятно, настолько немыслимо, что могло означать лишь одно: всё привычное и знакомое в жизни зоорожденных, весь наш уклад, который казался незыблемым, — непоправимо менялся. И эта мысль, наряду со всем остальным, обрушилась на меня всей своей тяжестью.

— Я пойду… — я поднялась со стула, ноги всё ещё казались ватными.

— Но, Фрида, ты ничего не съела! — Руби с тревогой посмотрела на мой поднос. — И сейчас уже поздно… Старейшая наверняка отдыхает… Сходи к ней утром, а?

— Да, да… утром, — я кивнула, но мысли мои витали где-то далеко. Взгляд упал на румяный пирожок, оставленный на столе. Не раздумывая, я схватила его и быстро отправила в рот. Желудок, казалось, ожил, приятно заурчал, и я, поспешно попрощавшись с ребятами, отправилась к выходу, почувствовав, как последние крохи силы возвращаются ко мне.

Мне нужно было срочно, до дрожи, смыть с себя всю эту пыль, грязь и, главное, мысли, которые роились в голове. Я забежала в свою комнату, схватила первые попавшиеся простые вещи – они, казалось, были пропитаны затхлостью, но сейчас это не имело значения – и бросилась прочь. Моя цель была ясна: водные Кану. Сейчас, когда уже стемнело, может быть, мне повезёт застать источник без лишних глаз, без любопытных взглядов.

Я петляла по бесчисленным коридорам, пока наконец не почувствовала в воздухе долгожданную сырость. Спуск по крутому, скользкому гроту вёл меня вниз, и вот он – оазис Арканума, большое, спокойное озеро, мирно раскинувшееся под сводами гигантской пещеры. Подводные Кану, как я знала, занимали совсем другое крыло. Сюда же приходили те, кто жаждал насладиться спокойствием водной глади, перевести дух, окунуться в освежающую прохладу. Убедившись, что я здесь совершенно одна, я быстро стянула с себя всё пыльное, грязное тряпьё и медленно, осторожно погрузилась в прохладную, обволакивающую воду. Озеро оказалось достаточно глубоким, и я, затаив дыхание, нырнула настолько, насколько могла, сжавшись в комок, словно зародыш, стремясь унять дрожь. В таком положении я надеялась услышать отклик своего сердца, но оно по-прежнему молчало, лишь глухой отголосок удушья напоминал о суетности попыток. Всплыв на поверхность, я сделала долгий, жадный вдох и поплыла к краю озера. Прислонившись спиной к холодной, влажной стене пещеры, я умыла лицо, смывая не только грязь, но и тревогу. И тогда мой взгляд упал на запястье правой руки… Тупую, ноющую боль я почувствовала ещё после пробуждения, но в суматохе и от пережитых эмоций совсем забыла осмотреться. На запястье, словно клеймо, засияло чёрное как смоль пятно. Оно не было похоже на обычный синяк, а скорее на зияющую пустоту, выжженную в самой ткани моей кожи. любопытство взяло верх, и я протянула руку, чтобы прикоснуться к его краю. Едва мои пальцы коснулись странного узора, как по всему телу пробежал болезненный разряд тока, заставляя меня отпрянуть.

— Наверное, лучше это пока… не трогать, — пронеслось в моей голове. Ощущение было странным – одновременно пугающим и завораживающим.

Выбравшись из озера, я натянула на себя чёрные брюки из непробиваемой ткани, плотно затянула корсет, который облегал мою фигуру, словно вторая кожа. Рукава моего костюма были выполнены из того же материала, надёжно скрывая необычное пятно на запястье. Наконец, я взмахнула плащом, его складки заструились, и зашнуровала сапоги, готовая снова встретить мир.

Глава 2.

Резкая, пульсирующая боль пронзила мою руку — словно кто-то раскалённый уголь прижал к запястью и держит, не отпускает, позволяет металлу вплавляться в плоть. Я резко подскочил с постели, едва не запутавшись в простынях, и злобно зашипел сквозь стиснутые зубы, пытаясь совладать с внезапным приступом. В висках застучало, перед глазами на мгновение всё поплыло алыми кругами.

На моём запястье вновь пульсировала та чёрная, рваная дыра. Проклятый след. Оставшийся после той… встречи.

Не выдержав, я вскочил с кровати и, едва не спотыкаясь о собственную же тень, отправился в умывальню. Ноги плохо слушались — словно свинцом налитые. Налив в ладонь холодной воды из кувшина, я плеснул её на обожжённую руку. Вода обожгла почти так же сильно, как боль, но хотя бы на секунду притупила это жгучее, бесконечное горение.

Пот крупными каплями выступил на моём лбу, скатился по виску, смешался с водой на запястье. Я тяжело дышал — так дышат звери, загнанные в угол, но не сдающиеся.

Поднял взгляд на своё отражение в зеркале.

Чёрные, бездонные глаза — лишённые зрачков, пустые, как ночное небо без звёзд — смотрели на меня измождённо. Под ними залегли тёмные круги, глубокие, словно трещины на древней статуе. Красные волосы, бритые по бокам, растрепались во сне, утратив тот зловещий блеск, которым гордились даже мои враги. Теперь они казались потускневшими. Выцветшими. Как старая кровь на забытом поле битвы.

Чёрные татуировки — замысловатыми узорами покрывающие моё лицо, шею, плечи, уходящие под край майки — внезапно вспыхнули фиолетовым свечением. Ярко. Пульсирующе. Словно пробудившись ото сна. А затем, спустя несколько ударов сердца, вновь затухли, оставив на коже лишь смутное, почти невидимое мерцание.

В приступе самоистязания — или отчаяния? я уже не различал — я провёл кончиками чёрных когтей по лицу. Медленно. С наслаждением. Царапая кожу до тонких белых полос, которые почти сразу наливались алым. Боль от этого была привычной, почти успокаивающей.

Мой длинный, красный хвост с острым, как бритва, концом встал дыбом, напряжённый до предела, — выражая то, что я никогда не позволил бы себе высказать словами. Внутреннюю ярость. Беспомощность. И тоскливое, дикое желание разбить что-нибудь вдребезги.

Но я сдержался.

Вышел из умывальни, завернувшись в тяжёлый шёлковый халат — тёмно-бордовый, с золотой вышивкой, подарок той, кто сейчас лежала в моей постели. Подошёл к окну.

На лакированной поверхности столика у окна сияли бокал и хрустальный графин, наполненный янтарным вином. Я налил, не глядя, — до краёв, плеснуло на руку, но я не обратил внимания.

— Мой Господин… всё в порядке? — прозвучал тихий, мелодичный голос. Сонный, но уже настороженный.

Я обернулся.

Она лежала в постели — обнажённая, не пытаясь прикрыться, потому что стыда между нами не было уже давно. Розовые длинные волосы ниспадали по сверкающей серебром коже, струились по подушке, как река цветущих вишен. Её глаза — цвета утреннего неба — смотрели на меня с беспокойством.

Я сделал большой, обжигающий глоток вина. Ощутил, как терпкая горечь растворяется на языке, как тепло разливается по горлу, уходя в грудь и заглушая на секунду ту, другую боль. И снова отвернулся к окну. За стеклом была тьма. Только редкие огни замка внизу.

— Вас что-то мучает, мой Господин? — снова её голос. Теперь ближе. Я услышал шорох простыней, тихий шелест её шагов по ковру. — Может, я смогу развеять Ваши печали?

Её руки обвились вокруг моей спины — мягко, привычно, собственнически. Пальцы скользнули по моим рёбрам, замерли на поясе халата.

— Лириэль… — проговорил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как слова вязнут на языке, как горло сжимается от желания либо закричать, либо разбить графин об стену. — Ложись спать.

— Ты в последнее время такой чужой… — её голос зазвучал тише, в нём появились нотки мольбы, которых я раньше не слышал. Или не замечал. — Азазель… я не узнаю тебя. Что занимает твои мысли?

Её пальцы пробежались по моей коже, пытаясь проникнуть под броню моего молчания. Но броня была крепкой. Слишком крепкой для ласки.

— Этот разговор начинает меня утомлять, — откровенно прорычал я. В голосе не осталось мягкости — только металл и острые края.

Я отпил последние капли вина. Поставил бокал на столик — с глухим, слишком громким в тишине стуком.

Отстранился от неё.

Ощутил, как тонкое прикосновение её рук становится невыносимым. Как кожа под её пальцами начинает гореть — не от желания, а от чужеродности.

Не оборачиваясь, я вышел из комнаты. Спешно запахивая халат, словно пытался скрыться не от холода, а от собственного отражения, которое осталось там — в зеркале, в её глазах, в пульсирующем следе на запястье.

— Господин!

Я вышел в коридор и почти столкнулся с одним из моих некрофагов.

В последнее время мне всё сложнее их контролировать. Я вкладывал все силы на поиски той девчонки — все ресурсы, всю волю, каждую свободную минуту. И мне пришлось наделить моих подопечных большим разумом, чем я планировал изначально. Слишком большим. Иногда я ловил себя на мысли, что они смотрят на меня не как на хозяина, а как на… равного.

Тёмные солдаты. Моя ожившая мёртвая гвардия. Они двигались с неестественной, завораживающей грацией — каждый шаг выверен, каждое движение плавно, как у хищника перед прыжком. Их мертвенно-бледная кожа, пронизанная тонкими фиолетовыми прожилками, казалась неожиданно крепкой — почти бронированной. А тусклый алый огонь, пылающий в глубине их пустых глазниц, служил живым напоминанием о моей печати. О той связи, что скрепляла их волю с моей — неразрывно, до самого конца, которого у них уже не было.

Искажённые черты их лиц, покрытые древними, мрачными символами, теперь не пугали даже меня — скорее, украшали их. Словно зловещие регалии, свидетельства силы, которую я в них вдохнул.

Это были не бездумные марионетки. Не те шаркающие, стонущие твари из детских страшилок. Это были разумные существа, чьи разлагающиеся, но невероятно прочные тела служили мне верным оружием. Их речи были обрывистыми, хриплыми — состояли из коротких команд и донесений, но каждое слово было полно зловещего смысла. Каждый их шаг, каждое движение — часть тщательно продуманного плана, отточенного веками существования. Плана, направленного на сокрушение врагов моего рода. На уничтожение проклятых зоорождённых.

— Нашли девчонку?! — мой голос был резким, не терпящим возражений.

Некрофаг отрицательно закивал. Его голова дёрнулась странно, неестественно — обнажив на секунду извивающуюся под бледной кожей шеи тонкую фиолетовую нить. Мой знак. Моя власть.

— Нет, Господин. Нашли Кану Рептилий, — прохрипел он. — Матерь болот.

Я замер. Кану Рептилий. Это было не то, чего я ждал. Не то, что мне было нужно. Но… возможно, это могло привести к ней. К той, чей след жёг моё запястье каждую ночь.

— Привели её в замок? — спросил я, напрягаясь. В голосе зазвучала опасная нотка — предчувствие плохих новостей.

Некрофаг снова отрицательно закивал, и на этот раз его движение было почти виноватым.

— Сильная Кану, — сказал он. — Сказала, что ожидает Вас… там. В болотах. Не пойдёт на зов.

Я злобно зарычал. Звук родился где-то глубоко в груди, прокатился по коридору, заставив ближайших некрофагов вздрогнуть и опустить взгляды. В моих жилах закипал гнев — тяжёлый, древний, почти неуправляемый.

«Ладно, — подумал я, усмиряя ярость усилием воли, которая далась с трудом. — Ладно. Если она не идёт ко мне… я приду сам».

Я тряхнул руками.

Тяжёлый шёлковый халат, отяжелевший от полуночного пота, дрогнул — и начал преобразовываться. Шёлк потемнел, стал плотнее, принял новые очертания. Алый кожаный плащ тяжело упал на плечи. Высокие чёрные ботинки с глухим стуком коснулись каменного пола. Плотные штаны, заправленные в чёрную майку, облепили тело, готовое к бою.

Я чувствовал, как сила возвращается в мышцы — вместе с гневом, вместе с жаждой действий.

— Берём дюжину наших, — приказал я, не глядя на некрофага. Голос стал спокойным — та страшная спокойность, что бывает перед бурей. — И выдвигаемся.

— Слушаюсь, Господин.

Он исчез так же бесшумно, как появился. А я остался в коридоре — один, если не считать теней по углам.

Я посмотрел на своё запястье. Чёрная дыра пульсировала в такт сердцу — моему или её? Я уже не помнил, чьё сердце билось в том проклятом ритме.

— Я найду тебя, — прошептал я в пустоту. — Чего бы это ни стоило.

За спиной, в спальне, послышался тихий всхлип. Лириэль. Я не обернулся.

Некогда было.

Болота ждали.

Путь к топким болотам, где обитала Кану Рептилий, был неблизким. Но ныне он стал намного безопаснее — по крайней мере, для меня. С тех пор, как мне удалось загнать уцелевших зоорождённых за Стену, их набеги превратились лишь в жалкие, досадные помехи. Не более тревожные, чем назойливая муха, которую отмахиваешь на ходу, даже не замедляя шага.

Впрочем, полностью избавиться от этих тварей всё ещё не удавалось. Они были живучими, как тараканы, и такими же бестолковыми. Но это были уже не смертельные угрозы, от которых холодеет в жилах. Скорее — неприятные коллизии на моём пути. Заминки. Ничто.

Чтобы добраться до логова Кану, мои некрофаги подогнали мне моё лучшее творение. О таких существах я читал в пыльных фолиантах древних манускриптов — тех самых, что хранились в самой нижней библиотеке замка, куда даже слуги боялись заходить из-за густого, почти осязаемого страха, пропитавшего стены.

Зверь, лишённый самой сути человечности. Тот, кого в стародавние времена называли «конями».

Я смог воссоздать его скелет — словно каркас для скульптуры, выверенный до последнего миллиметра. А затем обтянул его мускулами, сплетёнными из теней и скреплёнными моей волей, и грубой кожей — такой же, как у некрофагов. Бледной, с фиолетовыми прожилками, кое-где потрескавшейся, обнажающей тускло мерцающие кости.

Он дышал моей волей. Так же безоговорочно, как и мои мёртвые солдаты. У него не было страха, не было сомнений, не было той жалкой человеческой слабости, что заставляет дрожать перед неизвестностью. Только повиновение. Чистое, абсолютное.

Я нарек его «Вассалом».

Несколько томительных часов спустя мы ступили на пропитанную влагой землю топких болот.

Здесь воздух был другим — тяжёлым, влажным, он оседал на лёгких, словно кто-то вливал в горло тёплую грязь. Я оставил Вассала у подножия векового дерева — его костяная плоть выглядела чуждой, почти кощунственной среди этой унылой, гниющей зелени. Дерево вздрагивало, словно чувствуя рядом присутствие смерти, но не смело роптать.

Дальнейший путь был полон опасностей. Тропа, если её вообще можно было назвать тропой, утопала в вязкой тине и трясине. Каждый шаг мог стать последним — мягкая почва предательски уходила из-под ног, а из чёрной воды то и дело вырывались пузыри болотного газа, пахнущие тухлыми яйцами и чем-то более древним, более страшным.

Я двигался осторожно, ступая туда, куда указывали некрофаги — они чувствовали топь лучше меня, их мёртвые тела не боялись увязнуть в том, от чего живой содрогнулся бы.

— Кану дальше, — хрипло указал один из них, вытянув костлявую руку в сторону. — В большом иве.

Его фиолетовые прожилки под мертвенно-бледной кожей пульсировали в такт словам — слабо, но ритмично, словно второе сердце. Я проследил за его жестом.

Вдали, на фоне серого, выцветшего неба, чернел исполинский силуэт.

Я прикрыл рот рукой, пытаясь отгородиться от затхлого, удушливого запаха плесени и гниения, который здесь витал постоянно. Бесполезно. Он проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь самую волю — въедливый, как память о старых ранах.

Я двинулся в центр этого царства разложения.

И вот, наконец, перед нами раскинулась исполинская Ива.

Она была огромной — настолько, что я не мог охватить взглядом ни её крону, уходящую куда-то в облака, ни корни, уходящие в самое сердце болота. Её переплетённые ветви, покрытые мхом и лианами, свисали до самой земли, создавая подобие живого шатра. Они казались одновременно началом и концом этого топкого места. Его пульсирующим сердцем. Его самой жизнью.

Узкая, едва заметная каменная дорожка — выложенная кем-то очень давно, настолько давно, что камни успели врасти в землю — петляла, вела к её стволу. В массивной толще дерева зиял вход. Тёмная, манящая дверная прорезь. Ни двери, ни заслона — просто… отверстие. Словно дерево само раскрылось, впуская.

Я подошёл ближе. Коснулся края проёма — кора была тёплой. Живой. Под моими пальцами она пульсировала — медленно, сонно, как пробуждающийся зверь.

Со скрипом — не двери, скорее самого дерева — створка (а может быть, сама плоть исполинской ивы) отворилась. Я мысленно приказал некрофагам ждать снаружи. Они замерли, молчаливые, недвижимые, — десяток каменных изваяний посреди болотной грязи.

Я шагнул внутрь.

Створка захлопнулась за моей спиной.

Звук был глухим, тяжёлым — словно захлопнулась крышка гроба. И сразу же всё вокруг погрузилось в густую, почти осязаемую темноту. Она давила. Обволакивала. Лезла в глаза, в нос, в уши, лишая всех чувств, кроме одного — ледяного, пронизывающего холода.

Мороз пробрал до костей. По коже побежали мурашки — не от страха, нет, я давно разучился бояться в человеческом понимании этого слова. Скорее от осознания, что я нахожусь в месте, которое живёт по своим законам. И эти законы мне не подвластны.

— Эм… привет? — мой голос прозвучал глухо, неуверенно. Слишком громко для этой тишины, слишком чужеродно.

В ответ — лишь тягостная тишина. Словно кто-то затаил дыхание. Словно само болото замерло, прислушиваясь.

Я развернул руку ладонью вверх и щёлкнул пальцами. Призвал огонь.

Сноп пляшущих языков пламени вырвался из моей ладони — яркий, обжигающий, живой. Он осветил комнату, выхватывая из тьмы предметы и рисуя на стенах жутковатые, изломанные тени.

Я огляделся.

С потёртого, покрытого пятнами сырости потолка свисала густая паутина. Клочьями, длинными седыми прядями, словно волосы древней старухи. Вдоль стен тянулись ряды пыльных склянок и бутылок — разных форм, разных размеров, наполненных субстанциями неизвестного происхождения. В одной что-то зеленоватое мерцало собственным светом. В другой — булькала густая, чёрная жидкость. В третьей — плавал странный, похожий на зародыш, бесформенный комок.

Стол, массивный и тёмный, был завален ворохом пыльных бумаг, высохших трав, засохших кореньев и ещё множества предметов, назначение которых мне было неизвестно. Какой-то амулет. Засохшая лапа небольшого зверька. Кинжал с изогнутым лезвием и навершием в виде змеиной головы.

Всё это покрывал слой пыли такой толщины, что казалось — здесь не убирались десятилетиями. Или веками.

Огонь в моей руке начал угасать — я не хотел тратить силы попусту. Наконец, мой взгляд упал на тяжёлый бронзовый подсвечник, стоявший на краю стола. Внутри него догорал огарок свечи, оплывший белым воском до самого основания.

Я взял подсвечник. Поднёс к огню в своей ладони. Свеча зажглась — робко, неуверенно, но её тёплый, колеблющийся свет наконец-то рассеял мрак, позволив мне оглядеться по-настоящему.

За столом виднелся дверной проём, завешанный деревянными бусинами — старыми, почерневшими от времени и влаги, нанизанными на тонкие кожаные шнурки. За этой импровизированной дверью послышались тихие, шаркающие шаги.

Кто-то шёл.

Бусины зазвенели — сухо, неприятно, столкнувшись друг с другом, словно маленькие костяшки счётов, отсчитывающие чьи-то последние минуты. Завеса раздвинулась сама собой — или её отодвинула невидимая рука — и в комнату медленно вошла фигура.

Старая. Седая. Скрученная, как высохший корень, выдернутый из болотной трясины.

Время и, возможно, другие, более тёмные силы, сыграли с Кану Рептилий свою жестокую роль. Некогда прочная, как броня крокодила, кожа обвисла, потеряв былую эластичность. Тусклый зелёный цвет выцвел до серо-болотного оттенка — такого же унылого, как и само это место. Глубокие морщины избороздили лицо, превратив его в подобие старой, растрескавшейся земли.

Она опиралась на суковатую палку, выточенную из такого старого дерева, что на ней уже не осталось ни коры, ни единого живого места. Просто кость. Древесная кость.

Она подняла на меня свои глаза.

Вертикальные. Жёлтые. С узкими, как щели, зрачками.

В них, казалось, отражалась вся мудрость и вся скорбь этого топкого места. Вся его древняя, неторопливая злоба. И что-то ещё. Что-то, что мне совсем не понравилось.

— А-а-а… — протянула Кану вальяжно, и в этом протяжном звуке слышалась смесь древнего любопытства и неоспоримой, ничем не прикрытой силы. — Сам Азазель, хозяин некрофагов, повелитель мёртвых легионов, посетил меня… в моей скромной обители. Какая честь.

Она усмехнулась — одними уголками тонких, почти невидимых губ. В этой усмешке не было ни страха, ни подобострастия.

Медленно — так движется вековая черепаха, или крокодил, греющийся на солнце, — она подошла к ветхому, но внушительному креслу. Оно скрипнуло под её весом, но не жалобно — скорее приветственно, как старый друг, узнавший хозяина. Кану опустилась в него, и дерево застонало, принимая знакомую тяжесть.

Из кармана своего тускло-зелёного одеяния — когда-то, возможно, роскошного, а теперь выцветшего до цвета болотной тины — она извлекла курительную трубку. Длинную, изогнутую, вырезанную из кости какого-то крупного зверя. Глазницами в мундштук были вставлены два крошечных янтаря.

Она ловко прикурила её от пламени моей свечи — не протягивая трубку, а просто поднеся её к огню и втянув воздух. Угольки внутри заплясали, и комнату наполнил густой, терпкий запах — что-то между болотными травами и древней, выветренной магией.

Густое кольцо дыма, искусно выпущенное в воздух, медленно поплыло к потолку, растворяясь в паутине. Оно стало её первым ответом — многозначительным, как молчание.

Затем Кану жестом — указала мне на кушетку напротив своего стола. Обтянутую когда-то тёмной тканью, а теперь — покрытую пятнами неизвестного происхождения и мхом, проросшим прямо сквозь обивку.

Я завороженно смотрел на эту картину. В ней было что-то гипнотическое — в этом сочетании древности, увядания и той странной, почти пугающей грации, с которой Кану двигалась в своём царстве гниения.

Я не сразу смог прийти в себя.

Наконец, я удобно уселся напротив. Широко расставил ноги, закинул одну на другую — поза, призванная продемонстрировать уверенность, которой я на самом деле не чувствовал. Пальцы сложил в замысловатый «домик», уперев локти в подлокотники кушетки. Приготовился к беседе.

— Знаешь меня? — спросил я, вглядываясь в её жёлтые, вертикальные глаза. Мне нужно было понять, насколько глубоко мои деяния проникли в этот забытый уголок мира. Знает ли она только имя — или всё, от начала до конца?

— Кто ж тебя не знает… — очередное дымное кольцо, идеально ровное, растворяющееся в воздухе, прежде чем достичь моего лица. — Уничтожил добрые две трети зарождённых своими мертвяками. Выжег целые анклавы. Сжёг дотла три города, которые стояли по тысяче лет. И теперь… теперь ты пришёл ко мне.

Она затянулась снова, и дым пополз из её ноздрей, как пар из ноздрей спящего дракона.

Моё тело мгновенно напряглось. Внутри что-то щёлкнуло — предохранитель, удерживающий ярость, лопнул. Я подался вперёд, не в силах сдержать праведный гнев, годами копившийся в моей груди.

— А ты спрашивала себя — почему? — мой голос зазвучал низко, почти рычаще. — Ты хоть раз задумывалась, почему мёртвые армии пошли на ваш род?! Это вы, пресмыкающиеся, первые начали! Не угодил вам, видите ли, великий народ Каина! Чем мы вам помешали? Тем, что жили? Дышали? Существовали?!

Я видел, как на скулах Кану дёрнулась мышца — единственный признак того, что мои слова задели её. Но она молчала. И это молчание было хуже любых возражений.

— Вы просто устроили бойню! — продолжил я, чувствуя, как голос срывается на крик, но уже не в силах остановиться. — Охоту на нас! Как на диких зверей! И всё это — под предводительством вашей возлюбленной Старейшины Арии! Она начала эту войну! Она отдала приказ! А мы лишь защищались. Но виноваты, конечно, мы, да? Потому что выжили. Потому что посмели дать сдачи.

Я замолчал. Тяжело дышал, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Пальцы впились в подлокотники кушетки.

Кану выдержала паузу. Медленно, очень медленно выпустила очередное дымное кольцо — оно проплыло между нами, как граница, как напоминание о том, кто здесь на самом деле задаёт тон.

— Ты пришёл обсудить со мной войну? — спросила она, ничуть не изменив тона. Её голос оставался ровным, спокойным, словно мои слова были лишь фоновым шумом — шорохом дождя за окном или треском веток в остывающем костре.